Текст книги "Адаптация"
![](/books_files/covers/thumbs_240/adaptaciya-75943.jpg)
Автор книги: Валерий Былинский
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 41 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
Мир поймает и поджарит
Так мы познакомились. Оказалось, что Сид действительно живет неподалеку, в одном из староарбатских переулков. Когда мы подъехали к его дому, он расплатился с водителем и предложил заглянуть к нему, как он выразился, «в офис на чашку кубинского мате с ромом». Я не возражал, в пустоту своей съемной квартиры возвращаться не хотелось.
Квартира Сида была на втором этаже и напоминала художественную студию: большая гостиная с барной и одновременно кухонной стойкой, длинный коридор и три отдельные комнаты. Над арочным входом в гостиную висела снятая, вероятно, с двери какого-то реального делового заведения, табличка с надписью большими серебристыми буквами: «Офис». Позже, когда я спросил его, почему он здесь ее повесил, Сид пояснил: «Да девки знакомые достали, что это, мол, я всегда домой еду, а они в это время по делам куда-то спешат, в офисы или на встречи. Вот я и стал говорить, что тоже еду в офис. Чтобы не врать, табличку здесь повесил. Теперь не придерешься: офис, он ведь и в тундре офис…»
В «Офисе» стояли три мягких гигантских кресла и пара плетеных кресел-качалок. Посередине – низкий сервировочный столик на колесиках. На стенах висели большие застекленные черно-белые фотографические пейзажи Старой Гаваны, парижских кафе, портреты Джима Моррисона, Далиды, Годара, Ромэна Гари, Джин Сиберг. «Моя мать их любит», – коротко сказал Сид. «А ты?» – поинтересовался я. «Я тоже, но как-то не так».
– Посмотри, – пояснил он, указывая на фотографии, – они в нимбе каком-то, словно подретушированы, такие вдохновенные, даже Моррисон с печатью романтика на челе. Мать так их видит. А я бы для контраста повесил здесь протопопа Аваккума и Башлачева, их невозможно отретушировать. Но они здесь не приживутся.
– Ты знаешь Башлачева? – удивился я, имея в виду, конечно, песни.
– Знаю, – кивнул Сид. – Отец меня брал однажды совсем маленького на квартирник, он там пел.
– Когда это было?
– Году в восемьдесят седьмом.
– А в восемьдесят восьмом он выпрыгнул из окна, – сказал я.
– Да, – кивнул Сид, – у отца тогда случился первый приступ депрессняка.
– У тебя есть его песни?
– Есть. Но я их давно не слушаю, потому что сразу начинаю плакать, – ответил Сид так незатейливо искренне, что я ему легко поверил.
Удобно рассевшись в креслах – я в огромном и неподвижном, он в качалке – мы стали пить мате и курить сигары «кохиба», которыми, как сказал Сид, снабжает его нынешний любовник матери, осевший в Москве кубинец Сиро. Выпили мы и граммов по сто темного рома «Habana Club». Сид рассказал, что обитает в этой престижной квартире в центре города благодаря матери, которая, как он выразился, «пожертвовала для ребенка своей праздной жизнью»: ушла в начале девяностых прошлого века из переводчиц иностранной литературы в косметологи, когда их бросил отец и стало не хватать денег. Мать Сида организовала свою фирму и заработала за шесть лет работы на две квартиры в центре Москвы. Вторую, двухкомнатную, в районе Баррикадной, Марина, – Сид часто называл свою мать по имени, – сдает сейчас каким-то иностранным бизнесменам за полторы тысячи долларов в месяц, а сама живет за городом.
– Вот так я и живу на этом свете, – улыбаясь лишь глазами, рассказывал Сид. – Доучиваюсь в РГГУ, английский и испанский языки, на ниве капитализма пахать не собираюсь. Стал бы реальным хиппи – но, к сожалению, сегодня не шестидесятые. Съездил как-то на Гоа – там одни наркоманы из среднего класса, косящие под хиппи, но не хиппи. Ну, иппи еще есть – социальные хиппи, тоже не то. В идеале хочу стать бессмертным и жить в Раю, но пока что живу здесь на деньги матери. Ей нравится, что я читаю книги и думаю над смыслом жизни. Ваши родители, если не ошибаюсь, тоже не особенно напрягались при Брежневе, чтобы обеспечить семью? И вы, их дети, могли, как греческие философы, предаваться праздности, чтобы совершенствовать свои души и умы. Без праздности мир давно бы превратился в стаю собак, которые загрызли бы друг друга…
Так говорил Сид. Его замечание о сущности моего поколения было второй (после Башлачева) зацепкой, почему меня удивил и заинтересовал этот человек. Нас ведь всегда влечет к людям, которые хотя бы немного нас понимают.
В тот день я собирался пробыть в квартире Сида не больше часа, а вышло, что досидел до ночи. Мы говорили на разные темы так же, наверное, непринужденно и свободно, как занимались бы сексом два прекрасно знающих и влюбленных друг в друга любовника: когда любая поза, любой эксперимент, любое действие или бездействие оцениваются легко, дружелюбно и тут же находят отклик. Мы говорили о староверах, Эпикуре, Гомере, инках, Колумбе, о богах египтян, римлянах, византийцах, «Поэтике» Аристотеля, американских протестантах, Шпенглере, Ницше, Марксе, Ленине, рок-группах шестидесятых и современной музыке, о Достоевском, Уэльбеке, Кафке, Алане Прайсе и Томе Уэйтсе, о философии Отто Вейненгера, о книге Гитлера «Майн кампф», о войне в Югославии и в Ираке и о том, как белух в Северном море ловят белые медведи – Сид сравнивал этот способ охоты с жизнью в человеческом обществе. Когда я уже собрался уходить, он стал показывать мне в одной из соседних комнат свою библиотеку, где на стенах были прилеплены скотчем или приколоты кнопками листки бумаги с разными любопытными надписями. Например: «Нельзя делать святых из отбросов». И подпись внизу: Генрих Мюллер.
– Это какой Мюллер? – спросил я, – писатель? Я помню только Генри Миллера…»
– Нет, это шеф нацистского гестапо, – ответил Сид. – В конце войны он сбежал из Берлина в Швейцарию. Позже его взяли на работу американские спецслужбы. В одной из бесед с агентом ЦРУ, который обвинил Мюллера в том, что нацисты презирали святость прав человека, Мюллер сказал, что они, наци, уничтожали неполноценных людей, отбросы общества. «Да вы погрузите всех этих цыган, бомжей, бродяг, бездельников, которые не умеют и не хотят вливаться в мировую культуру, на несколько пароходов и отправьте в вашу Америку, – сказал Мюллер цэрэушнику, – дайте им все ваши права и посадите на главные должности в ваших высотных офисах. И через месяц все ваши офисы завоняются и зашевелятся от вшей, а ваши биржи и рынки ценных бумаг рухнут. Не стоит делать святых из отбросов», – вот что он сказал.
Беседа с Сидом, во время которой мы дважды выходили из квартиры на улицу в поисках рома и закуски (не нашли кубинский ром и купили ямайский), затянулась до глубокой ночи. Он рассказывал, совершенно не напрягаясь, о своей жизни, о том, как его мать, Марина, в семнадцать лет в маленьком городке под Мелитополем родила его от заезжего студента донецкой консерватории, как через пять лет она увезла сына в Москву, где уже жил его отец, который выступал в симфонических оркестрах, а мать устроилась работать в журнал «Иностранная литература» переводчицей. А потом началась перестройка, страна развалилась, отец перестал зарабатывать в оркестре, пытался играть в ресторанах, в уличных переходах – но у него ничего не получалось, мать тоже зарабатывала копейки, их семья нищенствовала, и однажды отец, которого звали Игорь, исчез, оставив записку, что просит его простить и не искать, что он не умер, жив – но уезжает туда, где его никогда не найти. Марина все же пробовала разыскать мужа – но безрезультатно.
Я тоже немного рассказал Сиду о своей жизни. О том, что был женат, что занимаюсь сейчас шоу-продукцией на ТВ, что работу свою не люблю, но не знаю, чем бы мог зарабатывать еще, что живу, как живется. О том, что пишу «Адаптацию», не сказал. Родственной душе сообщить про «Адаптацию» труднее, чем симпатичной девчонке в ялтинской гостинице «Ореанда». Я сказал еще, что зашел в этот день в кинотеатр «Кодак», потому что от меня ушла девушка и мне просто хотелось убить время. На что Сид ответил, что, по его мнению, время убивать опасно, потому что убийцы времени наказываются разными сроками тюремного жизненного заключения, или в особо тяжких случаях – если человек убивает особенно драгоценное время, данное ему для осуществления своего предназначения, – такого преступника могут и казнить. «Как?» – поинтересовался я. «Например, усреднят, – ответил Сид, – обрубят все лишнее, что высовывается наружу, духовно колесуют – и ты станешь окончательно средним: не высоким и не низким, не большим, не маленьким, не горячим и не холодным». «Средним, – сказал я, – middle class». Сид кивнул. И сообщил, что отправился в этот день в «Кодак-Киномир» как в свое обычное странствие по миру – в данном случае, по Москве. Такие бездумные, интуитивные путешествия: куда кривая или прямая выведет – и были главными главами его живого романа, который он писал наяву. «Когда же ты закончишь свой роман?» – поинтересовался я. «Не знаю, может, со смертью, – подумав, ответил Сид, – а может, после женитьбы и появления детей. Я думаю, что когда-нибудь я все-таки женюсь, потому что с возрастом дух человека слабеет и одиночество становится его личным врагом, которого надо побеждать. Знаешь, мне кажется, что мир – это огромный китайский повар с раскаленной сковородой; мы летим мимо, а он ловит нас по одному на эту сковороду и жарит живыми. Кому-то удается пролететь мимо, кому-то нет». – «Вот интересно, – удивился я, – почему же повар китайский?» «Не знаю, – ответил Сид, – может, потому что китайцы все на свете едят. Молодость кончится, рай не наступит, мир поймает меня на сковородку, Саша, поджарит, сделает глазунью с беконом и сожрет».
– Почему же ты думаешь, что мир все-таки поджарит тебя? – спросил я. – Потому что все бунтари рано или поздно становились усредненными буржуа?
– Это факт, – пожал он плечами.
– Факт, – подтвердил я, – но есть альтернатива. Во-первых, можно пойти по пути Че Гевары и отдать концы молодым. Во-вторых, стать седым романтичным чудиком, над которым будут посмеиваться. И в-третьих, можно прославиться в какой-нибудь творческой профессии – хотя, пожалуй, это слабое утешение.
– Слабое, – согласился Сид, – потому что должно быть что-то еще.
– Еще – что?
– Знаешь, это не так уж плохо, перестать бунтовать, – сказал Сид, опустив голову и глядя на свои шевелящиеся в носках пальцы ног (в одном его носке была дырка, протертая ногтем большого пальца), – если только… если только соблюдать одно условие, главное условие, которое стоит дороже всех этих отстойных путей.
– Какое же?
– Без этого условия мир был и останется гнилым отстойником.
– Какое условие, Сид?
– Полагаю, что любить, – сказал Сид, совсем опустив голову.
– Любить, – повторил я и внутренне улыбнулся.
– Понимаешь, – серьезно сказал Сид, – я пишу дипломную работу о трансформации этого чувства, ведь там, в любви, по моим расчетам, кое-что изменилось за последние полвека… ну ладно, на эту тему у меня тумены мыслей вертятся, но я их не собрал еще воедино и поэтому не буду говорить. Знаешь, у меня одна тайна есть, о которой я тебе пока не скажу, она очень странная, эта тайна, скорее то, для чего я сам являюсь тайной… но об этом лучше потом.
Женщина в конце
В конце концов я все-таки распрощался с ним – хотя Сид предлагал остаться, говоря, что ночами все равно не спит, систематизирует свои и чужие мысли, набрасывает эскизы глав своего живого романа, а с интересными собеседниками ему в кайф общаться хоть сутками, и я могу остаться до утра или поспать в другой комнате. Но я поблагодарил его, оставил свой номер телефона и вышел на освещенный фонарями темный пустой Старый Арбат.
Было часа три ночи, подмораживало. Слева, на втором этаже желтого здания я увидел за окнами вспыхивающие цветные огни и подрагивающие тени людей. Над входом висела табличка: «Рюмочная у Гоголя». Я бездумно поднялся по деревянной лестнице, вошел в гудящий пьяными голосами зал. Решил, что выпью рюмку рома и все – усталости не было, возвращаться в пустое жилье по-прежнему не хотелось. Снял куртку, положил ее на стул возле незанятого стола. Рядом со мной сразу же возникла из темноты совершенно пьяная, а может, и под кайфом, высокая девица лет тридцати. Она была стройна и длинноволоса, с дымным взглядом прищуренных глаз. Девица схватила меня за руку и потащила танцевать в центр танцпола, где стала сильно прижиматься лобком к моим гениталиям, при этом как-то по-арлекински, словно на дворе стояли авангардные годы двадцатого века, закатывала глаза и бормотала какие-то стихи – кажется, собственного сочинения. А мне было призрачно и легко после освежающих бесед с Сидом, кубинского рома, мате, кохибы. Я стал уже забывать красивую и временами добрую ко мне Инну, с которой мы прожили вместе полгода и которая всерьез собиралась стать моей женой. Когда мы расставались, Инна, сидя, как школьница со сложенными руками за столом, говорила с мучительной болью в глазах: «Я ведь всерьез, ставила на тебя Саша, всерьез. Я даже написала своему англичанину по Интернету, что встретила и полюбила тебя. Я ставила на тебя – но ты подвел, я ошиблась…»
Сейчас, танцуя под медленную музыку «Нирваны» рядом с пьяным и гибким, похожим на осьминога телом неизвестной мне женщины, я воочию представил лошадиные бега, трибуны, Инну среди зрителей и себя в упряжи, бьющего по песчаной дорожке ногой – белозубого, сильного, гордого. Старт! Лошади-люди рванули с места. Нет, думал я, танцуя с ползающей по мне, благоухающей вином женщиной, которая облапила меня, как головоногое морского собрата, – нет, мне не хватало сегодня чего-то еще, последнего, влажно-чувственного, может быть, даже подводного, с выбросами чернильной спермы – секса с этой морепродуктной женщиной. Но что-то останавливало меня – я понимал, что девица трется о меня своим телом не потому, что действительно меня хочет, а потому, что искусственно, из-за какого-то личного хаоса развернула свою душу к миру задницей и отчаянным враньем пытается себя от чего-то личного излечить.
Это ее внутреннее вранье клокотало в ее теле, с которым я танцевал, я чувствовал эту неправду даже сквозь длинное, облегающее фигуру платье. Когда мы вернулись к столику, мои ощущения подтвердили две возникшие из темноты фигуры ее подруг. Обе девушки были в верхней одежде и одна из них держала в руках третье пальто.
– Молодой человек, нам нужно ее от вас забрать, – представительно, как стюардесса, протараторила одна из них.
– Конечно… – я сделал шаг в сторону, но рука моей спутницы тут же вцепилась в мою кисть. Девица плюхнулась на стул и потащила меня следом – я вынужден был опуститься на соседний стул.
– Наташа, вставай, одевайся, нам надо ехать, – старательно-пьяно выговорила вторая подруга и тронула ее за плечо.
– Отстаньте от меня! – грубо бросила Наташа, резко сбрасывая ее руку с плеча и отпуская мою. – Я остаюсь, ясно?
– Молодой человек, вы должны отпустить ее, – со стюардесским акцентом уважительно обратилась ко мне ее первая подруга с пальто в руках.
– Я ее не держу, пардон, дамы, – сказал я. Затем встал и быстро ушел в темноту мимо танцующих людей. Возле барной стойки я заказал порцию текилы с лимоном. Поставил рюмку рядом и, сидя на высоком табурете, достал сигарету. Но внезапно прохладное осминожье тело ткнулось в меня сзади, крепкие щупальца обвили со спины. Я обернулся и заглянул ей в глаза: они были пьяными и умными одновременно, и совершенно чужими: с каким-то маниакальным упорством эта женщина продолжала видеть во мне того, кем я не был даже в прошлых рождениях.
Вскоре из темноты выплыли и обе ее подруги. Я взял с барной стойки свою рюмку текилы и мы вчетвером вернулись к столику. Я усадил Наташу на стул. Она взяла из моих рук рюмку с текилой и опрокинула себе в рот.
– Сядь! – сипло приказала она мне, указывая пальцем на стул рядом. Меня развозило от смеха и алкоголя, и я сел.
– Что дальше? – спросил я. Но она уже смотрела хмуро и брезгливо куда-то в сторону.
Подруги с пальто в руках колыхались рядом. Мы были на дне, и люди-водоросли, извиваясь, росли из дощатого пола.
– Молодой человек, можно вас все-таки на минутку? – произнесла наконец одна из них, стюардесса.
Я встал. Наташа, кажется, этого не заметила – в решительно-гордом трансе она с расширенными глазами смотрела в танцующую толпу. Казалось, она гипнотизировала ее. Или сходила с ума.
Играла «Нирвана». Курт Кобейн был мертв, а голос его жил. Мы отошли со стюардессой метра на три от столика.
– Понимаете, молодой человек, – горячо, с легкой примесью вежливости, сказала стюардесса, – у Наташи прекрасный муж, он хороший семьянин, и ребенок у них есть маленький, но что-то в семье не ладится, такое бывает, понимаете? Она позвонила сегодня нам, своим подругам, попросила встретиться, излила душу. Мы придумали, что у меня день рождения, чтобы вытащить ее из дома. Но у Наташки крышу сносит, такое бывает с ней, очень редко, но бывает, понимаете? Теперь она напилась, домой ехать не хочет. Но у нее ведь и ребенок маленький есть… Она такая, если ее переклинит, то все! Но нам тоже необходимо ехать, у нас ведь тоже семьи, поэтому мы оставляем Наташу на вас.
– На меня? – кажется, я даже икнул.
– Как вы не понимаете, – укоризненно сказала подруга, – Наташка если не захочет чего, то ее краном подъемным не сдвинешь! Ну, на кого же еще ее здесь оставлять? Обещайте, что с ней ничего не случится, и вы отправите ее домой на такси.
Я кивнул и сказал: «Обещаю».
Кажется, ничего другого мне не оставалось. Но, пожалуй, Наташиной подруге этой вынужденной жертвенности было мало.
– Как вас зовут? – строго спросила она.
– Александр.
– Хорошо, Саша. Значит, мы запомнили, что оставили ее здесь с вами, Саша. Какой ваш номер мобильного?
– Это еще зачем? Чтобы после того, как я ее изнасилую, вы меня нашли?
– Шутки неуместны, – сказала, глядя мне в глаза, подруга.
– Ладно, берите, я вам верю… – она быстро впихнула мне в руки Наташино пальто, качнувшись, подняла голову и отправилась к выходу.
Я подошел к сидящей за столиком Наташе. Она сильно ссутулилась и, подпирая руками голову, смотрела, покусывая изнутри губы, в стол. Я положил на соседний стул ее пальто. Было ощущение, что она меня не помнит.
– Может быть, кофе? – сказал я.
Она не обращала на меня внимания.
Уйти?
Я сел напротив нее.
– Наташа, – сказал, глядя ей в лицо.
Она подняла на меня мутноватый взгляд, в котором мелькнуло тоскливое недовольство.
– Ты кто это?
– Я, – сказал я.
– А… ну да… – Наташа отвела взгляд, взглянула на потолок с мелькающими на нем цветными бликами и затем, брезгливо искривившись, произнесла глухим голосом:
– Пошли отсюда, Я.
Она дала себя вдеть в пальто, сняла со спинки стула сумочку и прижала ее к себе локтем. Мы спустились по деревянной лестнице – при этом она цепко держалась за меня рукой, но не как за мужчину, а как за ходячий поручень.
На Арбате лежал первый снег. Все вокруг было засыпано белоснежными искрящимися снежинками, а навстречу, в лучах фонаря, летели из темного неба белые мохнатые хлопья. Я вспомнил детскую сказку, которую читала мне на ночь бабушка: «Белые мухи летят, белые мухи кружат…» Странное сравнение снега с мухами – но почему-то совсем не противное. Действительно, если представить, что на свете существуют белые-белые мухи, мухи-альбиносы – то они сразу перестают быть неприятными.
– Здорово, снег первый, – сказал я Наташе.
Она молчала, на лице ее застыла гримаса неприятной мысли. Мы прошли мимо дома Сида – в окнах его квартиры горел свет. Чуть дальше, насколько я помнил, можно было выйти на площадку, где обычно стояли такси.
– Куда мы? – мрачно и как-то нездорово решительно спросила она.
– На остановку такси, Наташа. Там ты сядешь в машину и поедешь домой
– А… – сказала она, будто что-то вспомнив. Прищуренными глазами она смотрела прямо перед собой и шла очень грациозно, легко и спокойно. Я только сейчас как следует рассмотрел ее чуть удлиненное лицо, крупные губы, вьющиеся каштановые волосы, шею, осанку. Она была достаточно красива, эта женщина. Но глаза и мрачное выражение губ у нее были недобрыми.
После дома Сида мы миновали еще несколько зданий.
Наташа внезапно остановилась и, сжав мой локоть, дернула его вниз, как бы тоже заставляя остановиться. Я подчинился. Она быстро шагнула вперед, сильно стукнув каблуком об асфальт, развернулась ко мне, взяла обеими руками меня за голову, притянула к себе и поцеловала. Ее губы, как осминожьи присоски, облепили мои и жаркими рывками втянули в себя. Ее правая рука опустилась вниз и накрыла – как это делает мужчина с женской грудью – растопыренной пятерней мои гениталии. Наташа сильно задышала и пробормотала что-то вроде: «хочу тебя», эти слова сплелись с хриплым урчанием. Мне показалось, она взмыла как ракета вверх – и уже оттуда, из космоса, яростно бросилась на меня. Земля из космоса ведь несколько иная, как известно. Может быть, более прекрасная.
И я подчинился. Я понял, что она сознательно сходит с ума и не стал ей мешать. Тем более что руки ее, мявшие меня, словно тесто, стали просто руками женщины, которую мое мужское тело начало жутко хотеть. Я задрал ей пальто вместе с платьем, дернул вниз колготки – они затрещали – и впился рукой в ее ягодицы: огромные, необъятные, словно два слепленных из теста земных шара. Прижимая ее к себе, склеенный с ней поцелуем, ее рукой на моем органе и своей на ее земных шарах, – я потащил ее, отталкиваясь одной ногой от асфальта, как во время быстрой езды на роликах, куда-то в сторону, в темноту. Как только мы оказались в коричневой темноте каменного забора, я вновь еще сильнее рванул ей платье, сдернул до колен колготки и погрузился двумя пальцами в мякоть ее влагалища, похожую на шероховатую, склизкую внутренность абрикоса. Она застонала, шире расставила ноги и начала с закрытыми глазами оседать. Мои пальцы поневоле выскользнули из нее. Влажной, сразу похолодевшей на воздухе рукой я стал расстегивать на джинсах ремень. Наташа сидела передо мной на корточках, разбросав в стороны колени, и расстегивала мне молнию на джинсах – я помогал ей. Она сразу же захватила вывалившийся наружу пенис своим большим горячим ртом. Поймала его, как ловит лягушка порхающую добычу. Натянула губы на него, как удав заглатывает лягушку. В нижней части моего живота возникло и начало подогреваться, бурлить озеро, поползло гейзером по кровеносным сосудам вверх, в голову, ошпарило мозги, кончики ушей, ребра. Мне казалось, мы находимся под водой, в горячем океане возле кипящего лавой вулкана. Вдруг вулкан взорвался – и горячая, липкая лава выломила дыру у меня между ног, рванула наружу. Я сжимал в кулаках ее волосы, которые, как водоросли, удерживали меня на плаву – иначе бы меня унесло. Поток спермы толчками выходил из меня, словно нескончаемый живой мост – и вливался в нее. Она жадно, закрыв глаза, глотала его, как кошка лакает воду из лужи в палящий полдень. Мост долго не кончался. Затем, как радуга, он стал меркнуть, утончаться и наконец иссяк, исчез. Наташа продолжала еще некоторое время с закрытыми глазами вылизывать губами остатки моста – до тех пор, пока я не взял ее руками за голову и не стал осторожно отрывать от себя. Она встала. С задумчивыми расширенными глазами, в которых плясали отблески огня – как в лампочке, которая искрит и гаснет, – она расстегнула свою сумочку, – у меня мелькнула дикая мысль, что она хочет со мной расплатиться, – и достала упаковку бумажных салфеток. Обтерев салфеткой губы, Наташа скомкала ее и бросила в темноту. Затем, держа свою сумку за ремень – так, что она почти касалась земли, медленно пошла вперед. Я пошел с ней рядом. Мы не смотрели друг на друга. Внезапно она произнесла нарастающим голосом – так, словно разговаривала сама с собой:
– Сука, сука, оттрахал меня, трахнул в рот. Пусти, ладно… я хочу домой, к Андрюше.
Кто это, – подумал я, – сын или муж?
Я разбудил сонного таксиста, побарабанив пальцами по стеклу машины. Он открыл дверь и спросил куда ехать.
– В Кунцево, – трезвым и злым голосом бросила Наташа, садясь на заднее сиденье.
– Пятьсот, – сказал таксист.
Наташа кивнула.
– Деньги есть? – спросил я, доставая свой бумажник. Она искоса глянула на меня и еще злее, чем говорила «в Кунцево», рассмеялась и отвернулась.
Последнее что я помню: пока таксист прогревал мотор, в ее глазах, глядящих прямо перед собой, были боль и четкое, внятное сожаление. Целые миры сожалений, потерь, предчувствий, обид вились и сталкивались в ее глазах. Потом, видимо случайно, она заметила свое отражение в автомобильном зеркале – и тут же выражение ее лица изменилось. Наташа полезла в сумочку, щелкнула замком, достала пудреницу, открыла ее и с сосредоточенным видом стала приводить себя в порядок. Теперь в ее темных, похожих на перламутровые пуговицы глазах не осталось и тени воспоминания о только что случившемся: о сталкивающихся и разбивающихся мирах.
В этот момент машина тронулась с места.
Я посмотрел, как такси вырулило на освещенный проспект. И затем, сунув руки в карманы куртки, тоже вышел на освещенный фонарями тротуар и пошел вдоль дороги, подставляя прищуренные глаза летящим навстречу пушистым искристым снежинкам.
«Белые мухи…» – снова вспомнил я.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?