Текст книги "Адаптация"
![](/books_files/covers/thumbs_240/adaptaciya-75943.jpg)
Автор книги: Валерий Былинский
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 41 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
Песня группы «сид баррет воскрес» «хорошая жизнь»
На уши – плеер с музоном,
Вперед, в супермаркет «Хорошая жизнь»!
В ушах пляшет дорзовский римейк:
Ты знаешь, что день разрушается ночью,
А ночь разрушается днем,
Прорвемся на сторону дня,
Прорвемся на сторону солнца.
Мы не желаем знать ночи,
Прорвемся, прорвемся, прорвемся!..
Но на пороге «Хорошей жизни»
Строгий фейс-контроль, пацаны,
Важны не только ваша одежда и счет на кредитке,
Но и ваши взгляды на жизнь.
На уши – плеер с музоном,
Вперед, в супермаркет «Хорошая жизнь»!
Мы не желаем знать ночи,
Прорвемся на сторону солнца,
Прорвемся, прорвемся, прорвемся!..
Часть вторая
Погружение
У нас нет другой планеты, на которую мы могли бы переехать.
Фидель Кастро
Последний день тридцати семи
Человеку всегда нужно многое – но это часто оказывается таким немногим. Бывает, что ощущение многого рассеивается как дым или оказывается слишком мелким. И тебе уже кажется, что на большее ты не способен, что у тебя нет на это ни времени, ни сил.
Что нужно мне?
Я не мог это точно понять – сейчас, в моем подступающем конце серебряного десятилетия. Почему я называю десятилетие от тридцати до сорока серебряным? Потому что десятилетие человеческой жизни от двадцати до тридцати принято называть золотым. Следующим должно быть серебряное. Потом, после сорока, бронзовое. Под старость – медное. И перед смертью, наконец, каменное? А что, если – морское? Хотелось бы.
Очень хочется, несмотря на все библейские тексты, чтобы жизнь наша появилась из воды. Что-то очень чистое есть в океане, – совсем не то, что в черной гниющей земле или в желтом песке пустыни. Сначала – околоплодные воды матери, а в конце – соскальзывание в прозрачную влажную толщину, как во время морских похорон. Все правильно – путь туда, откуда прибыл.
Что мне нужно сейчас, а? Если бы я получил, как мечталось последние годы, любовь, – что дала бы мне эта любовь? Сомневаюсь, что я бы ожил. Что дала бы мне эта любовь сегодня, когда лица людей начали вдруг стареть? Да, именно к сорока все и происходит. До этого пребываешь в блаженной дымке, когда конечность мира кажется фантастикой, угрожающей многим, но не тебе, твоим родственникам и друзьям. А потом – внезапно: месяц, полгода, год – и ты начинаешь видеть тех, кого время никогда прежде не меняло, резко постаревшими. Стареют актеры, чьи фильмы ты смотрел, стареют руководители государств, стареют мать, отец, братья. Стареют подруги и жены друзей. Стареют твои бывшие любимые девчонки. Даже дети их слишком быстро начинают расти и меняться – тоже, по сути, стареть. И ты сам, глянув однажды в зеркало, замечаешь, что тихо сдвинулся и пошел в сторону смерти. Страна вечной молодости, озвученная на ТВ и впечатанная в глянцевые журналы, кончилась. Вопящие, танцующие энергичные массы остались по одну сторону, а ты – по другую.
Приехав пару лет назад в свой родной город, я увидел в продуктовом магазине очень старую и плохо одетую женщину – и внезапно, со смущающей душу тревогой опознал в ней нашу школьную «железную леди», учительницу физики, неизменно ставившую мне тройки. Забыл, как ее звали… Помню лишь, как крепко обхватывала она меня в школьном классе во время диктовок заданий по физике своей стальной, подчиняющей себе волей, грозной походкой, своим сухим, с хрипотцой, голосом и неседеющим лицом древнеримской матроны, словно срисованной с репродукций учебников истории. А сейчас, в продуктовом магазине начала XXI века, моя грозная физичка сморщилась, сплюснулась, лицо ее искромсали морщины, и лишь глаза смотрели на мир отстраненно и задумчиво-жестко – по этим глазам я и узнал ее, несмотря на то, что и их выражение тоже постарело.
Я проснулся. Была тихая оранжевая вечерняя тишина.
Третий египетский день. Третий день с утра я ходил на пляж, купался в прохладной и тяжелой от соли воде, писал в тени «Адаптацию». Часа в три возвращался в отель и ложился спать. Женщина-чайка появлялась на пирсе после обеда, но я так и не решился к ней подойти.
Однажды я съездил в центр Хургады, но орущая толпа торговцев быстро вытолкнула меня назад. Поэтому желтые египетские вечера я просиживал в каком-нибудь ближайшем кафе. Пару раз по инерции пытался познакомиться с какими-то девчонками. Но при малейшем проблеске банальности или пошлости в словах моих собеседниц на меня сразу накатывала волна равнодушия. Даже секса не хотелось – настолько неприятно было понимание того, что я должен терпеть этих женщин лишь только для временного обладания их телами, и все. Такого раньше со мной не было. Любой мужчина при знакомстве с женщиной подсознательно чувствует в ней либо свою будущую жену, либо временную любовницу. Я, похоже, не желал особенно ни того ни другого.
Неужели мир, который прежде меня сильно и спокойно радовал, до такой степени изменился? Я не верю, что до такой степени я сам изменился, не верю. Конечно, такую мысль высказал бы на приеме какой-нибудь среднеклассовый психотерапевт в ухоженном московском кабинете. Измени внутри самого себя отношение к внешним обстоятельствам, и все станет великолепно, – участливо сказал бы он мне. Белые помирятся с большевиками, нацисты с евреями, евреи – с газовыми печами.
Но если всегда менять свое отношение к меняющемуся миру, а не пытаться сохранить свое собственное мнение о нем, то зачем тогда научные и культурные открытия, Коперники, Ван Гоги, Толстые? Они не нужны, потому что в любом открытии или книге всегда необходимо идти в поход против общепринятого…
«Но ты же не Ван Гог и не Коперник», – усмехнется знакомой толерантной усмешкой психотерапевт.
И вот здесь бы хорошо, очень неплохо заехать в морду этому успешному психотерапевту, выбить хуком снизу вверх несколько его дорогих, чрезмерно белых металлокерамических зубов, а затем крикнуть этой бездарной сволочи – лучше, нет, не крикнуть, а тихо сказать, нагнувшись над ним, четко и внятно – что именно из-за таких, как он, внушивших себе и внушающим другим, что жизнь элементарна и проживать ее надо тоже элементарно, что именно из-за них и гасится тот божественный огонь, что горит с рождения в каждом из нас, что именно из-за такой вот психотерапевтической сволочной идеологии глупеют и превращаются в медуз наши души в наших солнечных сплетениях.
Но никто никому в рожу, конечно, не заедет. Страх показаться сумасшедшим инфантильным ребенком – не позволит, нет. Ты заплатишь ему, психотерапевту, неплохие деньги за его идиотский прием и уйдешь, взяв рецепт на покупку каких-нибудь цветных таблеток в аптеке. Жизнь примитивна, господа – она ярка и полезна, как десяток плавающих в последождевой луже червяков. Есть, спать, сношаться, искать пищу, добывать ее, снова сношаться, снова есть, снова добывать еду и снова спать. Все. Пока какой-нибудь херувим сапогом от фирмы «Экко» не раздавит в этой луже парочку из вас. Или небесное колесо от фирмы «Мишлен» с ревом не переедет все лужу вместе со всеми вашими жизнями разом. Такова уж реальность. Прими ее как есть, приспособься.
Адаптируйся.
Полюби то, что отвратительно, посмейся тому, что не смешно, стань добрым к тому, что агрессивно, равнодушным к тому, что несправедливо. Одно из психотерапевтических упражнений: стоя перед зеркалом каждый день, улыбаться и весело говорить себе, что ты сильный, влиятельный, удачливый, красивый, умный. А потом идти на улицу, в мир. Навязывание своему лицу улыбки рано или поздно изменит настроение твоей осьминожьей души, и она тоже начнет по утрам улыбаться – как бы станет по утрам зубы чистить, как и ты.
Адаптируйся.
Мой коридорный копт Эни удивил меня за эти дни. Однажды он тихо постучался в номер, и когда я открыл, несколько смущенно спросил, не налью ли я ему виски. У него было хмуро-жалостливое лицо, в руке он держал маленький стеклянный стаканчик. Когда Эни выпил грамм сорок «Джеймесон», лицо его засветилось сознанием глубочайшего счастья. Я даже ему позавидовал, вспомнив, как когда-то в глубоком детстве попробовал впервые привезенную из Москвы пепси-колу и тоже примерно так же был счастлив.
Зря я ему, конечно, налил. Здешний мир не ведает деликатности. На следующий день, рано утром, Эни вновь постучался и уже панибратски спросил виски, но я ему отказал, скривив гримасу и промямлив нечто вроде: «No, I am very busy». Странная форма отказа, правда? К вечеру, вернувшись с пляжа, я обнаружил, что содержимое бутылки «Джеймесон» немного уменьшилось. Было неизвестно, использовал ли при этом Эни свой стаканчик или прикладывался к бутылке губами. Я вылил остатки виски в раковину, а бутылку выбросил в мусорное ведро.
Было шесть вечера. Я встал, принял душ, побрился. Спустившись в холл, спросил ужин. Мечтательно улыбчивый Муххамед мягким жестом пригласил меня сесть за стол, сам вышел из-за стойки и скрылся в двери возле лестницы. Я сидел и смотрел вправо, на стену за колонной, где висели трое часов. На одних было показано время в Берлине, на вторых в Каире, на третьих – в Москве.
Муххамед принес на подносе ужин – тонкие темные лепешки, политый коричневым соусом рис, тарелку с длинными кусками тушеного мяса, два персика и киви на блюдце. «Сок или пиво?» – спросил он. «Стелла», – сказал я. Муххамед вытащил из стоящего возле стойки холодильника бутылку пива, изящно, – было видно, что ему нравится вести себя вот так, – наполнил пивом стакан и изящно поставил рядом бутылку.
Я начал есть, и он отошел, грустно улыбаясь, если мы встречались глазами. Над стойкой работал телевизор – там шли арабские музыкальные фильмы, по театральности напоминающие индийские, и Муххамед с меланхоличной завороженностью, подперев рукой щеку, смотрел на экран. Была в Муххамеде какая-то гуттаперчевая пластичность и тихая, даже почти интеллигентная задумчивость. И в то же время не хватало в нем, как мне казалось, чего-то настоящего. Еда была под стать Муххамеду: без изысков вкуса, но если запивать ее светлым холодным пивом, неплохо и сытно.
Поев, я подошел к стойке, расплатился за пиво и оставил Муххамеду три фунта чаевых. Он улыбчиво поблагодарил. Я спросил, давно ли он работает в этом отеле.
– Год, – ответил Муххамед, – прошел курсы для служащих отелей и приехал в Хургаду из маленькой деревни под Каиром.
– Ну и как?
– Здесь другая жизнь: цивилизация, деньги, – с доверительной улыбкой сказал он. – Конечно, в пятизвездочном отеле больше чаевых, но все же неплохо. И девушки кругом очень красивые…
Он поинтересовался, чем я занимаюсь в Москве и сколько зарабатываю.
Сейчас ничем, ответил я, а раньше получал на телевидении полторы тысячи долларов в месяц. Иногда больше.
Муххамед улыбчиво посочувствовал:
– Мало, наверное? У вас такая дорогая страна, я видел по телевизору. Мне нравится Россия.
– Чем? – спросил я.
– Тут ваши девушки русские в отеле есть, – сказал Муххамед с выражением меланхоличного счастья на лице, – ты познакомился с ними?
– Нет, они не захотели знакомиться.
– Это нехорошо, – печально покачал головой Муххамед. – Они и со мной не хотят знакомиться. Плохо без женщины. У вас, людей с Запада, обычно все с девушками, у нас – нет…
Он произносил английское слово «girl» протяжно-мечтательно, закатывая глаза: «ги-и-ирл».
– А у тебя есть девушка, Муххамед?
– Есть. Она живет в моем родном селе под Каиром. Но мы не можем с ней пожениться. Это очень трудно в Египте, у меня мало денег для свадьбы.
Я вышел на крыльцо отеля. Закурил. От асфальта под ногами поднималось тепло. Мимо проходила компания иностранцев с рюкзаками. Слева, у подвального магазинчика сувениров, где горел свет, стоял усатый Эни – он курил и негромко, отрывисто оглядываясь, говорил о чем-то с арабом, сидящим на раскладном стульчике.
– О, май френд! – увидев меня, заулыбался Эни. – Как дела?
Я кивнул ему в ответ и приветственно поднял руку, но Эни уже отвернулся и продолжил свой разговор с человеком на стульчике.
Когда Эни проходил мимо, я спросил, не знает ли он, где в Хургаде ближайший ночной клуб, где продают алкоголь и собираются туристы.
– О, знаю, знаю, конечно, – быстро заговорил Эни, оглядываясь, – подожди здесь, я сейчас переоденусь и мы пойдем…
Он уже вошел в гостиницу, когда я сказал ему вслед:
– Эни?
– Да?
– Ты пойдешь со мной?
– Ну да, друг, конечно. Покажу тебе лучший клуб.
– Но… я могу пойти один… – сказал я.
– Нет, нет проблем, друг, – весело улыбался Эни, – я пойду с тобой, и ты купишь мне одно только пиво. Или маленький виски. Но пиво дешевле для тебя. Подожди, я сейчас, всего минута…
И он ушел.
Чем-то все это напоминало жизнь «по понятиям», когда любое обращение к кому-то сразу подразумевает возникновение определенных обязательств. Почему я сразу не дал понять, что не нуждаюсь в его обществе?
Выбросив окурок, я спустился по ступенькам и пошел по улице в отель «Саунд Бич». Как было написано в проспекте компании «Пирамида‑тур», в холле этого отеля каждый день в восемь вечера появляется менеджер по работе с туристами, некий Али, с которым можно решить все вопросы, в том числе и по поводу экскурсий.
Уличные торговцы и хозяева магазинчиков приставали ко мне уже не так бодро – многие заканчивали трудовой день и запирали лавки. Зато микроавтобусы чаще, чем днем, визжали тормозами в десяти сантиметрах от моего плеча. Из окон высовывались орущие головы: «Эй, друг, поехали! Куда надо? Хелле! Хелле!» Звуки автомобильных клаксонов прорезали тишину, словно вспышки фейерверков. Я не отзывался и молча шел дальше. Но автобусы настырно ехали рядом и вопили свое звенящее «Хелле?! Хелле?! Хелле?!» – кажется, водители всерьез полагали, что с помощью хамской настойчивости заставят меня сдаться.
В отеле «Саунд Бич» сидели в креслах и расхаживали по холлу в основном русские, среди них я заметил двух девчонок из Перми, с которыми в первый день пытался познакомиться на пляже. Они сидели в креслах, эффектно показывая загорелые ноги и курили тонкие сигареты. Одна из них – кажется, Света, – подняв подбородок, крутила напряженно головой, кого-то высматривая среди входящих в отель. Мы встретились с ней глазами – и оба с одинаковым равнодушием сделали вид, что незнакомы. Одиноких симпатичных девушек не было – все с мужчинами или с детьми.
Я курил, листал лежащие на столике проспекты дайвинг-туров, путешествий по Нилу, в Луксор, в Александрию. Прошло более получаса. Девушки из Перми докурили по третьей сигарете, никого не дождались и со скучающе-недовольными лицами встали в очередь к стеклянному окошку обменного пункта, за которым египтянин с пухлым темным лицом обменивал доллары на фунты. Когда девушки проходили мимо, я услышал обрывок их разговора: «Сами поедем… Сколько менять, Свет, баксов пятьдесят хватит?» Рядом со мной в соседнем кресле сидела в изящной позе балерины с чрезвычайно выпрямленной спиной девушка в синих брюках и в белой рубашке с длинными рукавами. Судя по всему, она была менеджером турфирмы – рядом, на столике, лежали проспекты и стояла пластиковая табличка с логотипом туристической компании.
Я спросил у девушки, не знает ли она Али.
– Али в Египте каждый третий, – улыбнулась она – Но если у вас сказано, что он приходит в восемь, значит, он может прийти и в девять. В Египте вообще нормально опаздывать.
Рядом с отелем было кафе под зеленым бархатным навесом. Я сел за столик, заказал бутылку пива, не спеша ее выпил, покуривая.
Подошедший официант с улыбкой собрался было снова наполнить мой стакан. Я сказал, чтобы принесли счет. Официант с мелькнувшей гримасой презрения лениво отошел. Счет долго не несли. Уже было девять. На лицах обслуживающего персонала в Хургаде, как на лице ребенка, легко можно прочитать все истинные их мысли, они даже и не пытаются их скрыть. Улыбки на этих лицах тоже отличаются от натянуто-резиновых улыбок западных людей какой-то своей тотальной искренностью. Но эта искренность, как и улыбчивая западная поддельность, тоже вызывала отторжение, – потому что являла собой простодушное желание побыстрее выманить у тебя деньги.
В половине десятого, по шуму и движению возле стойки, я догадался, что Али появился. Это был плотный улыбчивый египтянин, почти без акцента говоривший по-русски. Я дождался, пока он пообщался с большинством туристов и подошел к нему.
– Здравствуйте, – подняв брови и широко улыбаясь, словно старому знакомому, пожал мне руку Али. – Как отдыхается?
– Спасибо, нормально. Я хочу заказать экскурсию.
– Первый раз в Египте?
– Да.
Али, жизнерадостно вздыхая, засуетился, достал папку с туристическими проспектами. Мы сели за один из столиков в холле. Не опуская удивленно-грустных бровей, Али зачитал стоимости всех имеющихся туров. Я спросил, когда ближайшая поездка к пирамидам в Гизу.
– Этой ночью поедете? – спросил Али.
Я кивнул.
– Вы один? – спросил он.
– Да.
– О-хо-хо, – вздохнул Али, – одному плохо. Девушки или жены, что, совсем нет?
Я сообщил, что разошелся с женой и приехал в Египет отдыхать. Легче соврать – так все становится свободней. Али с сочувственной улыбкой закивал, заговорил о женщинах, о том, какие они изменчивые существа. Сообщил, что учился в Москве и помнит, какие у нас красивые девушки. И у него самого жена русская.
Получив деньги, Али выдал мне чек, сказал, что в три ночи за мной заедет автобус и посоветовал попросить портье меня разбудить. Я спросил, куда можно пойти в Хургаде ночью. Али жизнерадостно назвал несколько клубов и сообщил входные цены. «Кстати, здесь, в отеле, тоже есть ночная дискотека, бесплатная».
Он пожал мне руку и пожелал приятного отдыха.
Планета солнечного сплетения
Завтра у меня день рождения. Тридцать восемь лет. А сегодня пока тридцать семь. Интересно, кто бы позвонил мне завтра, будь у меня мобильный? В груди, чуть выше живота, что-то толкнулось, и поплыло вверх, несильно сжимая внутренности. Похоже, это был толчок элементарной жалости к себе.
Почему чувства страха, тоски, восторга, и вообще многие переживания, рождаются именно в этом месте, почти что в солнечном сплетении? Меняется ток крови в сосудах, идущих к сердцу? Или там сидит человеческая душа, заведующая сжатием и несжатием сосудов и нашим душевным состоянием? Я представил, как эта душа выглядит: вероятно, она похожа на маленькую светло-желтую, круглую и с короткими туманными отростками по краям, как у медузы, космическую планету. Такая единственная, медленно вращающаяся по кругу маленькая планета Солнечного сплетения… Я читал где-то, что когда в матке женщины зарождается человеческий эмбрион, то сначала появляется сердце, а потом уже к нему прирастает все остальное.
Может, позвонить из автомата Анне и сказать, что я здесь, в Египте, тем самым напомнив, что завтра постарею на год?
Странные эти праздники у людей – дни рождения. Дни легального, концентрированного внимания к собственной личности. Ты привыкаешь к этому с детства, тебе это нравится, потому что дает комфортное ощущение неодиночества. Анна всегда помнила мой день рождения. Она бы позвонила. А я ее… сейчас вспомню… да, вот. Хотя могу и перепутать на день-другой. Из двоих всегда кто-то один более внимателен и отзывчив. Закон противоположностей, блин.
В отеле «Саунд Бич», как и говорил мне Али, работала дискотека. Я вошел в темноту танцевального зала. Там гремел какой-то странный шлягер: смесь рок-н-ролла с арабским текстом и вплетенной вязью восточных припевов. Было темно, кто-то из посетителей сидел, другие танцевали. Я занял один из свободных столиков. Сразу подскочил гибкий, едва удерживающийся на месте от танцевальных телодвижений официант.
«Вы один?!» – громко проорал он мне.
«Один!» – крикнул я в ответ по-русски. Мне не повезло, понимаешь, родиться вдвоем с кем-то, втроем, вчетвером. Поэтому я один. Понимаешь? О-дин!
«Тогда вам сюда…» – подрагивая и не переставая улыбаться, официант указал мне на стойку возле бара.
Я сел на высокий кожаный табурет со спинкой. Полистал меню и заказал виски со льдом. Затем, обернувшись, стал разглядывать посетителей. В основном все с семьями. Большинство русских. Полные женщины и мужчины скачут под музыку. Иногда танцующие женщины взвизгивают. В толпе мелькают длинные, гибкие тела египетских танцоров-аниматоров. Их руки, высоко воздетые над пышными прическами и покрытыми блестками платьев телами, походят на упругие щупальца осьминогов. Странно, что в роли аниматоров выступают не девушки, а парни.
Время от времени некоторые пляшущие женщины с радостными воплями падали прямо в руки аниматоров, и те их ловили. Один раз оба свалились на пол: дородная женщина в коротком блестящем платье и обвившие ее щупальца-руки танцора. Араб с трудом поднял свою смеющуюся спутницу, повел ее к столику, усадил. Рядом, тяжело дыша и обмахиваясь ладонями, опустились несколько ее подруг. Только сейчас я заметил, что в зале много женщин в возрасте за сорок – а с ними весело разговаривают, смеются о чем-то стройные и смуглые молодые египтяне.
Мне налили странного вкуса виски по цене хорошего ирландского. Я выпил сразу, одним махом. Улыбающийся бармен вновь снял с полки бутылку «Уокера».
Я положительно качнул головой.
Включили свет.
Я выпил. Полуобернувшись, смотрел в зал. Там был перерыв. Все сидели за столиками, оживленно разговаривая между собой.
– Ой, ну уморил… уморил… – вытирая салфеткой пот с покрытых блестками щек, с задыхающейся улыбкой говорила краснолицая блондинка сидящему напротив молодому смуглому парню, – жарко, слышь! Воды принеси. Во-ды! Дамы пить хотят, слышишь? Эй, как там тебя?
Минут через пятнадцать, когда вновь брызнула музыка и визжащие осьминожьи танцы вспыхнули с новой силой, я вышел из отеля на улицу.
Муххамед встретил меня улыбкой. Я вяло спросил, как протекает его жизнь. Он блаженно закрыл глаза:
– Летаю…
– Да?
– Водка…
– Водка?
– О да. Эни достал немного водки, и я выпил, – он показал пальцами, – вот столько. И теперь я полетел, полетел…
На его лице было написано безоблачное счастье.
Из двери возле стойки бара высунулся Эни. Увидев меня, он быстро восторженно заговорил:
– О, друг, где же ты был? Я так ждал тебя!
Я пожал плечами:
– Very busy.
Эни, не прекращая улыбаться, закуривая на ходу, проскочил мимо и исчез в желтой темноте выхода из отеля.
– Разбуди меня, пожалуйста, Муххамед, – попросил я. – В три ночи за мной придет автобус, я еду к пирамидам.
– О, небесные пирамиды… – блаженно сказал Муххамед, это очень хорошо, просто великолепно. У тебя есть подруга, друг?
– В Москве осталась, – сказал я.
– И у меня в Каире. Чтобы жениться, у нас нужно большой калям платить. Не заплатишь – семьи нет. Знаешь, тут опять две ги-ирл из России приехали, два часа назад, они пошли на дискотеку в «Саунд Бич». Ты видел их? Вам не надо калям платить, вам хорошо. А мне хочется улететь к своей любимой.
– Калям везде платят, – сказал я, – только у вас это делается официально. Разбудить не забудешь?
– О, не беспокойся, – мечтательно заверил Муххамед. – Я ведь в душе европеец, Саша, – настоящий пунктуальный, толерантный европеец, я люблю всех, русских, девушек, американцев…
– И евреев? – спросил я.
Но он не понял моего английского, или сделал вид, что не понял.
– Ну ладно, спокойной ночи… – усмехнувшись, я стал подниматься по лестнице.
Казалось, едва я заснул, как раздался телефонный звонок. Это был Муххамед:
– Пора, Саша, пирамиды… – сказал он почтительным, грустно-пьяным голосом.
– Да, спасибо, встаю…
Муххамеда за стойкой не было. Заспанный портье вынес мне коробку с сухим завтраком.
На улице сидел на ступеньках араб в белом халате и в наброшенной сверху кожаной куртке, он безразлично посмотрел в мою сторону и отвернулся.
Бесшумно подкатил автобус с затемненными окнами.
Выглянувший из дверей смуглый, интеллигентного вида человек в очках взял мой чек, свидетельствующий об уплате за экскурсию. Я опустился в кресло рядом с дремлющей женщиной. Надел на уши наушники плеера, включил «Джетро Талл». Звук флейты стал медленно приближаться по улицам ночных средневековых городов. Внизу, в середине тела, в районе солнечного сплетения стало тепло и покойно. Планета-душа, кажется, уснула. Чувствуя, что сон все плотнее окутывает и меня, я нажал на плеере кнопку «стоп».
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?