Текст книги "Адаптация"
![](/books_files/covers/thumbs_240/adaptaciya-75943.jpg)
Автор книги: Валерий Былинский
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 41 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
Я убрал руки из-под нее. Недовольно морща лоб, Рыба-шар начала сдуваться и, набирая скорость, быстро растворилась в прозрачной воде.
К подружкам из Перми возвращаться не хотелось. Но необходимо было забрать свой рюкзак на шезлонге, где лежали деньги, сигареты и CD-плеер с дисками.
Вернувшись на пляж, я увидел, что обе девчонки вошли в воду. Тем лучше. Я подошел к своему креслу, взял рюкзак. В этот момент в рюкзаке, глубоко внутри, зазвонил мобильный телефон.
Я вначале даже опешил – совсем забыл про мобильник. Но он трезвонил переливчатой мелодией Моцарта. Я порылся в рюкзаке и вытащил свой серо-белый старенький «Сименс А52» с вечно умирающей батареей. На дисплее был высвечен номер Шумакова. Секунду поколебавшись, я нажал на кнопку с нарисованной на ней зеленой трубкой.
– Алле, Саш! – раздался знакомый голос. – Я в туннеле еду, сейчас связь пропадет. Съемки начинаются завтра, предварительно в двенадцать. Ланских просит снять сразу все программы на месяц вперед, он в Швейцарию уезжает. Слушай, перезвони Регине, она тебе сама все…
Связь оборвалась.
Я стоял и смотрел на телефон в своей руке. Похоже, объяснять что-либо было бессмысленно. Я был в Египте, съемки начинаются завтра. Выходит, я сделал свой микроскопический выбор: полз, полз червяк и решил храбро отползти в сторону.
Телефон снова зазвонил.
Взглянул на дисплей: Регина.
– Алло…
– Саша, добрый вечер. Я не поздно?
– Да нет… Хотя, в общем, да, – сказал я.
– Я не знаю, звонил ли вам Игорь. Завтра срочные съемки…
– Да, звонил. Я не приду.
– Ну так вот, начало не в двенадцать, а в одиннадцать. Что?
– Меня не будет, Регина Павловна. Я в Египте.
– В «Ритме»? (Так называлась наша монтажная на улице Галушкина возле ВДНХ). Что вы там делаете? Да нет, не сейчас, Саша, съемки начнутся завтра, нужно срочно подготовить хотя бы примерный сценарий и подводки на тему…
Я еще в конце монолога мчащегося в «Ниссане» по туннелю Шумакова начал рыть ногой в горячем песке ямку. В сущности, ничего героического, как и трагического не происходило – я терял довольно денежную работу и немного подставлял свою компанию. Но замену мне, если постараются, найдут быстро – на ТВ долгоиграющих гениев не бывает. Жаль, что с деньгами теперь будет трудно. Особенно, когда я вернусь в Москву – сбережений хватит на месяц, два…
Слушая длинные рассуждения Регины Павловны, я бросил «Сименс» в ямку, придавил его носком ноги, а второй ногой быстро засыпал его песком сверху и утрамбовал. Постоял, прислушался – тишина.
Когда я уже собрался, забросив рюкзак за плечо, уходить, телефон вновь зазвенел. Вероятно, в момент похорон несколько песчинок под тяжестью моей ноги надавили на одну из кнопок. И теперь было странно и как-то глупо слушать, как под землей тихо тренькает мелодия Моцарта.
Я возвратился на пирс.
Возле полуразрушенной балюстрады я нашел пустое кресло, развернул его к горизонту, сел и стал смотреть на море. Прохладный ветер с легким запахом йода дул в лицо. Неподалеку, на краю пирса, на полиуретановом коврике лежала высокая женщина примерно моих лет и что-то писала ручкой в большой тетради. Я вытащил пачку «Голуаз», закурил. Смотрел на море и на женщину. Она писала, а в перерывах поднимала голову, щурилась, сдвигала с волос на глаза большие солнечные очки и смотрела на море. Время от времени она доставала сигарету и выкуривала ее. Я тоже курил и смотрел на море. Потом я надел на уши наушники, вставил в плеер диск «The Doors» и стал, глядя на легкие волны, слушать песню «Strange days». Мое желание взять обратный билет, возникшее после прогулки сквозь строй торговцев и усилившееся после разговора с девчонками, улетучивалось. Все-таки наедине с природой здесь было вполне неплохо. Я вспомнил слова Гуча о том, что если найдется место, где захочется умереть, то там и нужно жить. Что-то в этом есть, в этой мысли. Если бы не существовал чистилищный аэропорт Хургады, унылый отель «Мирамар», эти бегущие толпами навязчивые торговцы – то здесь, в этом кусочке спокойного мира с пишущей женщиной и плавающей неподалеку Рыбой-шар можно было бы жить и умереть. Или наоборот. Хорошо, что есть рыбы, которые молчат и светятся нереально чудесными красками. Хорошо, что есть море, удивительно прекрасное по сравнению с безжизненной желтой землей на берегу. Хорошо, что есть эта спокойная женщина, как большая сильная чайка на каменном пирсе.
Было в ней что-то материнское, в этой женщине. Русская, испанка, немка? Похожа на иностранку. Мне хотелось принести сюда тетрадь, сидеть в этом кресле на берегу и тоже писать свой роман. Но было отвратительно думать, что придется возвращаться в отель сквозь строй уличных торговцев.
И все же я встал. Прошел мимо загорающих под пальмой девчонок из Перми, к которым уже подсели два чеха и угощали их пивом. Вошел в прохладное фойе отеля «Саунд Бич», спросил у портье, где находится ближайший магазин канцелярских принадлежностей, в котором я смогу купить тетрадь. Портье долго не мог понять, чего я хочу, потом заулыбался, подскочил к другому служителю, что-то ему сказал и тот сразу куда-то убежал. «Вэйт, Вэйт», – с улыбкой успокаивал меня портье.
Я сказал себе: это просто Египет, он такой, ну что тут сделаешь? Или ты хочешь сейчас же улететь отсюда, или сесть рядом с женщиной-чайкой и писать свой роман. А в перерывах слушать «Дорз», «Джетро Талл», погружаться с маской и трубкой в воду, смотреть на молчаливых рыб, медленно заплывающих в свои коралловые своды и арки и выплывающих из них. И писать. Сидеть в кресле на берегу старого пирса – и писать. Неужели это плохо? Я дождался служителя, который пришел, важно держа тетрадку под мышкой. У него был такой вид, словно я попросил его достать немного снега – и он достал. Понятно, что сейчас будет. «Пять фунтов», – объявил портье. Я не стал торговаться и вытащил из кошелька бумажку в пять фунтов. Тут портье, немного нахмурившись, быстро произнес: «Сэвен». – «Почему семь?» – удивился я. Он стал что-то важно объяснять, что какая-то иная тетрадь, может, и стоила пять фунтов, а вот эта, что у него в руках, лучше по всем параметрам и поэтому стоит семь. Я дал ему семь фунтов.
Девчонки играли с чехами в карты. Смеялись над чем-то. Вряд ли они слышали Моцарта из-под песка – если звонки в телефоне все еще продолжались. Я подумал, что для простоты общения часто лучше плохо понимать язык того, с кем беседуешь – чтобы не нырять в его душу и не разочаровываться. Увидев меня, Света с насмешливой улыбкой сощурилась, выпятила губы и вновь повернулась к собеседнику.
Я вышел на пирс. Женщина-чайка по-прежнему что-то писала в своей тетради.
Я сел в кресло, открыл свою. И стал описывать все, что появлялось в моем воображении, весь тот мир, что возникал, вспыхивал и обретал трепещущую, вибрирующую плоть. Вначале это был лишь темный неясный хаос, как и положено при очередном создании нового мира. Потом возникла какая-то твердь. Позже в серой темноте вспыхнул неяркий свет. Наконец, зашевелились, стали подниматься, вырастать и двигаться живые существа, люди, животные, деревья, дома, трава, ветки, машины, птицы, мысли. Взошли солнце, звезды, луна. И поплыли рыбы. Да, там была глава про молчаливую, но вдруг заговорившую Рыбу-шар, которую поймал приехавший из северной страны ныряльщик, подержал ее в своих руках и выпустил. Вот что из этого вышло.
Разговор с Рыбой-шар
– Привет, – сказала Рыба-шар, глядя мимо пловца усталыми темно-синими глазами.
– Привет, – сказал он, держа ее невесомое колючее тело в руках. – Ты что, говоришь?
– А что, не слышно? – без улыбки усмехнулась рыба и выпустила изо рта тонкую струйку воды. – Слушать будешь?
– Буду, – чуть помедлив, ответил он. И тут же уточнил: – А что?
– То, чего ты никогда не услышишь, если не захочешь… – Рыба пожевала своими большими потрескавшимися губами, словно мяла челюстями жевательную резинку. – А захочешь ты вряд ли, потому что подавляющее большинство людей на этой планете, которую нужно бы назвать Море, а не Земля, слышат что-либо важное только тогда, когда их берут за шиворот или всаживают в сердце кол. Когда начинаются войны, когда умирает кто-то из близких. Вы разбираетесь в телефонных тарифах, – добавила с безразличным сожалением Рыба-шар, – но не в смысле своего короткого существования.
– Постой! – перебил пловец. – Но ведь я…
– Ну да, – кисло улыбнулась Рыба-шар, – ты роман строчишь. Про то, что Бог за пивной стойкой сидит. – Рыба-шар сплюнула изо рта кашицу из перетертых кораллов и растянула свои толстые губы в иронической ухмылке, обнажая кости, больше похожие не на зубы, а на расплющенный клюв попугая. – Это профанация. Ясно?
– Это мое человеческое представление! – с жаром возразил ныряльщик. – Я имею право видеть вещи такими, какими они мне представляются в данный момент! Кто верит в Бога по-христиански – представляет его христианским, кто по-буддистски – Буддой, папуасы – папуасом. Я тоже верю в него по своему… и не… не потому что я так хочу, или из гордыни там, а потому что мне так верится, ясно? – Ныряльщик сорвался на фальцет и смутился, но чувствовал, что уже не может остановиться. – Если он, как считается, создал нас по образу своему и подобию, а мы оказались таким дерьмом, то почему он не похож на нас, а? Почему не может махнуть на все рукой, как это часто делаем мы, люди, бросить семью, детей, работу, разочароваться и спиться? Почему? У меня нет сейчас, в данный момент, другого представления, кроме как этого! Мне хреново было, тускло, я чувствовал, что все величественное, значительное, все высокое в этом мире куда-то похерилось – вот и представилась эта картинка, как он сидит там у себя, на небесех…
Рыба-шар с безразличным сожалением взглянула на ныряльщика, издав такой звук, словно высасывает крошки пищи, застрявшие между зубами.
– Да… тяжелый случай. Ну, я поплыла.
Она шевельнула плавниками и начала сдуваться.
– Эй, ты куда? – с пересохшим ртом воскликнул он.
– Как куда? – обернулась рыба. – Домой. А ты дуй в свой удивительно прекрасный новостной мир и продолжай кайфовать от того, что какая-нибудь английская королева пукнет на том конце земного шара, а тебе передадут по телевизору этот запах.
– Этот прекрасный новостной мир создал не я, – сказал ныряльщик, насупившись, – а твой Бог.
– Уже мой? – усмехнулась рыба. – Знаешь, если ты отказался от своего отца и решил, что родился не из семени, а, скажем, из бараньего уха, – от этого твой родитель не растворится в воздухе.
– У нас, у людей, – упрямо буркнул ныряльщик, – отцы бросают детей. Исчезают, умирают…
– Человеческое, слишком человеческое, – покривила губы Рыба-шар, – всегда немного животное. Не путай с божественным, человек!
– Зачем же тогда мне разум сюда впихнули, – ныряльщик ударил себя по макушке костяшками пальцев, – если я не могу думать о том, что там может быть в вашем божественном?!
– Думать – можешь. Заключения делать – дано не каждому.
– А другие? Другим дано? Книги, трактаты пишут, церкви строят, иконы рисуют, детишкам цепляют на спину картонные крылья, чтобы те изображали ангелочков… Что, ангелы на самом деле так выглядят?
– Если такие представления делают их добрее, даже если они глупеют при этом – что ж, вполне неплохо.
– Ложь – неплохо?
– Есть иллюзии, а есть ложь.
– Мой бухающий Бог – ложь?
– Иллюзия, но дерьмовая. Ты же сам ноешь, что люди разрушили великое, смешали его с ничтожным. Отсюда и твоя ненависть к среднему классу.
– А ты, – взъярился ныряльщик, – ты разве не соображаешь, что все эти божки на облачках, все эти детишки с крылышками – это и есть среднее, тепленькое представление о Боге?!
– Есть еще одна истина, о которой ты забываешь. Среднее всегда сползает либо в плюс, либо в минус. А ты заранее презираешь любое среднее. Бог с пушистой бородкой – все-таки ползет к плюсу. А твой Бог за стойкой – к минусу. Лучше бы ты вообще ни во что не верил, придурок.
Рыба-шар отвернулась и взмахнула плавниками.
– Подожди! – воскликнул ныряльщик, удерживая ее руками. – Подожди… – добавил он тише. – Понимаешь…
– Ну? – Рыба-шар с презрительной миной смотрела на него снизу вверх.
– Дело в том, что… понимаешь… если бы мне кто-то раз и навсегда привел доказательство, что Он есть… или… или хотя бы был, то есть создал все это… то я бы, наверное… Нет, не то… Мне было бы легче жить.
– То, что я сейчас с тобой говорю, – не доказательство?
– Нет.
– Что, часто встречал говорящих рыб?
– Нет, но… Наверное, хоть камень заговори сейчас, я сначала удивлюсь, а потом… Потом… у меня такое ощущение, что кто-то сразу выступит по телевизору и объяснит, что так и так, некоторые камни, оказываются, говорят. Нет, мне по-другому надо – почувствовать, ощутить, что ли…
– Веселенькое дело. – Рыба-шар вновь выплеснула изо рта струю воды и скривилась. – Значит, хочешь услышать… то есть почувствовать?
– Да.
– Слушай.
Доказательство № 1
Как-то к французскому ученому Блезу Паскалю, известному, несмотря на занятия наукой, своей религиозностью, пришли в гости его атеистических взглядов друзья. Они поужинали с хозяином, выпили вина и стали по обыкновению спорить о том, как мог быть создан мир. Приятели Паскаля сходились в том, что жизнь возникла из случайного взрыва в Космосе, когда огромное количество газовой пыли вдруг перемешалось так, что возникла сначала Земля, а потом уже и микроорганизмы, моря, леса, животные, человек. Хозяин дома отмалчивался, не хотел спорить. Он предложил гостям кофе, чай, сигары и партию в бридж; для этого вся компания перешла в соседнюю комнату. Там на подставке стоял граненый хрустальный шар – сувенир в виде глобуса, изготовленный в России на уральском заводе и подаренный Паскалю во время его визита в Петербург.
«Откуда у тебя такое чудо, Блез?» – спросил Паскаля один из гостей, восхищенно разглядывая сверкающий в свете свечной люстры хрустальный шар. «Так, сам возник», – ответил ученый, усаживаясь в кресло с сигарой во рту. «Как возник?» – не понял гость. «Ну, шел я вчера лесом, по оврагу, вижу – на земле какое-то завихрение, сгусток какой-то вертится. Подошел ближе – этот шар и появился. Мне показалось красиво, я принес его и поставил здесь». «Нет, вы шутите? Такое чудо не могло так просто валяться в лесу. Где-то купили его, наверное, да? Признавайтесь! Или изготовили на заказ? И где же производят такие чудеса, дайте адресок…» – «Да никто его не делал. Говорю – сам возник. Давайте, господа, приступим наконец к картам», – сказал несколько раздраженно Паскаль. «Похоже, Блез сегодня не в настроении, – сказал один из гостей, – не хочет говорить правду, ну и не надо». – «Я вам сказал не неправду, – поднял на него глаза Паскаль, – а полную чушь. Точно такую же, какую вы говорили о происхождении Земли в соседней комнате еще полчаса назад».
Ну и теперь – ближе к делу.
Создавая Землю в районе берегов Красного моря, Творец хотел показать, что любая жизнь, несмотря на многочисленные оттенки и полутона, состоит из вполне очевидных контрастов. Жизненное – безжизненное. Прекрасное – безобразное. Полное – пустое. Быть – казаться. Добро – зло. Тысячелетиями Создатель втолковывал людям, что все в жизни делится на две противоположности, – и от того, какую из них ты примешь, зависит твоя жизнь. Когда Бог создавал плоскую коричневую египетскую пустыню, где не росло ни единого дерева, резко обрывающуюся в прозрачное, насыщенное жизнью Красное море, Он давал персонажам своего творения реальный пример смысла их бытия.
Много лет спустя один человеческий ныряльщик приехал на берег Красного моря из далекой северной страны. Человек этот, подобно всем остальным жителям северных стран, бессознательно полагал, что является сверхсуществом, власть которого над миром непоколебима. Он считал так, потому что каждый день смотрел в светящийся большой плоский кирпич, где видел сотни подобных себе. Он умывался горячей водой, носил удобную одежду, разогревал и ел замороженную еду, не зная и не понимая, кто и как добыл и обработал ее. Он не понимал, почему ему то становится тепло, то холодно, то радостно, то грустно, почему одно кажется красивым, а другое безобразным, почему он родился и зачем должен умереть. Он был натасканным пользователем, юзером жизни, которую включал, просыпаясь, и выключал, ложась спать. Многие из подобных ему юзеров, вдоволь навключавшись и напользовавшись, в конце концов отключались от жизни и засыпали навсегда. Тогда их относили на окраины городов и зарывали, по старинной традиции, в землю.
И вот однажды этот северный житель, высмотрев в одном из своих светящихся плоских кирпичей информацию, обещающую ему приятное времяпровождение, купил билет на летающую трубу с крыльями и хвостом и прилетел в страну под названием Египет. Он пришел на берег Красного моря, надел ласты, подводную маску, трубку. Вошел в море, поплыл, стал нырять и случайно поймал руками странную рыбу с иглами вместо чешуи под названием Рыба-шар. Я лениво раздулась в его руках, хотела укусить ныряльщика за палец, но передумала. Вскоре не оглядываясь, я уплыла прочь. Ныряльщик тоже поплыл дальше, глядя на рыб вокруг, на морские звезды, морских ежей и заросли кораллов.
И вдруг он почувствовал, что земные мысли и страсти утихают в его душе, а на смену им приходит растущее чувство тихого восторга. Ныряльщик не знал, что еще несколько минут назад в него вошла источаемая кораллами и рыбами медленная стрела красоты – та самая, что выбирает цель сумбурно и редко, короткими мгновениями вечности, та самая, боль от которой чувствуется не сразу, а растекается горячим цветком чуть позже внутри. И вот этот цветок красоты родился в нем и стал расцветать. Ныряльщик уже ясно чувствовал, что цвета, которые он видит перед собой на спинах рифовых рыб, в сплетениях кораллов, в танце проникающих в воду солнечных лучей, не могут сами вот так гармонично, случайно сложиться, нарисоваться, вспыхивать рядом друг с другом в той прекрасной последовательности, в которой они были перед его глазами. Зеленое располагалось рядом с красным, фиолетовое с желтым, голубое с оранжевым – и так далее, тысячи полутонов соседствовали с мельчайшими полутонами идеального цветового круга, от вида которого захватывало дух и ширилось ощущение радости.
Ныряльщик как-то сразу и легко понял, что такое идеальное художественное произведение не смогло бы родиться из неживых рук. В его памяти солнечным калейдоскопом пронеслись картинки иной красоты – красоты поступков, чувств, ощущений. И тут же эти две красоты: зрительная и этическая, соединились для него в одно целое, перенеся его на несколько минут в Рай, в те времена, когда его предки еще не были оттуда изгнаны. Ныряльщик – этот скептичный, сдержанный, образованный работник офисов, служитель распорядка и денег – вспомнил, как чудесно жилось ему в детстве, когда вся жизнь, как новогодняя елка, была усыпана захватывающими дух чудесами. Чудо приезда к бабушке, чудо запретного заднего двора дома, где гуляли лишь взрослые мальчики, чудо вкуснейшего мороженого, сказки на ночь с шипящей пластинки, бессмертие Маленького Мука, Волшебника Изумрудного города, спящей царевны, говорящих лесных медведей, первая в жизни поездка к сверкающему на солнце морю. Ощущения эти, основанные на несомненной, почти религиозной вере в чудо, постепенно рассеивались и рассеялись годам к двенадцати-тринадцати. Он вспоминал редкие чудеса и в своей взрослой жизни, которые, как золотые песчинки, прилипли к ладоням памяти, в то время как остальной песок просыпался сквозь пальцы. Это были плечи, локоны волос, глаза и улыбки девушек, в которых он влюблялся и думал, что нашел свою Еву, но Евы множились, появлялись и снова исчезали. В его жизни оставались редкие чудеса закатов, ветви деревьев, посыпанные измельченными алмазами снега, чудеса снов, мечты, путешествия в дальние страны и в души близких людей. В конце этих длинных, как музыкальные струны, путешествий по тропинкам и полям Рая, красота в его сердце стала постепенно меркнуть и заходить за его сознание, как заходит солнце за горизонт – и тогда ныряльщик устремился обратно, в теплое море, где ударила в него та самая медленная стрела красоты. Горячее тепло разливалось по его жилам и заполняло душу. Он почувствовал, что теперь ему не страшны ни страх жизни, ни боязнь смерти, – ему было спокойно и восторженно, потому что он начал любить. Его любовь, зародившаяся на огромной высоте подсознания, упала шумным чистым дождем вниз, омыла всех его знакомых, друзей, добралась до самых близких и, наконец, до него самого. А затем любовь стала расходиться от него кругами к другим, незнакомым, живым и неживым людям из нынешней и прошлых эпох. И он легко поплыл в теплой воде Красного, по-русски – Красивого моря, быстрый и спокойный, независимый и бесстрашный, абсолютно неуязвимый для жизненных невзгод – совсем как Рыба-шар. Ему казалось, что сейчас, едва он выберется на берег, мир тут же изменится и перестанет быть жестоким, несправедливым и безобразным, что он обнимет и поцелует всех, кто встретится на его пути, люди сбросят с себя одежду бессердечия и пошлости и станут такими же чистыми, какими были первые люди на Земле.
С этими мыслями, в каком-то новом, волшебном, почти невесомом состоянии ныряльщик вышел из воды и направился к загорающим на песке людям…
Я открыл глаза.
История разговора с рыбой была прочитана мною в полусвете сознания, как текст, который я намеревался позже внести в роман.
Я встал, потер глаза, снова сел в кресло, через минуту привык к солнцу и взял лежащую возле тетради ручку. Начал писать – но очень быстро понял, что у меня ничего не получается. Текст не лез в строчки, становился пошловатым, как глупая выдумка. Закон противоположностей – вспомнил я слова Рыбы-шар. Полное – пустое, воображаемое – реальное… И я решил эту главу, пока что первую, оставить не написанной, а воображенной. Если Сид прав и Бог действительно существует и читает все, в том числе и ненаписанные книги, то он прочтет мою «Адаптацию» в полном объеме. А здесь, на Земле, от одной главы не убудет. Так?
С этими мыслями я встал и осмотрелся. Я был один на старом каменном пирсе. Женщины-чайки на месте не было. А жаль. Я выключил СD-плеер, в котором «Дорз» давно уже отпели все концерты. Странно, подумал я, – «Дорз» существовали шесть лет, а я прослушал все их песни за какие-то два часа. Шесть лет вместились в сто двадцать минут. Еще оставался СD c записями группы «Сид Баретт воскрес», «социально-романтический рэп», – как пояснил со смущенной усмешкой Сид, когда дарил диск. Я его еще ни разу не слушал, да и сейчас не хотелось. Встав с лежака, я заметил, что немного обгорел на солнце.
Когда я покинул пляж «Саунд Бич Хотел», вышел на улицу и, думая о Шар-рыбе, отправился искать ближайший магазин, где можно было бы купить крем от солнца, громкая навязчивость торговцев уже не так задевала меня. Видимо, если ты занят чем-то возвышенным, низкое утрачивает свою власть над тобой. Неплохой факт, думал я, шагая по теплой египетской улице. И тут же – по закону противоположностей – вспомнил сталинские лагеря, о которых читал в книгах Варлама Шаламова. В эти лагеря, писал Шаламов, попадали высочайшие умы, но при первых же унижениях и издевательствах они ломались и теряли человеческое достоинство.
«Низкое ломает высшее, – усмехался я, – если оно сильнее физически. А ведь низкое почти всегда сильнее…» Я вспомнил другую фразу Шаламова: «Самыми стойкими в лагере оказались религиозники». Выходит, Рыба-шар и тут права? Вера в Бога – главная защита человека? Однажды, в период безработицы 90-х, я сочинял с приятелем сценарий для кино, в котором один из героев, бандит, предлагает банкиру «крышу» и говорит с улыбкой, что хочет стать его личным богом. «Никакой человек не может существовать без крыши, – говорил тот бандит, – младенца крышует мать, работника – начальник, гражданина правительство, страну – членство в международной организации, человечество – Бог. Без крыши вообще ничего невозможно, ей надо верить и подчиняться…» Наш сценарий тогда купили за гроши, философствующего бандита вырезали, а продюсер, купивший сценарий, сказал нам с приятелем: «Я ваша крыша, господа сценаристы. Не нравится – мотайте под дождь, ищите другую».
Давно это было. А совсем недавно я послал к чертям свою собственную крышу – доходную работу на ТВ. Зачем?
Настроение немного помрачнело, но все же не слишком испортилось.
В магазине я купил масло против загара, рулон туалетной бумаги, мыло и шампунь, в соседней лавке – бутылку минеральной воды и апельсиновый сок.
Реальность на улице уже поднимала голову и, распаляясь, вновь навязывала мне себя. Чем громче звучали клаксоны останавливающихся микроавтобусов, вопли торговцев – тем явственнее я чувствовал, что задумчивая фантасмагория моего разговора с Рыбой-шар постепенно отступает куда-то на задний план, уплывает, растворяется в мутнеющей воде реальности.
«Эй, друг, май френд, ти откуда!? Стой, куда, смотришь? смотри на товар!..» – вновь оралось, било, лезло в уши, касалось моих глаз, рук, одежды.
Когда я подошел к отелю «Синдбад Мирамар», рядом вновь очутился юркий торговец, перебежавший с другого конца улицы, когда я проходил по этой же улице четыре часа назад. Худой, со сморщенным темным лицом и горящими белыми глазами и зубами, он сахарно оттараторил рекламу своего товара и, когда я отказался, зло выплюнул мне вслед на птичьем английском: «Ну и катись, трахал я тебя в мозги!»
Я ощутил знакомые раздражение и усталость. Разговор с Рыбой-шар уже казался никчемной выдумкой. «Действительно, трахнуть бы тебя в голову надо, чтобы ты хоть что-то понял!» – наверняка сказала бы рыба, наблюдай она за мной сейчас.
В холле отеля, отдавая мне ключ от номера, портье бархатно проговорил:
– Эни все сделал! – и многозначительно поднял палец вверх.
Я поднялся в свою комнату. В душевой лежал микроскопический кусок мыла с химическим запахом лимона. Туалетной бумаги не было. Вода на полу, хоть и вытерта, стала натекать вновь. Кондиционер не работал. Спустя пять минут постучал улыбчивый усатый Эни.
– Все о’кей?
– О’кей.
Я дал ему несколько однофунтовых бумажек и закрыл дверь.
Повесил рулон купленной туалетной бумаги, выбросил из мыльницы химическое мыло и положил свое. Накатывалась жуткая усталость. Принял душ, выпил оставшегося после самолета виски, запил апельсиновым соком и завалился спать.
Во сне ничего не снилось. Лишь брезжил где-то сбоку желтоватый свет, а остальные куски сна были серыми и пыльными.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?