Текст книги "Адаптация"
![](/books_files/covers/thumbs_240/adaptaciya-75943.jpg)
Автор книги: Валерий Былинский
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 41 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
То, чего нет
Иногда хочется, чтобы тебе позвонила женщина, которая оказалась бы твоей женой и сказала: к такому-то времени, дорогой (ну, пусть что-то уменьшительное скажет, даже банальное, из разряда мексиканских сериалов), я буду дома, извини, что задерживаюсь. Ты не мог бы купить то-то и то-то, а я приготовлю всем нам нечто фантастически вкусное. Или скажет: я тут торчу битый час в обувном магазине, меряю третью пару. Совсем запуталась, ты же знаешь мой дурацкий вкус, приезжай, помоги выбрать идеальные туфли. Или скажет: ты почему не позвонил в такой-то час, как договаривались? Мы с Лерой скучали без тебя. Лера – это, например, моя дочь. Так хотели назвать своего будущего ребенка я и моя жена, которая была у меня вечность назад. Если сын, то Валера, если дочка, то Валерия, – так решили мы. Она говорила: я читала, если родители любят сладкое, то у них обязательно родится дочь. Если соленое и острое – то сын. Я часто ел сладкое в студенческие годы, коротая за чтением учебников часы в съемной коммунальной квартире, поглощал дешевое печенье и запивал его сладким растворимым кофе, так что у нас вполне могла родиться девочка. В нашей семье были в основном мужчины: брат, я, отец. Часто в гости приезжали братья отца, их сыновья, мои двоюродные. И мать моя с каким-то неженским хладнокровием руководила этой оравой. В детстве мне сильно не хватало светловолосой, спокойной и мягкой сестры, как бы буфера между братом и мной, между отцом и матерью, такой, что ли, уютной остановкой на пути между мечтой и реальностью.
Давно это было, то время кончилось. И жена по имени Лена тоже давно кончилась. «Кончился» – так говорят о тех, кто умер. «Ты кончил?» – спрашивают женщины. Оргазм до ужаса точно напоминает яркую короткую жизнь с быстрой смертью в конце. Может быть, поэтому мужчина так часто хочет, чтобы женщина испытывала оргазм одновременно с ним, – чтобы не только семя, но и его жизнь вливалась в нее?
Бывает так, что человек жив, но для тебя он кончается. А ты – кончаешься для него. И часто кто-то кончается еще раньше, чем ты понимаешь, что это произошло. Странное дело: жил когда-то с женщиной, как с родной, спали вместе, ели вместе, понимали друг друга с полуслова – а кусок этой пятилетней жизни будто вырезал кто-то огромными небесными ножницами и бросил увядшую картонную коробку супружеской жизни на свалку. Мне кажется: перейдя границу будущего, я теперь часто буду гулять по свалке таких вот человеческих, когда-то сверкавших от счастья кусков жизни – иду, ступаю прорезиненными ботинками по размякшим в грязи поблекшим цветным плакатам на тему «супружеская жизнь».
Я сказал тогда жене: слушай, Лен, ты родишь мне золотистых детей? Она засмеялась: ну уж, какие получатся! И мы занялись любовью. И это действительно было так – мы не сношались, не трахались, мы занимались любовью. Мы были тогда студентами, делили на двоих забитую шкафами и книгами микроскопическую комнату в коммунальной квартире, напротив гудела вечными рыночными голосами станция метро «Петровско-Разумовская» и гостиница, в которой жили тогда еще бедные беженцы с Кавказа и Востока. За стеной ругались пьяные соседи, а мы глушили их ругань проникновением друг в друга, погружались во влагу своих дорогих, бесценных тел. А наутро вдвоем, обнимаясь, ехали через всю Москву в переполненном метро, писали в тетрадках лекции, курили в курилках, обедали, пили пиво и кока-колу и возвращались домой. А в выходные шли гулять в Ботанический сад и думали, что когда-нибудь и у нас будет большая квартира, и мы будем гулять по дорожкам этого серебристого сада с коляской, в которой будет спать наша дочка или сын. Иногда мы с женой ложились спать днем, тесно прижавшись друг к другу. Я шутливо называл ее шумное горячее дыхание в мое ухо дыханием динозаврика – Лена смешно и несерьезно обижалась, отворачивалась, выгибая тело, и я засыпал, прижимаясь к ее спине. Или просто лежал и думал, ощущал, как все у нас очень хорошо и спокойно. Мы мерно дышали двумя тихими динозавриками в темное стекло старого зеркала на трюмо напротив кровати, и нам обоим было очень, даже как-то тревожно, страшно хорошо…
Я вытащил из холодильника яйца, залил их водой, включил огонь на плите. Вскипятил кофе, достал вчерашние булочки, сыр. На работу сегодня меня, скорее всего, не вызовут.
Вспомнил об «Адаптации». Мысль о книге про человека, блуждающего и тыкающегося в каких-то людей, чтобы обрести собственный личный покой, показалась мне вдруг отвратительной. Ему кажется, что он самый умный и продвинутый – один такой духовно возвышенный, а все остальные вокруг лишь придурковато хохочут, показывая белые, как у собак, зубы, и бодро шагают на свои работы – потому что ниже его по интеллекту и не способны глубоко чувствовать.
Ведь так не бывает, здесь какая-то ошибка, ошибка. Чего-то важного и настоящего он не чувствует, этот главный герой, воспринимающий жизнь как мастурбацию и желающий иметь ее как любовницу, ночью и днем. Но ради чего он желает ее вот так – ради любви или ради наслаждения? Он говорит о любви – но не знает ее, так рассуждают люди о войне, сами никогда не побывав на ней. И только в какие-то мгновения вдруг догадывается, что все люди на этом свете тоже мучаются и переживают, пытаясь адаптироваться к жизни, как и он. Но, как и он, они боятся проявить слабость, – вот что думает этот герой. Внутри у них выломали нечто, откуда они когда-то черпали силу. От чего-то они оторвались, но ни к чему не приплыли. Плавают по кругу, сознавая, что их втягивает в воронку жутко медленный водоворот. Можно сразу нырнуть на глубину или начать быстро плыть к берегу – водоворот-то несильный, преодолеть его можно. Но как же трудно понять, куда и зачем плыть, если все безразлично…
Но если всем все безразлично, мир не жил бы, так ведь, так, так?
Значит – не всем все безразлично?
Ливайсы в ведре
Чтобы жить, нужно действие. Ведь в конце концов, я еще не решился окончательно пойти на дно. Нет? Тогда действие.
Среди вещей, брошенных в корзину для стирки, я нашел свои старые джинсы «Levi’s». Еще европейского производства. Сейчас с таким качеством одежды почти нет. Сегодня «Ливайсы» делают в Турции, Мексике, Гондурасе, Малайзии. Штаны, выдержавшие шесть лет жизни, только немного протерлись внизу и на кармане сзади. Шевелись, делай хоть что-то, – говорю я себе. Вытаскиваю джинсы из стиральной корзины, бросаю в урну. Туда же следуют две старые футболки, застиранные трусы и один найденный носок. Ковшом кухонного совка вминаю хлопковую массу поглубже в мусорное ведро. Еще действия, чтобы ожить? Вот он, протест плавающего над водоворотом, созданного по образу и подобию Кого-то какого-то существа. Выпить, что ли? Да нет, не хочется. Вымыть пол на кухне? Собственно, для кого?
Еще не поздно перезвонить Инне и отправиться с нею на Гришковца. Но что это даст? Та же мастурбация, при которой сученька-любовь чуть выглянет из тебя, коснется лапкой другого человека и сразу же нырнет обратно.
Если бы можно было покончить жизнь самоубийством и вернуться, если бы можно было! Ведь не для того половина из нас мечтает о суициде, чтобы и в самом деле себя уничтожить. Хочется просто получить встряску – чтобы хоть как-то эту падлу-жизнь заново полюбить, хоть с того конца, иного, смертельного…
На столе лежит наполовину опорожненная пачка сигарет «Голуаз». Сигареты эти пока действительно французские. Так хочется, чтобы что-то хотелось! Сминаю пачку, бросаю ее в урну. Идите все на хрен. Сажусь за стол. Включаю компьютер, вызываю курсором джиннов Интернета. Один из джиннов-лакеев роется в ящике электронной почты и угодливо сообщает: на сайте i2i для вас и-мейл, господин.
Ну да, я переписываюсь с девчонками на сайте знакомств. Хочу познакомиться и создать семью. Видеть каждый вечер ее лицо, засовывать на ночь пальцы в ложбинку между ее ягодицей и ногой. Пусть будут светловолосые дети. Пусть она если курит, то бросит курить вместе со мной. А я, если закурю, брошу вместе с ней. Это ведь здорово – бросить все и начать все вместе с любимой.
Когда-то я хотел ребенка, хотел стать отцом. Я каждую ночь входил в свою женщину, потому что любил ее и жил в Раю. Рай возвращается к тем, кто по-настоящему любит. Рай прилетает вместе с Эдемским садом к тебе домой в любой календарный год, день или месяц. Все живут в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом году или в двухтысячном, а ты – в год сотворения мира. Все идут по Тверскому бульвару или Елисейским Полям, а вы вдвоем – босиком по теплой райской траве. Где-то неподалеку копается в своих виноградниках Бог.
Бог в помощь, Бог!
Открываю письмо. Одна девчонка месяц назад прислала предложение познакомиться. Прочитала мою интернетовскую анкету, в которой я красочно наврал, что работаю сценаристом в полнометражном кино. Наши вкусы совпали в области «Дорз», «ДДТ», Тома Уэйтса, Акутагавы и Достоевского. Она сообщила, что является членом «русской молодежной армии красных кхмеров» и принялась рассуждать о том, что Сталин правильно делал, сажая и расстреливая миллионы людей. Был бы сегодня у власти Виссарионыч, домовито сообщала она, не было бы у нас такой духовной деградации, как сейчас. Я спросил ее, в чем именно проявляется эта духовная деградация. Она привела в пример один из выпусков «Красной шапочки», в котором рассказывалось о драматичных особенностях лесбийских пристрастий у школьниц (этот сюжет я придумал под влиянием популярности девичьей группы «Тату»). Я спросил, имелись ли у нее репрессированные родственники. Она ответила, что да, был умерший в лагере прадед, но она не жалеет и не переживает об этом, потому что, как говорили древние римляне, цель оправдывает средства. Я ответил ей, что такие латинские цитаты висели на входах в нацистские концлагеря. Она написала, что не так уж и плох был Адольф Гитлер, только зря на Россию полез, лучше бы объединился с нами против Англии и Америки. Тогда я написал, что являюсь автором «Красной шапочки», и девятнадцатилетняя членка молодежной организации красных кхмеров стала меня перевоспитывать.
– Почему же ты отказался от киносценариев?
– Понял, что ни Кустурицей, ни Бертолуччи мне не стать и стал просто зарабатывать деньги.
– Лучше сидеть без денег, чем зарабатывать таким способом.
– Это ты сейчас говоришь, потому что живешь у мамы и папы. И вообще, все люди слабы, ты разве не знаешь?
– Неправда! Все люди сильны. Просто слабеют со временем оттого, что примиряются с пошлостью жизни. Ты слаб, но ты еще можешь спасти себя. Вспомни судьбу Николая Островского. Он был прикован к постели, но написал выдающийся роман!
– Сомневаюсь, что этот роман круче какого-нибудь среднего рассказа Чехова. Слушай, а ты красивая? Мне почему-то кажется, что да. Давай встретимся.
– И все-таки еще не поздно взять себя в руки и стать хорошим сценаристом:-):-):-):-):-)
– Я никогда не хотел быть просто хорошим сценаристом. Юными ночами, обнимая своих юных подруг, я мечтал о том, что стану либо гением, либо никем.
– Мечта сбылась, ты стал никем:-(:-(:-(:-(:-(
Я писал под изрядной дозой оставшегося после Анны коньяка и решил поиздеваться:
– Что значит «никем»? Я делаю работу, за которую мне платят деньги. Я востребован, людям нравится мой труд. Нам пишут благодарные письма из маленьких городков, сообщают, что поняли, как надо правильно и раскрепощенно жить. Позвони мне, мы найдем какой-нибудь необитаемый столик в уличном океане и побудем на нем полчасика Робинзоном и Пятницей.
И вот сегодня активистка русской молодежной армии красных кхмеров прислала мне свой стойко-пылкий ответ:
– За работу, которую ты делаешь, тебя нужно привязать к электрическому стулу, пустить ток и ждать, пока тело обуглится. Для того чтобы качественно улучшить мир, нужно уничтожить масс-медиа культуру абсолютно и бесповоротно. А заодно ликвидировать и часть наиболее упертых зрителей. Срезать миллиардик-другой населения и перепрыгнуть через канавку (цитата-римейк из Достоевского, «Бесы»). Зато остальные будут морально счастливы. До тех пор, пока новый вал эстетических экскрементов не обрушится на цивилизацию. Тогда – новая революция. Новый эстетический террор. И так без конца.
В конце стоял номер ее мобильного телефона. И подпись: Мария.
Почему-то я вспомнил старый черно-белый фильм «Сорок первый». Там одна молодая революционерка оказалась на необитаемом острове со своим заклятым врагом – белогвардейским офицером. Кажется, ее тоже звали Мария?
Я достал из холодильника оставшуюся с каких-то будней недопитую бутылку водки, выпил грамм сто. Сел за компьютер и настрочил красной кхмерке пылкое письмо с предложением провести ночь любви. Потом выпил еще водки. Потом водка кончилась.
Ах, московская кхмерка Мария! Надеюсь, ты подумаешь над моим честным предложением. Ведь у нас много общего, потому что я понимаю: ты права, я действительно болен. Я болен так же, как и многие из нас. Болен той же болезнью, что и ты лет в двадцать пять заболеешь, Мария! И никакой Сталин тут никого не спасет. Болезнь существует и медленно охватывает метастазами весь мир. Но я почему-то рад, что знаю и чувствую это. Не хотелось бы умирать бесчувственным придурком, Мария. Ведь если знаешь о своей болезни, то все-таки веришь, что когда-нибудь найдется какой-то антибиотик или препарат, который тебя излечит. В это веришь, как в Деда Мороза, хотя знаешь, что его нет. Может, ты и есть этот излечивающий лекарственный аппарат, Мария? А может быть, существует и другой аппарат, например, для упрощения личности человека. Вводят, например, тебе такое лекарство, и ты перестаешь понимать, что хорошо и что плохо, что пошло, а что прекрасно. Вылечивают твою дурную склонность к хорошему вкусу. И ты спокойно живешь себе дальше улыбчивым дебилом. Рай, сэр!
Все-таки действие
Закрыв сайт знакомств, я еще пару часов торчал в Интернете, выискивая подходящий тур в Египет. Все-таки моя попытка ожить не должна вот так примитивно закончиться уничтожением пары штанов. Красное море, пирамиды – почему бы и нет? Конечно, мне могли позвонить с работы, скоро должны были начаться новые съемки. Но я не хотел об этом думать. Выписав несколько телефонных номеров, я стал обзванивать туристические компании. Женские голоса отвечали, что в ближайшие четыре дня рейсов ни в Хургаду, ни в Шарм-аль-Шейх не предвидится. Начало сезона, объясняли они. Один из женских голосов в трубке был влажный, ватный, с приятной хрипотцой. «Знаете, я бы хотел улететь в Египет сегодня, – сказал я, – в крайнем случае завтра». – «Сожалею, но мест нет».
Я влез в джинсы и кроссовки, надел куртку и вышел на улицу.
Там приятно светило нежное, чуть режущее глаза апрельское солнце. Мимо прошли две девчонки лет семнадцати со снисходительно-деловыми лицами. Одна из них вальяжно говорила подруге: «Вчера в «Точке» была, потом в «Шпильку» мотнулась…» – «Ну и что там, в «Шпильке»?» – «Да так себе, танцевала, зажималась…» Выходя из универсама с пакетом продуктов, я заметил, что на входной двери магазина висит рекламный щит с логотипом туристической фирмы. И надпись: «Отправим в Египет, Турцию и Таиланд хоть через час!»
Я вернулся в магазин, прошел по направлению висящих на стене стрелок с указателями «горящие путевки» до железной двери в закутке за ящиками с кока-колой. Нажал на кнопку на стене, меня впустили. Пожилой мужчина с бородкой, представившись Максимом Максимовичем, поинтересовался, на какой из курортов в Египте я хочу отправиться. Мне желательно улететь побыстрей, – пояснил я. Максим Максимович пощелкал клавишами на клавиатуре и через десять минут сообщил, что завтра в три часа дня имеется одно место на рейс до Хургады. Он начал было объяснять мне условия жизни в отеле «Синдбад», показывать фотографии, но я сразу сообщил, что согласен.
Представитель компании «Пирамида-тур» должен встретить меня завтра в аэропорту Домодедово перед отлетом.
Дома я откупорил и выпил бутылку холодного пива. Настроение улучшилось: все-таки путешествие – один из немногих способов как-то встряхнуть жизнь. Собирать особенно нечего: солнцезащитные очки, шорты, тенниска, пара футболок, пара пачек презервативов. Все это я бросил в рюкзак. Что еще? Войдя на кухню, увидел торчащую из мусорного ведра штанину. Постоял, покурил. Вытащил «Ливайсы» из ведра, бросил их в тазик в ванной, высыпал сверху стиральный порошок и стал заполнять тазик водой. Живите, штаны, как положено, до старости, – любовно разговаривал я с седыми «Ливайсами». Все-таки действие.
Через полчаса, повесив «Ливайсы» сушиться, поставил будильник на девять вечера и завалился спать. Долго, наверное, около часа, ворочался и не мог заснуть.
Сид и сила обстоятельств
По сути, в том обездвиженном существовании, в котором пребывает большинство пессимистичных синглов, поиск чудес – лучший способ придать жизни ускорение и сколотить из нее местами увлекательный сюжет.
Пора мне, до того как я отправлюсь в Египет, рассказать о своем чудаковатом друге, имя которого Сид. Кстати, само существование Сида в своем роде чудо. Сид – прозвище, которое ему дали в молодежной тусовке за сочинение музыки и текстов для рок-группы «Сид Баррет воскрес»». После попытки утреннего выступления на Красной площади в день концерта приехавшего в Москву пожилого Пола Маккартни вся группа «Сид Баррет воскрес» в полном составе была посажена в кутузку. Наутро музыкантов, выписав огромные штрафы, выпустили. Правда, перед этим побили немного в камере и на допросах. Настоящее имя Сида – Богдан Сидников. В Москву его привезли в пятилетнем возрасте из Украины. Сид учится на последнем курсе РГГУ.
Он был единственным из состава репрессированной рок-группы, кто заявил нашедшим его журналистам из «Либерасьон», что не хочет поддерживать западное нытье по поводу нарушения прав человека в России. «Я пишу роман наяву, – заявил Сид в журналистский диктофон, – и выступление на площади, экзекуция в милиции – все это не более чем главы моего длинного прозаического произведения. А роман, знаете ли, может казаться более жестоким, чем жизнь, которая всегда дерьмовей любой книги и только кажется добренькой».
«Непонятно», – призналась французская журналистка.
«Ну представьте, если бы Раскольников из романа Достоевского «Преступление и наказание» давал вашей газете интервью. Вы что, обвинили бы его в негуманном обращении со старушками? Если бы вы это сделали и он бы согласился с вашими доводами, то согласитесь, роман «Преступление и наказание» превратился бы в комикс для дебилов».
«Выходит, вы живой персонаж романа, в котором напечатанные строчки заменены реальными событиями?» – догадалась журналистка.
«Именно так», – согласился Сид.
«И кто же будет читать ваше произведение?» – иронично блеснув глазами, спросила француженка.
«Бог», – сказал Сид.
После этого журналисты от него отстали, посчитав, вероятно, что этот псевдомузыкант, по обыкновению всей скандальной молодежи, эпатирует и ерничает. Зря они так подумали – Сид вообще никогда не притворялся и всегда говорил то, что думал.
Конечно, Сид родом не из моего пессимистичного поколения, но мы как-то удивительно отлично понимаем друг друга. Чем-то он похож на актера Джонни Деппа – не лицом, а скорее молчанием и глазами. Ему немного за двадцать, он высокий очкарик с длинными волосами, любящий носить на голове тряпку с изображением черепа и костей, которую называет «Веселым Роджером». Говорить он может как Сократ, что меня к нему и притягивает. С женщинами ему не везет – и это является загадкой, потому что парень он, в общем-то, видный, хоть и одевается не всегда аккуратно, и душ принимать не особенно любит. Но ведь молодежь и не отличалась во все эпохи опрятностью. Подозреваю, есть в нем нечто, что отпугивает молоденьких продвинутых русских девчонок начала двадцать первого века. Что это за «нечто», лучше объяснил бы сам Сид, – и когда-нибудь я предоставлю ему слово.
Познакомились мы с ним в кинотеатре «Кодак-Киномир», куда я зашел после объяснения с бросившей меня после Америки Инной, чтобы отвлечься. Для тех, кто не помнит, что такое кинотеатр «Кодак-Киномир» на Тверской, напомню: это глянцевое, сверкающее фойе с кафе внизу и на втором этаже, квадратные бумажные ведра с воздушной кукурузой, кока-кола, пиво, текила, парни и девушки в прическах а-ля семидесятые, в кроссовках «Рибок» или «Пума», стелющиеся по полу клеши джинсов «Дизель» и «Гэз», футболки с длинными рукавами от «Спирит» или «Мэкс». Бывают здесь и посетители в костюмах от Версаче или Труссарди. На торцевой стене фойе кинотеатра висит (сейчас ее убрали) ремейк «Тайной вечери» Леонардо да Винчи. Сюжет несколько изменен: вместо восседающего за столом Христа изображена Мерилин Монро с обнаженной грудью, а вокруг нее с обеих сторон толпится сонм известных голливудских актеров.
В то послеполуденное время, когда я явился в «Кодак», там шел только один фильм: «Звездные войны, часть первая». Купив билет в центральную VIP-зону, я сел в кресло. Фильм был до одури бестолковый и вздорный, такое ощущение, что американцы снимали его для какого-то странного племени взрослых детей. В основу был положен все тот же затертый ремейк из некоторых книг Библии и Нового Завета, но чрезвычайно примитивный. Больше всего поражал размах и эффект действа, подразумевающий огромные вложенные средства. Зрелищность кадров держала мое внимание, не давая думать и скучать – в общем, я погружался в цепко-сонное состояние обессмысливания. Вокруг, справа и слева, сидели в небрежных позах свободных и искушенных людей модно одетые пары среднего возраста – в основном те самые владельцы дорогих нарядов от Труссарди и Версаче, но были среди них и обладатели Гэз с Мэксом. После каждого технического пируэта или остро эффектного эпизода на экране эти люди менялись в позах и лицах и громко, подняв руки на уровне лиц, аплодировали, совсем как дети в цирке или пассажиры иностранных авиарейсов при посадке самолета.
Отсмотрев примерно четверть фильма, я уже собрался уходить, но в это время услышал прямо перед своим креслом до странности громкий, прямо-таки издевательский смех. Было ощущение, что смеется невидимка – ведь даже макушки человека, сидящего передо мной, не было видно. Это был даже не смех, а заливистый, похожий на интенсивное хихиканье хохот – так смеяться мог только человек, который, с одной стороны, хочет намеренно привлечь к себе внимание, а с другой, совершенно искренне, с вкусной издевкой обхохатывает эпизоды, которые он видит на экране, причем обхохатывает так, словно осмеивает их поддельную значительность. Слушая этот почти беспрерывный, с порциями взрывов и с редкими затуханиями смех, я поймал себя на мысли, что хохот невидимого человека вовсе не раздражает меня, а даже немного веселит. Ведь там, где ржал хохотун, по сюжету вовсе не следовало смеяться – на экране из глаз героев чуть ли не слезы наворачивались, они говорили друг другу эпические слова, обещали наказать вселенских злодеев, спасти мир, оплакивали смерть верного друга и пр. – а тут, как удар резиновой дубиной по балаганному измерителю силы, раздавался взрыв веселого хохота. Казалось, сами экранные герои на белой ткани, несмотря на мощнейший звук фильма, слышали этот издевательский смех и недовольно, едва заметно кривились – вот это и было особенно забавно.
Посмеиваясь, я остался сидеть, ожидая с любопытством, что же будет дальше. К любопытству примешивалась тревога – я понимал, что этот громкий смех наверняка злит и раздражает сидящую в кинотеатре публику, а я как бы тоже причастен к нему, ведь и мне же было смешно! Наконец в рядах началось шевеление. Слева и справа, впереди и сзади по всей VIP-зоне начали вытягиваться и оборачиваться, приподнимались, раздраженно шептались друг с другом. Смех становился громче, циничней и нахальней. Я приподнялся и заглянул вперед: там торчали упершиеся в кресельную спинку длинные колени худого парня в джинсах и видна была его обмотанная черной банданой волосатая голова. Он хохотал все пронзительней, тряся коленями и плечами, словно вызывая огонь на себя. Пожалуй, если бы в зале сидела публика попроще – какие-нибудь замученные выживанием учителя из провинции, то они бы, скорее всего, только повозмущались бы словесно, но вряд ли решились бы подойти. Другое дело публика, что собралась здесь. Сначала, вероятно, они полагали, что вот-вот подойдет охрана и выведет наглеца из зала. Напрасное ожидание. В таком уважаемом среднеклассовом кинотеатре зал не нуждался в защите – охранники находились снаружи. А те женщины-билетерши, что помогали находить места, в первые минуты, вероятно, растерялись и не знали, что делать, полагая, что это один из посетителей просто так заразительно смеется. Но парень в бандане дико хохотал уже и над теми местами, где по задумке сценаристов должно было быть действительно смешно – а в это время весь зал неестественно мрачно молчал. Знали бы создатели «Звездных войн», что когда-нибудь в одном московском кинотеатре их детище так провалится!
Но расплата наконец перестала заставлять себя ждать. Справа от меня, мест за пять или шесть, одновременно поднялись двое мужчин – один из них очень крупный, второй просто высокий – и прошествовали к креслу, где сидел хохотун. Шли они по рядам вежливо, неторопливо, повернувшись лицом к сидящим, как это и положено по этикету. Но дойдя до хохотуна, они быстро и как-то ловко выдернули его из кресла – словно растение из рыхлой земли, – смех тут же оборвался на самой заливистой ноте. Уже не заботясь об этикете, двое мужчин быстро протащили нарушителя спокойствия по ряду. Зрители, давая дорогу, понимающе вскакивали с сидений. Хохотуна выволокли на открытое пространство и поволокли к выходу. Я почти не видел его – парня сильно пригнули к полу, закрутив за спину руки. Послышался один раз только его полустон-полувскрик: «Ай, да рука же, блин…» Билетерша у выхода из зала услужливо отодвинула тяжелую портьеру, открыла дверь, вспыхнул и сразу исчез желтый свет – вновь наступила темнота.
Фильм продолжался. На экране как раз вспыхнуло космическое сражение враждующих цивилизаций и в зал на бреющих полетах понеслись звездолеты-бомбардировщики. А у меня сильно забилось сердце: я чувствовал, что сидеть дальше в зале глупо и даже бессовестно. Я пробрался мимо сидящих пар и вышел через тот же выход, через который вывели хохотуна. Фойе было пустым, у двери скучали двое охранников. Я заметил табличку «туалет» и ноги сами понесли туда. Все было как в голливудском боевике. Подходя к мужскому туалету, я едва не столкнулся с выходящим оттуда здоровяком – одним из тех двоих, что выводили хохотуна – оборачиваясь, он вяло договаривал: «…да пошли, блин, Серега, самое кайфовое пропустим…» Из туалета в ответ донеслось: «Сейчас! Я этого перца только обмою малость…» Войдя в туалетную комнату, я подошел к умывальнику, нажал на клавишу пуска воды. Краем глаза я видел, как высокий мужчина в белом свитере, толкнув ногой сидящего у стены скрюченного парня в бандане, расстегивает ширинку: «Ну что, еще не понял, как надо в приличном месте себя вести, петух? – назидательно, словно учитель на уроке, говорил он. – На-ка, остудись…» В какие-то полсекунды я догадался, что сейчас тот, что в белом свитере, начнет мочиться на парня в бандане, как это делают на зонах. Мои ноги сами сделали несколько шагов и я оказался за его спиной. Он как раз приспустил брюки и немного расставил ноги – вероятно, чтобы не забрызгаться – и вывалил наружу свой член вместе с яйцами. Тут я и ударил его сзади ногой. Но попал не очень точно. Мой ботинок задел торчащий носок кроссовки парня в бандане и удар получился смазанный, но все же чувствительный. Мужчина в белом свитере с придыханием обернулся, засипел, одной рукой придерживая штаны, а другую стал поднимать, сжав в кулак, – но я ударил его снова, на этот раз ногой в середину груди и попал, похоже, в солнечное сплетение. Мужчина присел, закрывая гениталии руками и быстро, кривя лицо, со стонами задышал. Я схватил парня в бандане за руку, дернул на себя и потащил из туалета. Бормоча что-то и держась за челюсть, он семенил за мной. Мы быстро пересекли фойе, прошли мимо охранников и выскочили на улицу. Держа парня за рукав джинсовой куртки, я дотащил его до Тверской. Там поднял руку – сразу же остановилась «девятка».
– Прямо, тут недалеко… – выдохнул я, втаскивая следом за собой парня. Машина поехала.
Сидя рядом со мной, хохотун некоторое время молчал, ощупывая челюсть, затем начал завязывать вокруг волос спавшую бандану. Но передумал, скомкал ее и засунул в карман. Лицо его недовольно и в то же время как-то жалобно кривилось.
– Если бы я был Савонаролой, – вдруг послышался его вялый, несколько равнодушный голос – при этом парень двигал челюстью так, словно ощупывал языком поврежденные зубы, – и узнал, что на свете существует такая страна Америка… – тут он дважды коротко, с кислым выражением лица, хохотнул, – которая делает такие фильмы, я бы обложил эту страну хворостом и поджег.
После этих слов возникла пауза. На парня бросили взгляды одновременно я и таксист. А он смотрел перед собой с легкой скептической улыбкой. Потом повернулся ко мне и сказал – медленно, но уже менее равнодушно:
– Я вам признателен, – и протянул руку: – Меня зовут Сид.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?