Текст книги "Крутой вираж…"
![](/books_files/covers/thumbs_240/krutoy-virazh-91841.jpg)
Автор книги: Валерий Каменев
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
В начале октября 1956 года Виктор окончил училище с дипломом по специальности: «авиационный техник по эксплуатации самолетов и двигателей» и в офицерском звании «техник-лейтенант». Это звание имело налет некой условности: звание, вроде бы, офицерское, но, прежде всего, носящий его – техник. Технарь, одним словом. Так технари и называли себя – «техник минус лейтенант».
Впоследствии, когда летчиков из училища стали выпускать с записью в дипломе «летчик – инженер», их между собой также, совершенно справедливо, называли: летчик минус инженер. Как авиационные техники, по своему роду деятельности не были офицерами, так и летчики от одной этой записи не становились инженерами.
Звание «техник» было доминирующим. Полагающееся представление начальству по должности и по званию часто звучало странновато. К примеру: Старший техник – пиротехник младший техник – лейтенант. Для непосвященных – полная бессмыслица. По протоколу же: первые три слова означали должность, вторые три – звание. И погоны у технарей были особые. Если летный состав, как строевые офицеры, носили золотые погоны, то инженерно – технический состав – серебристые.
Таким образом, их второсортность закреплялась вполне официально. Технари шутили: «Что это за войска такие – погоны белые, а рожи – красные». «Рожи» у технарей действительно были красные – зимой от мороза, летом – от знойного солнца. Их рабочим местом был аэродром. В ходу была присказка: «Нормальные люди для того, чтобы подышать свежим воздухом едут по выходным за город, а мы на этом проклятом свежем воздухе – каждый день с раннего утра до позднего вечера. И в зной, и в стужу».
Служить Виктор был направлен в Одесскую воздушную армию. После собеседования в штабе ВВС округа получил назначение в полк, который дислоцированный в центральной части Бессарабии. Самолет МиГ-17 по двигателю и основным самолетным системам мало чем отличался от своего предшественника – МиГ-15, который Виктор знал прекрасно. Аэродром третьего класса. Вместо бетонной ВПП – металлические листы с отверстиями, из которых при посадке самолета вылетают фонтаны грязи. В поселке – тоже грязь. А летом – пыль. Структура почвы такая – смесь чернозема с глиноземом. И грязь от такой структуры особая. Скользкая, и в то же время, вязкая.
Получил зимнее техническое обмундирование: куртка из «чертовой кожи» (плотной брезентовой ткани) с меховым воротником, ватные штаны, валенки с калошами, варежки на меху с одним пальцем. Все – тяжелое и жесткое. Не то, что не побегаешь – в полном зимнем комплекте с трудом ходишь. Зимой технари выглядели как клоуны, да и работать в такой одежде неудобно.
При получении обмундирования на складе Виктор спросил:
– Как в таких варежках работать?
– А они не для работы. Работать будешь голыми руками. А варежки – для того, чтобы руки греть в перерывах.
Разделение на два сорта ощущалось во всем: столовая – летная и техническая. Норма питания, норма выделения жилья – соответственно. Транспорт: для летного состава – автобус, для техников – открытая бортовая машина. Специальная одежда летчиков – кожаные комбинезоны, шерстяное белье и свитер, меховые унты, меховые перчатки. Для техников всего этого жалко – понятно. Хотя шерстяное белье и свитер ведь немного стоят. Допустим, до аэродрома – несколько километров можно и на бортовой машине доехать. Но, разве сложно брезентовый тент соорудить? А скамьи накрыть хотя бы плотной тканью?
Подход к обеспечению летного состава по высшему уровню не подлежит сомнению. Речь о другом – о втором сорте. Об отношении к людям, которые являются квалифицированными специалистами и требуют более бережного и уважительного к себе отношения. Радикулит, геморрой, простатит, гастрит, язва – типичные болезни, получаемые большинством уже в первые годы работы в таких условиях. Не так уж много необходимо средств для того, чтобы людей возить на оборудованном транспорте, улучшить систему питания, да и саму норму питания.
Та, первая зима, было суровой. Всю зиму температура держалась на уровне восьми-двенадцати градусов мороза. Почти каждый день шел снег. Рабочий день начинался с лопаты – откапывали самолеты, расчищали стоянку. Машины чистили только ВПП и рулёжки. Но самое неприятное – это постоянный, изнуряющий ветер и оттепели, после которых все леденело. Чехлы примерзали к обшивке. Отдирать не положено. Нужно отогревать, для чего существовало специальное устройство, которое по рукавам гнало подогреваемый воздух. В ту зиму один из технарей – Лева Б. получил увечье. Он со стремянки расчехлял киль. Ветер дул сильный, и стремянка, не удержавшись на ледяной поверхности, поехала. А он повис на высоте трех метров. Замерзшие пальцы его не удержали, и он упал на бетон. Упал неудачно – ударился головой. Отлежавшись в госпитале, вернулся. Только в голове у него что-то сдвинулось. Стал писать стихи. Потом хуже. Сидя на партийных собраниях, стал писать записки в президиум с предложениями, как улучшить жизнь в стране. От самолётов его убрали. Назначили помощником главного инженера. Обязанности простые – правильно раскладывать бумаги и носить их на доклад. На новой должности ему даже редкое для технарей звание присвоили – капитан (верхнее звание для большинства – старший лейтенант).
Но Леву и там занесло. На ровном месте. Пришла директива из штаба воздушной армии – провести проверку выпуска шасси от аварийной (воздушной) системы и надежность фиксации стоек шасси в выпущенном положении. В одной из частей одна из стоек сложилась, и самолет завалился на крыло. Леве чем-то директива не понравилась, и он по этому поводу изложил свое мнение. Письменно. И подписался. Вскоре его списали по болезни. С пенсией. Злые языки судачили: «Умеют же Левы в жизни устраиваться».
Несмотря на все лозунги, отношение к людям у нас особое. Старики, прошедшие войну, рассказывали, как они искренне восхищались немецкими аэродромами. Там аэродромы оборудованы не только для самолетов, но и для людей, готовящих их к полету: нормальные помещения – теплые зимой, прохладные летом. Душ, буфет. Ремонт и техническое обслуживание самолетов производится в ангарах, а не в сугробах. В большинстве западных стран – это норма. В нашей же стране, провозглашающей принцип – «все для людей», далеко не так. Те, кто наверху, привыкли – они там, то есть мы – «все стерпят». И ведь терпим! Вот, те мысли, которые пришли Виктору в голову после первых зимних месяцев работы.
А, ведь так и в войну. Солдаты рассказывали, как «воевали» наши некоторые генералы и их «приспешники»? Зимой – отдельное теплое помещение, хорошее питание, коньяк, ординарец, баня, любовницы и т. п. Пускай бы. Ну, а те, кто в окопах? Баня? Тут же – в окопе между артобстрелами. Любовница? Трехлинейка. Эквивалент всех возможных удобств – водка!
Виктор не раз наблюдал, как автобус с летным составом, возвращавшимся с полетов, подбирал медленно бредущего по дороге в своих «доспехах» технаря. Летчики понимали их нелегкую долю и сочувствовали им.
Так с чем же связано такое отношение к людям? Пренебрежением командиров к подчинённым? Снобизмом «высших» профессиональных категорий к «низшим» подобно тому, как у моряков плавсостав зачастую относится к «береговым крысам»? Или сознательная политика «верхов», проистекающая из «рационального» расходования средств?
Похоже, что всё это в той или иной степени имеет место быть. Что касается «рационального» расходования средств, то последний аргумент, объективно обоснован. В военной авиации главным действующим лицом является именно лётчик. Он – боец, он рискует своей жизнью. Все остальные авиационные специалисты – «подсобные рабочие». Подсчитано, что на одного боевого лётчика – истребителя на земле работает 200 человек. Для подготовки боевого лётчика (1-го – 2-го класса) требуется не менее 6–8 лет, и это обходится в «кругленькую» сумму порядка полмиллиона долларов.
Виктор поселился в казарме, именуемой офицерским общежитием. Проживали в нем холостые технари.
Центральная часть поселка имела тротуары и мощеную проезжую часть. Дальше от центра – больше грязи. Главной достопримечательностью было наличие на каждом квартале по нескольку «чипков» – распивочных заведений. Литр вина – 80 копеек. Основное развлечение молодых офицеров в свободное время – круг почета по центральному квадрату из четырех кварталов. Затем самые крепкие и веселые отправлялись в клуб, послабее – на покой, совсем слабые и неопытные частенько попадали в комендатуру.
Технарский оклад складывался из 50 рублей за звание плюс 80 за должность, после вычетов оставалось 107 рублей. Если без семьи, хватало на всё. Кормежка бесплатная. Для многих главный расход – вино. Другие – копили на мотоцикл. Мотоцикл – это новые возможности жизни! На аэродром – своим ходом. Летом – совсем красота. После приёма банки вина прокатиться – одно удовольствие! До моря два десятка километров. До ближайшего большого татарского села – полчаса. Были такие, которые заводили подруг в Белгород-Днестровском. Это уже настоящий город. Там и кино, и театр, и даже футбол. На своем транспорте, всего то, пару часов.
Однако личная жизнь строго ограничивалась условиями работы и военной службы: полетами, которые планировались днем и ночью, зимой и летом, боевыми дежурствами, несением нарядов, сборами по тревоге, учениями.
Виктор не отказался от мечты – стать летчиком, но не знал каким путем ее осуществить. Общаясь с летчиками, постепенно пополнял свой багаж знаний о летной профессии. Удалось потренироваться на тренажере, имитирующем катапультирование. Повезло на учениях при перелете на запасной аэродром. Уговорил комэска (командира эскадрильи), и он его взял в переднюю кабину спарки УТИ МиГ-15бис. Комэск вылетал первым, чтобы обеспечить встречу остальных самолетов в качестве руководителя полетов. Ну, а Виктор – в качестве авангарда передовой технической команды.
В полете комэск разрешил «подержаться» за ручку управления самолетом, и Виктор пришел в восторг, когда ощутил послушную реакцию самолета. Жадно впитывал нюансы поведения самолета на посадке. Вначале медленное, затем все ускоряющееся приближение посадочной полосы. Зависание самолета над бешено проносящейся полосой. Касание основных колес. Несколько секунд пробега с задранным носом. После касания переднего колеса – торможение, но не столь резкое, как он ожидал. Просто самолет постепенно, но неуклонно терял скорость, и вот он уже свободно катится в конце полосы со скоростью плавно подъезжающего к остановке троллейбуса.
В декабре случилось несчастье. Собственно, это было продолжение того несчастья, когда погиб отец. Тогда горем убитую мать несколько раз вызывали в «органы», и там терзали ее душу, неизвестно чего добиваясь. Тогда мать поседела, сильно сдала здоровьем. Когда через восемь месяцев был получен официальный документ о гибели отца и назначена пенсия по утере кормильца, из её глаз привычно полились слезы. Два дня она не вставала с постели, отказывалась от еды. Только пила воду.
С тех пор она болела почти постоянно. И вот теперь пришло известие, что она в больнице. Бабушка прислала Виктору телеграмму – «Приезжай, маме плохо». Виктор обратился к инженеру эскадрильи, тот отослал к старшему инженеру полка. Инженер полка уперся: «Не могу. Полеты, и вообще…». Виктор, чувствуя, что ситуация с матерью может быть серьезная, взорвался:
– Вы, что не понимаете, что очень нужно. К матери. Дайте хотя бы три дня. Завтра суббота. В понедельник вечером буду на месте. Плевал я на ваши полеты. Вы о людях лучше думайте.
– Да, кто ты такой, чтоб меня учить? Может генерал?
– Всего лейтенант! А что, уже о лейтенантах заботиться не нужно?
Пока тот, открыв рот от изумления, переваривал услышанное, Виктор, хлопнув дверью, вышел. «Вот, сука. Когда нужно двенадцать часов без перерыва отработать, подлизывается: «Поработайте, мальчики, поработайте. Надо! Вам зачтется». Зачлось! Виктор решение уже принял. Позвонил инженеру эскадрильи:
– Уезжаю. Во вторник с утра буду. И повесил трубку.
Ночью шёл поезд до Одессы. Утром Виктор был в Одессе, ещё через час на Лузановке, откуда перехватил попутку до Николаева. Через восемь часов был в больнице. Мать выглядела неважно – похудела, осунулась. Врач ничего определенного, кроме – «будем надеяться», сказать не мог. Диагноза пока нет. Ждут специалиста. Питание? Она почти ничего не ест. Попробуйте достать что-нибудь вкусненькое – сок, фрукты.
В понедельник Виктор в расстроенных чувствах вернулся. Друг – Алик, помогая разогнать тоску, налил спирта. Виктор, до сих пор его избегавший, быстро ошалел. Кто-то притащил еще вина. Утром его еле подняли. Голова раскалывалась, мутило…
На построении был оглашен приказ об объявлении выговора за самовольное оставление части и прогул. У Виктора в голове вяло крутилась одна мысль: «Да, пошли вы все…».
В марте мать умерла. У нее оказалась болезнь, которую в ту пору лечить не умели (впрочем, и сейчас тоже). Теперь Виктору предоставили отпуск на десять суток. Теперь положено! А, он жалел только о том, что тогда, когда ездил к матери, не побыл с ней хотя бы несколько дней. Уже потом он узнал, что под суд отдают лишь в том случае, если срок отсутствия в части составляет более десяти суток. А менее – хоть двое, хоть десять, ответ один – дисциплинарное взыскание. Начальник – инженер эскадрильи избегал в глаза смотреть. Но Виктор больше был зол на старшего инженера, от которого, собственно, тогда и зависело решение. Нет, ему он этого никогда не простит!
В ночь на девятый день приснился сон: Отец и мать – молодые, улыбающиеся. Потом отец нахмурил брови, строго посмотрел и говорит: «Ну, что же ты Витя?». Утром Виктор стал обдумывать сон – что-то он не так сделал? Нужно будет летом приехать. Памятник и оградку поставить, цветы посадить.
Перед возвращением в часть навалилась тоска. Теперь он остался один. Снова вспомнился отец. Впервые возникло к нему чувство, похожее на досаду. Как мало он был с семьей, с матерью. Война – понятно. Но и после войны все по гарнизонам мотался, мать к нему ездила ненадолго, а Виктор его почти не видел. В Корею поперся одним из первых. С семьей почти не жил. Виктор впервые подумал: как жалко, что нет у него брата. Тогда он и послал телеграмму Светлане: «Люблю, тоскую. Приезжай». И свой адрес по месту службы.
Света приехала почти сразу. Виктор рад был ее приезду. Алик перебрался в другую комнату, предоставив «молодым» свободу. Однако настоящая свобода не сложилась из-за рваного ритма работы. За неделю три летных дня: во вторник – отъезд в пять утра, в среду – в восемь вечера, домой пришел в пять, в пятницу – в восемь ушел, в восемь пришел. Всего-то две ночки и провели вместе. А утром в воскресенье Светка свой вердикт и вынесла:
– Нет, Витя, так жить я не смогу. Такая жизнь возможна только для безмозглой курицы. Хотя бы у меня занятие какое было. А так – просто тоска зеленая. За одну неделю эта деревня мне уже опротивела. На улице рожи одни и те же. И вообще…
Так и закончилась их совместная жизнь, только слегка обозначившись. В понедельник они вышли вместе: он проводил ее на автобус, сам пошел в часть на построение.
Инженер эскадрильи в конце построения объявил: «Быстренько отдохнуть и в семнадцать ноль-ноль колеса крутятся – отъезд на ночные полеты». Полеты заканчивались в два часа ночи. Летчик, летавший на самолете Виктора, подрулил на заправку одним из последних. Вылез из кабины, взял журнал технического обслуживания, записал: «Замечаний нет. Три нажатия антиобледенительной системы». Пока Виктор самолет заправлял керосином, заряжал воздушную систему и затаскивал тягачом на стоянку – было уже три часа ночи. Последний тягач с технарями ждал Виктора. Инженер эскадрильи поинтересовался:
– Летчик что-нибудь записал? Сегодня «сложняк» (необходимые условия для списывания спирта),
– Три нажатия.
– Держи, – Протянул бутылку со спиртом.
– Поехали. Делить спирт принято на три части: инженеру, летчику и технику. Одно нажатие – ноль пять литра. Обычно Виктор спирт отдавал Алику. Сегодня он оставил его себе.
К четырем пришел домой, спать не хотелось. Плеснул в стакан спирта, добавил воды. Спирт помутнел и стал теплым. Преодолевая отвращение, отхлебнул противную жидкость. Тепло пошло по телу, усталость стала отступать. Продолжать одному не годится, а Алик спит после дежурства. По-видимому, завалился сразу после ужина. Сколько можно спать? Нет, это же – нахальство! Виктор не выдержал:
– Ваше благородие, подъем! Прошу занять место в строю в честь подъема штандарта его высочества! – Алик ошалело стал тереть глаза:
– А… что? Уже? Куда?..А, это ты? – перебрался с койки на табурет.
Виктор нашарил в тумбочке горбушку черствого хлеба, приготовил второй стакан, пододвигая его к Алику, звякнул своим стаканом:
– Будем…
– Отлетался? Сколько сейчас? Пятый час? Еще спать и спать…
Но стакан взял и, поморщившись, выпил.
– Построение в котором часу? В двенадцать? Уйма времени. Наливай. Завтра, то есть сегодня, парковый день.
Через час, дружно посапывая, оба крепко спали.
Инженер объявил программу паркового дня:
– Пришел бюллетень номер одна тысяча двести… затерто, неважно, Тэ-Эр дробь семнадцать. От прошлого месяца сего года, числа…Проверить воздушные баллоны на предмет того, чтобы сроки годности не были просрочены, а также на отсутствие в них конденсата, грубо говоря, воды. Кто-то из строя:
– Это что же, снимать?
– Снимать! Снять и проверить!
Воздушный баллон находился в нише (отсеке фюзеляжа) передней стойки шасси, в самом верху. Ниша узкая, для того, чтобы подобраться к баллону, нужно куртку снимать. А мороз восемь градусов, и ветер сырой. Виктор стал готовиться к работе. Подошел Алик:
– Я раздеваться не буду. У меня и так радикулит. Вообще глупость с этими баллонами. Приспичило им проверять немедленно, пять лет не проверяли, а тут прямо горит. Можно было бы спокойно до регламентных работ подождать. Ты как знаешь, а я подожду, когда кто-нибудь снимет и проверит. Если воды не найдет, значит будем считать, что и у меня нет. Потом летом на регламентных работах проверим. А в журнале отметим. Главное, чтобы в документации было отражено.
Алик оказался прав – ни у кого воды не оказалось. Баллон он не снимал. Виктор последовал его примеру. А сосед по стоянке из-за этого баллона получил травму: после долгих мытарств, связанных со снятием баллона, он страшно осерчав, схватил молоток и с многосложными матерными выражениями изо всех своих возмущенных сил обрушил его на пневматик (колесо передней стойки). Отскок молотка соответствовал приложенной силе и угодил прямо в лоб возмущенному технику-лейтенанту, который упал без сознания. Неделю он пролежал с сотрясением мозга, месяц носил на лбу наклейку.
В конце рабочего дня инженер эскадрильи построил личный состав групп технического обслуживания и объявил:
– Ночью ожидается тревога (тревога, хоть она и учебная, не должна ожидаться – ее положено объявлять неожиданно!). Ориентировочно (значит точно) в пять утра. Машины к этому времени будут уже на КПП (КПП обозначает въезд на территорию аэродрома). Отъезд не позднее, чем через пятнадцать минут после сирены. Так, что, кто привык долго в туалете сидеть, рекомендую просыпаться, не дожидаясь сирены. Задача – готовность к вылету тридцать минут. Это значит, что самолет снаряжен всем необходимым, летчик в кабине и запрашивает запуск.
Мы с Аликом поставили будильник на без пяти пять и спать завалились одетыми. К стоянке машин подгребли сонные, но во-время – до срока еще минуты две. А инженер уже орет:
– Мать вашу! Я предупреждал раньше просыпаться!? Пригрелись! Подальше от бабы нужно ложиться, поближе к двери!
– Вот, разошелся с утра! К чему бы это? Бабу вспомнил в суе. Сто лет уже без бабы. Скоро забудешь, что она не только для того, чтобы суп варить. Все ваши еб**е полеты. Да вот еще тревогу затеяли – нечего вам делать больше, – ворчит Федя – технарь – дед (деду еще сорока нет).
Самолет – он с вечера готов. Чехлы еще до нашего приезда механики сняли. Слить отстой топлива, проверить давление воздуха и уровень масла – две минуты. Так, что за нами проблем нет. Привезли парашюты – уложили. Все. Готово! Летчиков пока нет. Подлетает инженер, снова мать вспоминает:
– Мать твою…! Где этот раз…бай Мансуров (Костя Мансуров – технарь соседнего самолета)?
– Твой готов? Готовь Мансурова. Инженер помчался дальше. У него такой вид, что можно подумать – только на нем все и держится. На самом деле все идет само собой. Сто раз все отработано. Даже на этот раз за «воздушкой» (заправщик сжатым воздухом) не нужно бегать. Вот она сама подъехала и стоит в готовности.
Виктор замечает Мансурова. Тот появляется на тропинке, ведущей от городка к стоянке. Проспал, ясное дело. Быстро, однако, пришлёпал. Идет только он как-то странно – подчеркнуто прямо. И не к своему самолету. Куда же он? Сейчас прямо на инженера напорется. Виктор быстро его перехватывает:
– Эй, Костя, стой! Куда же ты? – Когда Костя поворачивает голову в сторону Виктора, тот понимает, что он его не видит – остекленевшие глаза смотрят сквозь собеседника и направлены в одну какую-то далекую точку. Такое бывает – временная потеря зрения. После плохого спирта. В последнее время для антиобледенительной системы стали поставлять гидролизный спирт. Хотя это тот же этиловый спирт – ректификат, но производят его из древесного сырья. После него во рту остается привкус резины.
– Это ты, Витя?
– Костя, твой самолёт я приготовил. Так, что ты…в общем, не светись.
– Ты только покажи, где мой самолёт. – Виктор подвел его к самолёту, усадил на чехлы возле инструментального ящика. Издали его и не видать.
Подруливает автобус с лётным составом. Красивые весёлые ребята в голубых летных куртках. Румяные. Видно, уже приняли легкий завтрак. К самолету направляется Генка П., простой парень, с нашим братом дружить не чурается. Но у начальства не в большом почете. Все потому, что помалу пить не умеет. Не зная этого, часто попадается на глаза тех, перед кем бы показываться не следовало. Не стесняется рассказывать о своих похождениях.
Сам он из глубинки и в отпуск всегда ездит в форме. Он там один на всю округу настоящий боевой лётчик, лётчик-истребитель. Ас! Вся родня этим гордится, друзья гордятся, сам Гена гордится. И уж угощают его! С радостью. И сам он угощает и угощается! С радостью и гордостью. И расстается с малой родиной, чаще всего, в беспамятстве. Так было и в тот раз.
Провожали его земляки и погрузили в самолет. Самолет местных региональных линий. Типа Ан-2 или Ил-14. После посадки самолет подрулил к стоянке – прямо напротив встречающих. Гену растолкали: мол, пора на выход. Гена фуражку с летной кокардой напялил и пошел. Он даже понял, что он в самолете и что нужно идти на выход – вон он выход, там, где двери открыты. Вот только не знал он, что это не Ту-104 – большой и высокий лайнер, к которому трап подгоняют, и, выйдя на которого, можно приветственно помахать встречающим. А на этом самолетике – трап свой. И, не трап даже, а скромная лесенка. Короче, Гена делает решительный шаг вперед – из двери на трап. Он думал, что на трап. И плюхается вниз. С высоты, правда, небольшой – чуть более метра. Но на бетон, и плашмя. И в фуражке с летной кокардой боевого летчика, которая в процессе падения слетает с его головы и катится по бетонке. Хорошо, что хмель еще не сошел. Трезвый не выжил бы. Эту историю он сам в компании рассказывал:
– Представляете: вылетаю из самолета при всех регалиях и перед встречающими – плюх. Руки, ноги в сторону. Прилетел, припоцаный ас! Хорошо, что меня никто не встречал. И еще скажу я вам: люди у нас хорошие. Душевные. Какие люди! Никто не засмеялся. Наоборот, я слышал, как прокатился вздох ужаса и люди бросились мне на помощь. И уже через минуту меня отпаивали…Водкой.
Тем временем Гена уже в кабине. Докладывает о готовности. Уложились в требуемые 30 минут. Хоть бы в воздух не поднимали:
– Гена, а ты что, не знал, что тревога будет?
– Почему не знал? Знал.
– А зачем пил?
– Так я и не пил. Что, запах? Так это после вчерашнего. То есть, после позавчерашнего.
Временный отбой. Перерыв. Должны завтрак подвезти. Время-то уже почти семь. Алик:
– Пора бы перехватить чего-нибудь этакого – изысканного и вкусного. К примеру, бутербродик с семгой и кофе по-турецки. Нет, лучше со сливками. Ты как, Витек?
– Кофе, согласен. Заказывай два. А закусить…Да я бы просто яичницу откушал, глазунью – три яйца, с беконом.
– Будет исполнено, господин подпоручик!
Наш разговор как бы служит сигналом. Пошла авиационная «травля»: «А помнишь, как на тревоге в прошлом году поднимали первую эскадрилью в воздух? А замполит в это время…» Почему-то больше всего вспоминают разные казусы, случающиеся с замполитами. Федя:
А знаете, как у нас замполит погиб? Он считал, по-глупости своей, конечно, что место замполита всегда на передовой. А где в авиации передовая? Ясное дело – полеты. А до нашего полка служил он на поршневых самолетах. Говорят, даже летал когда-то. Ну, а у нас сразу стал знакомиться с реактивной авиацией. Первое знакомство состоялось, когда вздумал он пройти сзади самолета, выполняющего прогазовку двигателя. Ему не повезло. Если бы не было сзади самолета отбойного щита (металлического толщиной 5 миллиметров), то его бы просто прокатило по земле метров десять и все. А тут, техник как раз форсаж врубил, и струя, приложив беднягу об щит, довела его до бессознательного состояния. А потом еще стала поджаривать. Механик заметил, подбежал к кабине и техник двигатель выключил.
Спасли замполита. Пострадавшего отвезли в санчасть, откачали спиртом. Кости оказались целы, лишь лицо подрумянилось, словно загар принял. И что вы думаете? Через день зачитывают нам приказ о нарушении мер безопасности и о наказании виновных, не обеспечивших замполиту прохода через опасную зону. Оба спасителя – техник самолета и механик получили по выговору.
Так, что вы думаете, наш замполит-то поумнел? То есть слегка поумнел – перестал позади самолетов бродить. А, вот, что нужно держаться подальше от входного устройства самолета при снятой заглушке – никто бедняге не объяснил, что если заглушка снята – двигатель готов к запуску или уже запускается.
Кончилось все это печально. Были ночные полеты. Замполит бродил по стоянке и оказался вблизи входного устройства самолета за секунду до его выруливания (летчик дал полный газ). Никто его после этого не видел. Интересно, что летчик на этом самолете сумел взлететь, после чего докладывает, что двигатель слабо тянет. После посадки и осмотра самолета, поняли, что замполита засосал двигатель.
– А вот у нас смешная история была: самолет взлетел вместе с водилом (водило – устройство для буксировки, металлическая штанга около рех метров длины).
– Ладно трепаться – скажи еще вместе с чехлами.
– Нет, по натуре. Тоже на ночных. Летчик взлетел и докладывает: «шасси не убирается». А технарь засек злополучное водило еще на разбеге самолета. Он, когда самолет тягачом притащил на старт, чего-то заспешил и забыл водило отцепить. Сделал ручкой самолету и понесся в кузове тягача на позицию. Техник свой самолет, идущий на взлет, всегда провожает взглядом. Так и наш: глянул, а в свете прожекторов так хорошо видно – торчит впереди самолета ялда какая-то знакомая.
Смекнул он мгновенно. Быстро гонит тягач в зону посадки. Пока летчик фонарь открывал, да ремни снимал, он водило отцепил и стоит с ним, как будто приготовился его прицеплять к самолету для буксировки.
Самолет поставили на козелки и стали проверять уборку шасси. Уборка, выпуск – все работает, как часы. Так никто ничего и не понял. Летчика пожурили – мол, что-то он там не так делал.
– Ребята, кончай трепаться – завтрак привезли. Да, ни тебе глазуньи с беконом, ни тебе кофе с «какавой», – картошка со свининой. Чай в термосе, похоже, вечерний. Не успели поесть, вопль инженера:
– Отбой тревоги! На построение. Традиционное: «быстренько отдохнуть и в четырнадцать ноль-ноль колеса крутятся», – отъезд на полеты во вторую смену, с переходом на ночь.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?