Читать книгу "Скользкая рыба детства"

Шурочка

Со мной учился в одной группе. Звали Саша, Саня. Кудри, волосы тёмно-русые, нос картошечкой примостился на улыбчивом лице. Среднего роста. Кривоногий, косолапил заметно. Поэтому научился шить брюки сам, портным не доверял.

Курил много, красиво, аппетитно. Проснётся, руку под подушку, достанет пачку, сигаретку вытянет, зажигалкой – щёлк, пару затяжек сделает. С наслаждением. Потом глаза открывает.

Синие, как небо зимой над бухтой Нагаева, в родном Магадане.

Хотелось присесть и вместе с ним насладиться хорошей сигаретой.

Зажигалки коллекционировал. Купит сам или подарят, знали его увлечение, приносили. Разберёт до винтика, потом соберёт. Вызнает секрет. Только скажет: «Вот это, экземпляр неплохой». Попользуется и в коллекцию. Набор отвёрточек был, всякие металлические приспособы для такой работы.

Как у часовых дел мастера.

Аккуратист большой.

Раз в месяц мы сдавали кровь в Республиканской станции переливания крови. Выгода была очевидной: кормили вкусным обедом. Стакан чёрного кагора наливали, настоящего, ароматного, густого. Как кровь из вены.

Полагалось. Считали – так кровь скорее восстановится.

Кроме дня сдачи два выходных по справке.

Платили двадцать три рубля семьдесят копеек за четыреста пятьдесят миллилитров крови. Раз в месяц.

Это было хорошее подспорье к стипендии.

Как-то занятия пропустили, проспали дружно и на лекции не пошли. Что делать? Решили – кровь сдавать. Сидим в белом, бахилы, маски. Ждём, когда запустят. Переполох пошёл, Саньку куда-то увели. В прямом смысле – «под белые ручки».

Мы сдали кровь. Ждём, ждём, а его всё нет.

Спросили у сестрички.

– На прямое переливание забрали.

Ждать не стали. Вернулись в общагу. Винца купили, спешим кровь восстановить. Легкость такая приятная. И мысли светлые. Всё путём.

Вечер уже, темнеть начало. Шум, тарарам возле общежития, как будто табор под окнами остановился.

Смотрим – такси нараспашку. Санька наш, какой-то мужчина с ним, моложавый, кульки, пакеты в руках. В обнимку. Видно – весёлые оба.

Ничего особенного вроде, но любопытно. Хотя Санька и на «Камазе» однажды вернулся под утро, и на аварийке «Газовой».

В кафе «Лира» познакомился с хорошими людьми, так получилось. Привёз в общагу шесть человек друзей на горбатом «Запорожце».

Коммуникабельный был человек, хотя и не многословный.

И вот, двое этих весёлых мужчин в расцвете лет и сил вваливаются в комнату, и мы узнаём, что Санька привез в гости счастливого папу, юного отца маленькой девочки, дочки.

Жена его при родах потеряла много крови и через аппарат прямого переливания, «аппарат Боброва», ей вводили Санькину кровь. Группа первая, резус отрицательный. Очень редкая группа, как и сам Санька.

«По Саньке и шапка», как шутили общажные острословы.

– Мама и ребёнок чувствуют себя нормально! – смеялся и плакал счастливый отец. – Мы теперь пожизненные родственники.

– А ты-то как, Саня? – пытали мы осунувшегося однокашника.

– Привезли меня на каталке. Голову поворачиваю. Женщина за ширмочкой, только лицо. Мучается. Синяя уже. Едва дышит. Отвернулся, глаза закрыл, молчу. Страшно стало за неё. Тихо уплываю, вот думаю, как он подкрадывается. Пи..ц. Про себя думаю. Потом едва сил хватило со стола сползти! Показалось, что литра два из меня качнули. Пару стаканов порченой осталось. И счас я рухну. Первый раз такое.

Он улыбался, мы все смеялись и разливали вино в гранёные стаканы. Закуски было полно.

Утром ушли на лекции.

Коля, так звали отца маленькой девочки Шурочки, прожил у нас неделю. Они ходили с Санькой вдвоём, в обнимку, к телефону-автомату, в магазин и обратно. Потом бродили по коридорам допоздна. Обнимутся, как братья и поют весёлые песни.

Никто им не сказал ни слова в упрек.

Роженицу поехали забирать многие. А мы – всей комнатой. С цветами. Санька галстук надел, рубаху белую. Торжественно.

Стоят они с мамочкой в обнимку и плачут.

А мы улыбаемся.

Вспоминаю и думаю: «Как там Шурочка? Где она теперь?»

Санька ушёл рано, полтинник ему не исполнился.

В родном Магадане.

У меня есть его фотография. Чёрно-белая.

Курит, в майке, на кухне, дома. Облокотился и улыбается, прямо в объектив.

Каток

Каток мне нравился. До него было несколько остановок. Я ездил на каток один. Желающих составить мне компанию не нашлось.

Автобус петлял по району, потом двигался вдоль «Шанхая». Когда-то здесь добывали щебень. Потом в карьере настроили хибар, «нахаловка» разрослась до размеров посёлка.

Это был опасный, криминальный район, в который можно войти, но не всегда выйти.

Автобус ходил редко.

Пока я добирался до катка, наступала ночь.

Со всех сторон спешили на каток группы детей и взрослых.

Каток был виден издалека. В середине настоящей, морозной зимы был каток.

Там играла музыка, по кругу катились группы на коньках, было морозно. Клубы пара над толпой.

С краю небольшая будка, «кафе». Булочка и кофе с молоком. Бурая жидкость. Горячая, приятно держать в озябших руках гранёный стакан.

Мне нравился этот ритуал. А ещё нравилось – разогнавшись, влететь в сугроб на краю катка.

Кто-то на «дутышах», кто-то, заложив руки за спину, плавно скользил, словно это были соревнования в беге.

Смех, шум, фонари яркие висят сверху.

Всё время тяжким грузом нависал момент, когда надо было возвращаться назад. Одному, у края бандитского района, ждать автобус.

Это омрачало праздник, который сверкал на катке и я заранее готовил себя к тому, что неизбежно надо возвращаться.

Мысль пойти пешком примерно три остановки даже не возникала, потому что пришлось бы идти через «Шанхай».

Время было позднее, машины не ездили. Я стоял у края, «Шанхай» затаился в чёрной темноте котлована, подсвеченный снегом у края тропинок, между кособоких домишек. Ярко светила луна. Воздух был наэлектризован морозом и опасностью.

Казалось, вот сейчас из тени выйдет мрачная фигура, бандит прячет лицо в поднятом воротнике, криво улыбается, белая фикса пускает смертельный лучик мне в лицо.

Я холодел от этой мысли, не задавал себе вопроса – зачем я нужен этому рецидивисту и замерзал, мысленно умоляя, не знаю, кого, чтобы поскорее приехал автобус.

Я вижу, как с противоположной стороны медленно, на скользкой дороге, едет самосвал.

Его странное появление ещё нагоняет на меня ужас и ввергает в состояние столбняка.

В это время из «Шанхая» выбегает мужчина. Он спасается бегством. Это его надежда, и он ничего не видит вокруг. Во что бы то, не стало ему надо спастись.

Пальто нараспашку, шапка кое-как держится на затылке.

Он машет руками, старается удержать равновесие на скользкой дорожке, слышно, как тяжело он дышит, белое облако пара над ним серебрится в лунной голубизне.

Он бежит в мою сторону, наперерез самосвалу.

Я забываю о холоде, заворожённо смотрю на самосвал и мужчину, понимаю, что вот сейчас они встретятся, но не могу закричать от оцепенения.

Боковым зрением я вижу, что пустой самосвал уже не успевает затормозить, водитель видит бегущего, но тот не видит ничего, он сосредоточен полностью на желании не упасть, спастись.

Я был уверен, что он не видел ни самосвала, ни меня. Что-то смертельно опасное заставило его спасаться бегством. Они сближаются неотвратимо, роковым стечением и оба, да и я тоже, никто из нас не в силах это изменить.

Самосвал сбивает мужчину.

Я вижу, что он отлетает от металлической балки бампера, словно мячик подпрыгивает несколько раз на скользкой дороге, каждый раз всё ниже и вот он уже катится по обочине, нелепо взмахивает руками, застывает в позе куклы без опилок внутри, но внешне в объеме пальто. Ботинки слетают, падают в сугроб. Он лежит в шерстяных носках, пальто, на морозе, странно расслабленный. И молчит.

Самосвал наконец-то останавливается почти рядом с ним. Косо, мордой в сугроб. Водитель распахивает дверцу, вылетает из кабины, встаёт на колени, наклоняется над лежащим.

Подъезжает почти пустой автобус. Водитель автобуса косится влево через окошко, равнодушно смотрит на происходящее. Автобус медленно трогается с места.

Странная тишина, я ничего не слышу, оглох и, кажется, навсегда.

Я сажусь на заднее сиденье, поворачиваюсь, жадно смотрю на дорогу. На страшную пантомиму за окном. Она уезжает от меня, человек на пологом льду уменьшается. Потом его заслоняет перекошенный самосвал, но вскоре и он принимает игрушечные размеры.

Я часто смотрю это «кино» без звуков. Как режиссёр воспоминаний, но и как участник фильма.

Почему мы все там оказались тогда?

Гроб

Старенький автобус отъехал от города, оставляя пыльный шлейф. Натужно тарахтел, подвывал на взгорках. В салоне стало жарко. Пассажиров почти не было.

После деревни Колбановки автобус остановился по требованию у обочины. Саша и Влад вышли, взвалили на спины рюкзаки, углубились в лес.

Водитель тоже вышел, постоял немного, радуясь твёрдой земле под ногами, проследил, в какую сторону пошли двое пацанов, прислушался к треску горячего двигателя, неохотно влез в кабину, закурил и уехал.

Повсюду валялись пластиковые бутылки, мусор.

Сначала лес возле дороги был запылённый, грустный. Потом посветлел, они с удовольствием петляли в густом, жёстком подшёрстке поспевающей черники, ощущая под ногами лёгкую влагу. Густые кустики черники пружинили под ногами, сплетались плотным ковром. Хотелось упасть в прохладу мелких листиков и лежать, смотреть сквозь ветки сосен в безоблачное небо, отыскивать в вышине жаворонков, ни о чём не думать.

Однако мальчики сильно проголодались. Домашние бутерброды были съедены сразу же, как только сели в автобус. Ехали почти три часа.

Потом они набрели на уверенную тропу. Вскоре показались среди деревьев выгоревшие до лёгкой белизны армейские палатки, дорожки, посыпанные серым песочком. Под грибком сидел на лавочке паренёк лет пятнадцати с повязкой поверх рукава белой рубашки. Откровенно скучал.

Становилось жарко. Тихо, людей не видно. Саша и Влад решили, что все ушли в поход: лагерь был туристический.

Они оформили в школе кабинет по химии, и их премировали путёвками в этот лагерь по решению педсовета. Программа пребывания была такой: надо было пройти подготовку по теории, напрактиковаться в походах, а по окончании сдать экзамен и получить удостоверение туриста третьей категории.

Так им объяснили при вручении путёвок. Торжественно, на школьной линейке, под общий шум и аплодисменты.

Палатки стояли в два ряда, друг напротив друга, по десять с каждой стороны. По центру большая – штабная.

Путёвки у них принял загорелый до черноты, мускулистый мужчина с армейскими замашками, и трудно было точно определить, сколько ему лет. Звали его Олег Петрович.

Он пожурил их за то, что опоздали, не прибыли вчера, как все, рассказал о порядке в лагере, отвёл в палатку в самом конце правого ряда. По пути сказал, что остальные ребята скоро вернутся из трёхчасового похода. Потом обед и дневной отдых. Вечером общий костёр.

Они кинули в палатку рюкзаки, вышли к обрыву. Внизу сквозь деревья блестела синяя река. Хотелось разбежаться прямо с обрыва, задохнувшись на бегу, нырнуть в прохладную воду и купаться, купаться, до ослепления. Но этого без команды и присмотра плаврука делать было нельзя – Олег Петрович предупредил.

Справа была высокая гора. Её огибала тропинка. Саша пошёл по ней. Влад двинулся следом. Немного попетляли. Дышалось хорошо – лесным, настоянным воздухом, но в редколесье тени почти не было. Лето выдалось жаркое, и здесь была особенная, лесная духота, насыщенная смолянистым, сосновым духом, от которого сразу бросало в пот.

Влад заметил чуть в стороне расселину, спустился. Среди кустов и высокой, нехоженой травы – ямка. Он присел, заглянул внутрь, обнаружил лаз, втиснулся довольно далеко, по самые плечи, в узкое пространство.

Вылез, поморгал, привык к свету и позвал Сашу.

Гора состояла из плотного коричневого песчаника, похожего на коржи. Сквозь зелёную поросль они искрились мелкими зёрнышками в узком луче солнца, громоздились друг на дружке как попало. Мальчики по очереди пытались пролезть вглубь. Хотя и были оба невысокие и худощавые, но с первой попытки это не удалось. Саша сбегал в палатку за фонариком.

В глубине они разглядели большую пещеру. Луч терялся во мраке, не находя упора. Похоже, это была большая полость, и она плавно уходила вниз, в глубину горы.

– Ты знаешь, как в библии называется пещера? В которой Христа захоронили после распятия? – спросил начитанный Влад.

– Не-а.

– Гроб.

– Точно?

– Точняк, я те говорю, Сань!

Саша предположил, что это тайные ходы бунтовщиков. В этих местах когда-то стоял лагерем со своими людьми атаман Хлопуша Соколов, соратник Емельяна Пугачёва. Про пещеры и клад разговоров было много.

Влад добавил, что, возможно им повезло – именно здесь спрятан клад, – и сбегал за багром с пожарного щита.

Стали по очереди расширять лаз длинным, неудобным багром. Камни сыпались куда-то в глубину пещеры, шуршали, возбуждали любопытство.

Влад и Саша устали и решили немного отдохнуть. Стояли, смотрели молча на вход в таинственную прохладу неизвестности.

– Ну вот, мы и добились своего, – сказал Влад, – полезем? А то потом еды в брюхо накидаем, фигушки пролезем.

– Чур, я – первый! – поднял руку Саша.

– Давай пописаем и двинем, – предложил Вадим.

Они повернулись спиной к горе, слушали, как звенят струйки.

В лагере были слышны голоса, смех, это возвращались туристы.

С трудом мальчики протиснулись в пещеру.

Неожиданно в глубине, где-то под ногами, послышался гул, потом явственно громыхнуло, тропинка под ногами качнулась. Они оглянулись. Прямо на глазах пластины песчаника сместились, складываясь, будто слои торта «Наполеон» при нарезке тупым ножом.

Вход в пещеру наглухо закрылся.

Их долго искали силами МЧС, волонтёров с собаками, но не нашли.

Объявили в розыск.

Было темно, они медленно продвигались вперёд. Они не знали, сколько прошло времени, но не теряли оптимизма.

Вскоре где-то вверху показался едва приметный свет. Он становился явственней.

Через месяц на берегу реки Большой Кинель, на юго-западе города Бугуруслана, в развалинах женского монастыря во имя Покрова Пресвятой Богородицы, появились двое.

Измождённые, в живописных лохмотьях, с горящими глазами. Они приставали с вопросом к посетителям кафе «Кума» по адресу улица Гая, 5: «Как найти игуменью Серафиму?»

Хозяин кафе вежливо объяснил им, что монастырь закрыли в тысяча девятьсот двадцать четвёртом году, игуменья давно померла, дал десять рублей и приказал выпроводить.

Мужчины отдалённо напоминали Влада и Сашу.

На вид странникам было лет по сорок.

Катин секрет

Дома стояли по два – углом друг к другу.

Приземистые, восьмиквартирные, двухэтажные. Окна-бойницы. Бывшие фронтовики сразу окрестили – «укрепрайон».

Гражданская публика между собой называла «сталинские высотки».

С болезненной прожелтью обшарпанных стен, деревянными лестницами, покрытыми толстой, линючей шкурой тёмно-коричневой краски. Ступени скрипели, стонали в старческой немощи, звонков не надо, сразу слышно – кто-то идёт.

Мусор остался в пустых домах.

Дома подготовили к сносу. Да вдруг остановились.

Мостопоезд огородил большой кусок земли, прилегающей к реке, технику вдоль берега разместили.

Дома оказались внутри этой территории.

Вставили окна, полы наскоро положили на лаги, печки починили, кое-где подкрасили. Толстые, неуклюжие малярши в комбинезонах, косынках, с белыми от побелки лицами и губами, громко разговаривали в пустых стенах, смеялись вдруг, иногда даже пели что-то.

Дома заселили вновь. Вечным скитальцам мостостроителям объяснять не надо было – всё временно.

Семь квартир крайнего дома, ближе к реке, заняли семьи бригады клепальщиков.

Угловую квартиру на первом этаже занял участковый милиционер, старшина Степан Парашюткин. До получения служебной жилплощади. Его перевели откуда-то издалека в эти места. Он тоже жил здесь временно.

Толстый, рыжий, пузатый. И дочь такая же, с сонной поволокой в жёлтых рысьих глазах под хлопьями белёсых ресниц. Хвостом лисьим пламенела, вспыхивала от любого слова, взгляда на её толстые руки, покатые плечи, сиськи напористые, созревающие пышно, сразу, по-взрослому.

Пронырливая, вездесущая и любопытная ябеда.

Мамка её, молчаливая, неприметная, бледная от усталости и жара, устроилась работать на местный завод резино-технических изделий, штамповщицей. Запекала маски противогазов. В три смены у печи. Стране требовалось огромное количество противогазов. Атомная война могла вот-вот начаться.

Приходила домой, молоко приносила «за вредность производства» и падала. Дочь и муж были предоставлены сами себе.

После дежурства старшина расхаживал в широченных синих галифе плотной ткани, про которую сам шутил так: «Вот утром пёрну, к обеду тока дух выходит». В майке бирюзового некогда цвета.

Жарил на керогазе шмат свежего сала. Потом клал с любовью зарумянившийся кусок на большой ломоть хлеба, намазывал обильно горчицей, не спешил. Любовался мясной коричневой прослоечкой, жмурился смурливым котом. Плакал, головой мотал, как конь от мух изворачивался, и говорил: «Крепка, савецка власть! Ох, крепка!»

Внешней стороной ладони вытирал слёзы. Пальцы мягкие, толстые, женские, к грубому труду не приноровленные. Волоски на них редкие, золотистой искоркой иногда вспыхивали в промельке солнечного столба, будто дымиться начинал Парашюткин.

Приятный запах весёлой сытости шёл от поджаренного сала. Сизый дым застил маленькую кухоньку, изменял контуры неопрятной двухконфорной печки, хлипкого стола, пары солдатских табуреток, шкафчика на стенке, передника потерянного от времени цвета на гвозде за дверью.

Парашюткин открывал окно, ставил чёрную чугунную сковородку на жестяной отлив. Молча ел гигантский бутерброд, обжигаясь от нетерпения, переполненный слюной, багровел лицом. Смотрел сквозь влажную переливчатость слёз, как сковородка перестаёт потеть прозрачной слезой горячего сала, успокаивается, затихает и начинает медленно, будто речка к зиме, затягивать белым смальцем тёмную прогалину чугунины.

Представлял, как зарумянится жареная картошечка к ужину. На постном масле так не получится.

Такие бутерброды с салом он мог есть по несколько раз в день. Не надоедало.

Переводил взгляд туда, где строился новый мост через широкую реку. Там в любое время дня царили грохот и напряжённое движение большой стройки, машины тащили пышные хвосты густой пыли, покрывались ею сами, и всё вокруг упаковывалось толстым слоем потревоженного праха.

Кусты, деревья невысокие, многоводная река катится лентой, разноцветной в разное время, а там дальше степь, огромные пространства без людей, зной умертвляющий, пустыня, и новое месторождение газового конденсата.

Туда тянули ветку железной дороги, и мост строили в ударном темпе.

Был задумчив старшина. Замирал, глаза стекленели от неторопливых мыслей, и сало стыло на пухлых губах, но ему нравилось стоять вот так, в сытости, и никуда не спешить.

На руках до локтей, тугом загривке и плечах красноватым золотом, ореолом дыбились невесомо густые волосы. Ему всегда было жарко. Должно быть, горячее сало не остывало, съеденное впрок, грело желудок, растекалось по жилочкам, ускоряя кровоток, сладостно шептало что-то весёлое изнутри.

Голова большая, плечи узкие. Лицо плотное, в рябинку, словно птицы во сне мелкие крошки и шкварки склёвывали с него, вспархивая и улетая неслышно.

Верка промчалась куда-то стремительно перед окном. Парашюткин вздрогнул, проследил за ней взглядом.

Вспыхнул лицом. Вдруг. Словно что-то припомнил такое, не для всех.

Учётчица Вера откликалась на клички «Чи’та» и «Верунчик». Вертлявая разведёнка говорила про Парашюткина, что он чуваш, поэтому у него «морда морскатая, а глазки свиняччи».

Злые языки утверждали, что видели её с Парашюткиным в «Бесстыжем овраге». В стороне от посёлка они «кувыркались». В густой поросли кустов, чуть в стороне от тропинки, не обращая внимания на крапиву, и будто бы Чита стонала и охала, как в первый раз, «под каба’нистым Степаном, и послеф этого всего стали они тайными полюбовниками».

Очевидцев было много, но кто был тот, самый первый, так и не дознались. Так эта сплетня лениво шевелилась, как драный, выцветший флаг над прорабским вагончиком.

Верка была родом из псковской какой-то деревни. Прижила на строительстве предыдущего моста, через Днепр, сына Бориса. Потом «табор» мостопоезда перекочевал на Урал, на новые берега.

Супруг остался, не захотел покинуть «ридну нэньку Вкрайину».

Борька заикался. Его напугал в детстве пьяный отец. Мальчик плакал долго, безутешно, звал мамку. Отец громко стеганул бляхой ремня по столу, заорал, чтобы примолк, засранец!

Вздрогнул маленький Борька и затих. Потом обнаружилось… Не очень сильно причитал заикатый Борька, если не волновался, местные привыкли, не замечали. Проблема была в том, что он писал так же, как и говорил. Словно азбука Морзе, была его прыгающая, беспокойная писанина, и приходилось её специально, с некоторым усилием расшифровывать.

Борьку это удручало ненадолго, пока он стоял рядом с учительницей, потом его уносило на вольные просторы улицы, на речку, и он мгновенно забывал об огорчении.

Тощий, длинный, нескладный. Альбинос – волосы, ресницы, кожа. Мгновенно краснел по самым малейшим поводам. Кожа головы просвечивала, и тогда он становился похож на спелый, искристый одуван под солнцем в зените.

Что-то было у них с Галкой Парашюткиной общее.

Шкодник Борька был великий, но не злобный. Постоянно попадался. Начинал что-то объяснять, прорывался через кашу скомканных звуков, слогов, глотал их странным образом, терпения выслушать у взрослых не хватало, ему давали подзатыльник и отпускали.

В рабочем посёлке всё мгновенно узнавалось. Чита крепко брала его за руку, тащила к месту преступления, начинала выяснять, как всё произошло. Кричала пронзительно, громко, слышал весь посёлок. Грозила сдать Парашюткину и отправить в детдом.

Женщины жалели Борьку-безотцовщину и говорили: «Верка включилась на всю катушку. Теперь не скоро стихнет!»

Борька в наказание сидел взаперти некоторое время дома, у окна. С улицы ему строили рожи пацаны. Он прилипал к стеклу, морда плющилась, краснела от лёгкого напряга, стекло мутнело. Всем было весело.

Через короткое время, извиваясь, ужом, он вылезал в форточку. Пацаны радостно принимали его, поцарапанного и счастливого, на руки и всей ватагой шли к реке делать шашлык.

Разводили костёр, ловили крупных лягушек. Борька смеялся, прятал во рту зелёный сгусток лягушачьей энергии, только лучики лапок торчали, двигались отчаянно и беспрестанно. Лицо у Борьки вытягивалось к подбородку, делалось лошадиным.

Он глаза нарочно выпучит, для смеха, чубчик дурацкий скруглится козырьком надо лбом, щёки шевелятся, будто он там лягуха языком гоняет.

Пацаны смеялись, падали, за животы хватались, а он вынимал скользкую жертву, цепко держал. Пальцы в бугорках. Обильно. Пацаны говорили, что это лягушки его обоссали, и появились в том месте бородавки.

Он разделывал хладнокровно опасной бритвой трепыхающиеся тушки, не обращая внимания на кровь, слизь. Окорочка из задних лапок нанизывал на белые прутики, очищенные от коры. А они всё двигались, не могли успокоиться.

Пацаны наблюдали, старались не отводить глаз в сторону.

Мясо на огне становилось белым, нежным, как куриные грудки, и вкус очень похожий. В золу закапывали стибренные дома картохи и запекали, пока готовился шашлык.

Губы чёрные от пропёкшейся кожуры, корочка хрусткая, изнутри коричневатая, хочется скорее проглотить, а картошка горячая, долго остывает. Надо посолить круто, и станет совсем невмоготу от ароматного пара и желания поскорее съесть эту вкуснятину.

Однажды Борька поймал в кустах ужа, кинул его в костёр. Уж скручивался в смертельные витки, изворачивался, пружинил, не мог уползти из цепких языков пламени. Потом затих пустой велосипедной камерой, словно умолк. Рядом осталось два небольших яйца. Они были удивительно белые в серой золе, до боли в глазах.

Володя ударил Борьку по лицу. Они сцепились, покатились по земле, в костёр въехали, золу вспугнули серую. Заклубились, до воды докувыркались, вывозились во влажном песке.

Пацаны наблюдали.

Потом их растащили. Володя сказал, что убить ужа – к несчастью. Так дед ему рассказывал.

Растирали пожухлые листья с ивовых кустов. Тонкие, изящные, с запахом коры и горечи. Делали здоровенную «сигару». Курили по очереди, дурачились, изображали буржуинов.

Газетная бумага чернела, синеватым дымком курчавилась едва приметно. Воняла остро свинцом. Буковки съёживались, расползались, строчки теряли смысл.

Оставалась тёмная, невесомая скрутка. Её шевелил ветер, уносил в разные стороны хрупкие черепки бумажных изгибов.

Иногда можно было разглядеть на них притаившуюся буковку. Она проступала сквозь темень сгоревшей бумаги, была впечатана в прах. Тогда вспоминались какие-то книжки про шпионов, записки революционеров молоком из камеры «на волю».

Называлось это курение странным словом – «шаби’ть». Пахло горелой газетой, пожаром, бедой, и горечь душила до слёз.

Кашляли, плевались. Потом полоскали рот речной водой, многословно и грубо матерились, прикидываясь взрослыми. Цвиркали слюну сквозь редкие, кривые зубы.

Смотрели молча, как стремительно несётся река, шевелятся кусты, как дальше, в воде, плавно извиваются водоросли. Если присесть и глядеть не отрываясь на поверхность воды, от ослепительных бликов слегка кружилась голова. Тянуло плавно войти в прохладу, раскинуть руки, лечь на спину и унестись далеко, к тёплому морю.

На пустыре густые заросли конопли выше человеческого роста. Листья лучами врастопырку. В кустах орава бегала. Прятались, делали засады, играли в «войнушку». Когда надо было что-то привязать, высоченный стебель выдёргивали, обрывали листву, теребили. Оставались крепкие нити. Влажные, зелёные, пачкали руки бледным соком, пахли скошенной свежей травой. Из них скручивали крепкие жгуты. Собирались даже сделать плот, но как-то отвлекались, да и река – не пруд.

Семена были вкусные. Их жарили на костре, на куске жести. Они подпрыгивали, шевелились, темнели. Пахло в воздухе едва уловимым дурманом и благородным деревом. Смешно было их ловить на зуб, словно собака блоху разжёвывает, и сладостно ощущать вседозволенность.

Выходной – только в воскресенье. К вечеру в субботу привозили жёлтую бочку пива. Отцепляли от грузовика, ставили на подпорку.

Сорт был один – «Жигулёвское». Быстро сходила с него пена, и становилось оно липкой и горькой желтоватой влагой.

С утра все были заняты домашними делами. Кроме Ивана Навальченко. Выходной для него был святой день. «Праздник лодыря» называл он воскресенье.

Кряжистый, сильный, лицо смуглое, яркий брюнет, а глаза синели васильковым пламенем, когда впадал в гнев. На свету или в задумчивости блёкли, выцветали, становились волчьими, пугали белой невыразительностью сала.

Жена его, тощая, маленькая, крутилась беспокойной обезьянкой по дому с раннего утра и ложилась поздно. Хозяйство большое – свинка в сарае, куры, утки, кролики. Голуби под крышей, сеткой старой рыболовной отделены, гладкий галечник звуков перекатывают. Тесно им всем, зато нагуляют скорее мяско да сальцо.

Тем запарь отруби, этим травки свежей насобирай, серпом накоси мешок-другой, зерна подсыпь, водицы плесни, па’сти ненасытные. И все за ней вереницей топчутся, требуют своё, орут.

К зиме многое превращалось в закатки, банки укладывались в ящики, исчезали в подполе. Иван смазывал крышки солидолом, чтобы не поржавели.

Погреб большой, забит припасами, но расходовали их экономно, за сезон и не съедалось всё к новым заготовкам.

Тревогой был насыщен воздух. Ждали нападения вражеских держав, какого-то несчастья, в котором только они и выживут, благодаря полной утробе погреба. Выжить было главной задачей. Что потом? Как что – жить! И всё.

Молчала, не перечила мужу, потому что он так же молча мог ударить её в лицо, в глаз. Хлёстко, с оттяжкой. Она молчала. Вскидывалась, голова назад резко запрокидывалась.

Только прикрывала руками синяк, уходила бессловесно и тихо плакала в своём углу. Утирала глаза концами косынки.

Иван хмурился, говорил мужикам неулыбчиво, без жалости, что поставил бабе своей «фонарь», чтобы помалкивала, не умничала, не лезла не в своё, а в следующую субботу повторит. Для порядка.

Урезонивать его было бесполезно. Авторитетов в этом вопросе для него не было.

Сын и дочь, погодки, семи и восьми лет, угрюмо, злыми глазами наблюдали за расправой, таились, привыкали с детства к жестокости и лукавой неискренности улыбок. И росли, зрея для мести.

Иван приползал в воскресенье «на веранду», в местную пивнушку, к открытию, к полудню. Праздничной одежды не признавал. Вечно был в несносимой рабочей робе. Синей, давно не новой, но аккуратной. Майка серая под ней. Роба оттопыривалась по бокам, и видны были синие трусы, если стоишь рядом.

Был прижимист, сам просил взаймы у всех подряд, а поскольку вокруг были такие же бедняки, ему не давали. Однако и у него уже было неудобно просить.

Работал на опережение. Хитрил, конечно, потому что «халтурил», где только мог, не считаясь со временем, но, в отличие от других, спиртное в расплату брал крайне редко. Денег просил.

Сидел под навесом, пил мутноватое пиво, громко чвякал, обсасывал плавнички, рёбрышки вяленой рыбёшки тщательно перебирал, смаковал. Любил поджечь спичкой плавательный пузырь. Грязновато-серый, двумя разновеликими мешочками, заострённый с концов, перетянутый посередине, натягивался он над пламенем, лопался, издавал лёгкий звук. Потом съёживался, темнел грязью неопрятного жира. Иван обжигал пальцы, заскорузлые, сплющенные работой, тряс догорающей спичкой, усиленно дул на руку.

Вонь от жжёного пузыря была знатная. Он не замечал.

Иван долго мог жевать пузырь. Упрётся взглядом в одну точку пристально, кажется, сейчас в том месте задымится и дырка появится.

Плотный брикетик коричневой икры оставлял к концу застолья. Любил очень. Говорил, что и «мармелада никакого не надо»!

Потом смотрел задумчиво на стремительную воду реки. Она в этом месте сужалась и делала крутой поворот влево. Течение сильное, посередине буруны переплясывали, словно бегун кивал головой, тряс мокрым чубом.

На другой стороне огромное дерево черёмухи нависало над самой водой. Много было крупной ягоды, чёрными точками зрачков, висели гроздьями. Горьковато-терпкие, вязкие, быстро набивали оскомину.

Иван любил эти ягоды. Их было много и бесплатно.

Это место называлось «Татарский пролив». Когда-то тут опрокинулся на вёрткой лодке после ледохода лихой татарин Ахметка. Заспешил порыбачить в весенней воде. Повернулся неловко. И мгновенно затонул. Крикнуть не успел. Потом долго искали в мутной воде.

Река равнодушно избавилась, вынесла на пляж распухшее, обезображенное тело далеко от этого места.