Текст книги "Любовь эпохи ковида"

Нас сразу же взяли в оборот две пожилые (нам так казалось тогда) клиентки санатория, обе с чуть заметными дефектами опорно-двигательного аппарата, что их совершенно не смущало. «Однова живем!» – так они обозначили свою программу. Танцы были исключительно быстрые, и вскоре мы, высунув языки, уползли на свою наблюдательную площадку. Не срослось!.. Видимо, здесь эти слова имели и второй смысл, медицинский. В итоге мы, неприкаянные Чайльд-Гарольды (любимый в те годы наш литературный герой), наблюдали жизнь свысока. Наши «пассии» (так именовали мы их) нашли-таки себе мужика – одного на двоих, причем, хромого, и лихо отплясывали с ним втроем, с выкриками и свистом.

– Порой я завидую им! – меланхолично, как и положено Чайльд-Гарольду, произнес кузен.

Впрочем, на следующий день, по предложению нашей Нины Ивановны, мы благосклонно согласились принять участие в местной параолимпиаде и заняли все первые места – и по бегу, и по прыжкам – при явном пособничестве тети Нины, проводившей соревнования. С судейством определенно было что-то не то. Поэтому грамоты на той же танцплощадке мы принимали смущенно.

– Что делать? Наш клан работает! И так будет всегда! – Игорь отнесся к ситуации более продуктивно. – Денди и спорт – понятия совместимые! – главный наш «денди» был снисходителен.

Известно, что даже лорд Байрон, автор Чайльд-Гарольда, не отвергал спорт и, несмотря на дефекты опорно-двигательного аппарата, переплыл, кажется, Ла-Манш. И брал призы! Кажется, в гребле или в чем-то подобном. Значит, можно и нам. И мы позволили себе увлечься греблей, как это модно в Оксфорде, а также в Кембридже. Каждое утро мы гребли «английскую милю», отмеренную Игорьком, на широкоскулой санаторской лодке, в теплом круглом пруду, окруженном зарослями. Солнце слепило и сквозь них, но глазастый Игорек вдруг углядел что-то важное в темных кустах.

– Люби-имый! – вдруг заорал он.

«Экстаз, экстаз!» – это мы повторяли то и дело. «Затискать» родственника – это наш долг, для этого мы и приехали. «Люби-мый!» – раньше только мы с Игорьком так называли друг друга, но теперь кооптировали (одно из любимых Игорьковых слов) и Юру. Выбивая ногами солнечные брызги, Игорек первым добежал до берега, стиснул кузена в объятиях и начал трясти, как говорится, по полной программе. Юра смотрел через его плечо, растроганно и слегка сконфуженно – столь горячих эмоций он явно не ожидал, особенно после встречи на ВСХВ. Не ожидал, но надеялся – и был, видимо, счастлив. Был счастлив и я. «Он простил нас. Широкая волжская душа!» Впрочем – это мы так решили, и теперь хотелось бы в этом убедиться…

– А давай пригласим Юрка в ресторан! – вырвалось вдруг у меня, когда мы с Игорьком вернулись в палату передохнуть от родственных чувств, все еще нас переполнявших.

– А давай! – растрогался вдруг и Игорек.

Его искусственные эмоции переросли, видимо, в настоящие. Это бывает.

– Можно, – расплылся в улыбке Юра, когда мы озвучили предложение.

И нас аж на «скорой» отвезли в Хвалынск (предлог – посещение домика, где вырос и возмужал наш кузен). Помню, поразила темнота в комнатах – ставни от жары. Потом мы зашли во вполне «аутентичное», по выражению Игорька, заведение. Запомнилась красивая изразцовая печь. Остальное – меньше.

Помню, мы стоим на пыльном солнечном перекрестке, и счастливый Юра кричит: «Братики вы мои!» – и бьет нас лбами, что было, несомненно, проявлением страстной братской любви… Потом была, видимо, «Скорая помощь».

Добившись признания, московский кузен наш заважничал, закапризничал:

– Где развлечения должного уровня? Где-то гуляет же здешний истеблишмент?

– Тут, вообще, в основном лечатся. И твое левое колено мне по-прежнему не нравится, – строго сказал Юра Игорьку.

Мы, конечно же, проходили процедуры и ванны.

– Лечиться я могу и в Москве, причем на высочайшем уровне, – брюзжал Игорек. – Где здесь приватная зона?! Где отдыхает истеблишмент? Ты, Юра, огорчаешь меня!

И, наконец, ради братика, Юра рассекретил страшную тайну.

– Вон там, на горушке… есть истеблишмент. Один! – Он указал на сравнительно скромный домик.

– Это должно быть интеллектуальным лежбищем для нашего клана! Я вижу, что наш клан всесилен! – торжествовал Игорек.

Я давно уже с интересом наблюдал, как время от времени к домику на горушке по хребту медленно тянулись черные «Волги». Почему же так медленно? Загадка эта требовала решения. Я даже предполагал, что это погребальные процессии. Крематорий? Вот туда бы как раз не хотелось. Но Юра, хоть и хмуро, пояснил, что там Эдем, райские наслаждения для узкого круга. Юра предупредил, что путь, ведущий туда, просматривается и даже простреливается. Не хватало нам только, после неудачного Коктебеля, вернуться «с родных угодий» с пулей в голове. Поэтому – поползли. Это, оказывается, не колючие кусты, а райские кущи. А дальше – Эдем. Сдвинув форточку, Юра просунул свою лохматую лапу, и вот крохотный золотой ключик – в мощной лапе дикаря. Дверь скрипела так долго, так медленно открывалась…

Душно и затхло. И темно – окна закрыты ставнями от солнца, как это повсюду на юге России.

– Ставни не открываем! Нас нет, – шептал Юрок.

Игорек понимающе кивал. Его, как ни странно, это устраивало. Приключение даже вызывало восторг.

– Вот так – скромно, за закрытыми ставнями, все и происходит! – в упоении говорил он.

Что происходит? Что-то понятное лишь ему. Игорек вдруг дерзко открыл чуть покатый холодильник «Жигули», смело вынул бутылку, сковырнул жестяную пробку. В хрустальном стакане (единственном бросающемся в глаза предмете роскоши) зашипело, забулькало, и даже у нас, стоящих чуть в отдалении, защипало в носу. Игорь пил медленно, закрыв глаза.

– Да! – Он, наконец, открыл очи – они сияли. – Да! Это настоящий нарзан.

Праздник! Правда – исключительно для него. Он страшно гордился этой своей причастностью к ним. Не к нам! Причем, их даже не видя. Меня же, наоборот, как-то не впечатляла эта роскошь. Но его – пьянила. Тяжелые бархатные темно-красные шторы на окнах, из той же ткани – скатерть на столе. И из той же ткани (не к столу будь сказано) – чехол на крышке унитаза. Все! Но Игорек, как ни странно, был этим покорен. Этот партийный лаконизм неожиданно пришелся по душе нашему «фанатическому приверженцу стиля». В самый раз!

– А ты как думал? – снобировал он меня. – Тут золотые висюльки повсюду?

Совершенно я этого не думал! Но и в этих объятиях «партийного бархата» я бы тоже лишнего часа не провел. Если бы не друг. Ему это было важно.

На мое предложение пригласить гетер из числа медсестер, чтобы хоть как-то развеять похоронную атмосферу, он ответил холодным презрением.

– Я думаю, до таких пошлостей здесь никогда не доходит!

Но до чего же доходит-то? В результате, я, человек в глубине души агрессивно непьющий, предложил приносить хотя бы бутылки с собой, чтобы хоть как-то развеяться, на что Игорек снисходительно согласился – но пил сдержанно, надменно насмехаясь – видимо, над нами, не «кооптированными». Когда мы в очередной раз уносили тару с собой, я горько усмехнулся:

– Приемо-сдаточный пункт надо найти!

– А ты думал – он тут ТЕБЕ?

Что значит «МНЕ»! Я чувствовал себя глубоко оскорбленным: обвиняют в нарушении неведомой мне партийной эстетики, хотя партийным мне быть так и не довелось. А он, Игорек, чувствовал себя искушенным хозяином среди других искушенных. Теперь мог рассказывать везде: «Принимали нас на высшем уровне». Никогда я еще так не уставал – тем более, на отдыхе! Попали, можно сказать, в капкан. И капкан сработал! Не зря Юра так вздыхал. Ради братиков он готов был на все, но это, видимо, было за гранью всяческой осторожности. И однажды к нам постучали.

– Юрий Аляксеич! Сторож это! Надо уходить. Едут!

Меня поразило, как быстро и четко собрал все принесенное Игорек.

– Ошибок не делаем!

Как ни странно, необходимость уйти его нисколько не покоробила. Партийная дисциплина!

– Вон кепочку не забудь! – сказал он мне с презрением высшего к низшему.

Поднялся человек!

– Будущий партаппаратчик! – определил Юра.

Но, к счастью, ошибся.

Потом мы сидели на скамеечке у фонтана и наблюдали, как по белому хребту медленно – ну почему же так медленно? – ползут черные «Волги». Подползли к домику. Такое впечатление, что никто даже не вышел. Партийный аскетизм?

– Эх! – простонал я. – Надо было им хотя бы пиво разбавить… чем-то натуральным! Чтобы пили и говорили: «Странное нынче пиво!»

Кстати, эта фраза стала потом одной из наших любимых. Но замысел в дело не воплотился. Произошло другое.

– Я, кажется, расческу в ванной забыл! – сказал Игорь, бледнея.

Юра крякнул. Брательник ради нас рисковал. И не столько собой, сколько должностью Нины Ивановны. Да-а… Принимают нас от души! Но Игорьку, чувствовал я, мы были в тот момент безразличны. Мучила его несостоятельность перед своими, которые нигде ничего не забывают. Помахивая ладонями перед его лицом, мы, наконец, вернули его к реальности. А реальность, увы, оказалась сурова:

– Все, робя! Сматываемся! – деловито вошел в нашу палату Юра поутру. – Прокололись! Могут и в вуз сообщить, если вычислят. Ноги – в руки!

О том, что «тягали» и Нину Ивановну, он тогда не сообщил. Мы узнали об этом от него много позже.

Но я чувствовал что-то подобное и переживал. Игорек, наоборот, был спокойно-многозначителен и единственной промашкой считал лишь оставленную расческу. «Это больше, чем преступление: это ошибка!» – повторял он любимую фразу из Талейрана, причем – с упоением. Ему, в общем, все понравилось – даже партийная суровость. А я считаю – прокол. Приехали, называется, загладить вину… И вместо этого опять отличились. Блистательных негодяев, мне кажется, пора мочить. Но как?

– Ну что? По домам? – осведомился Игорь.

– Какое «по домам»? – вскричал Юра. – А Волга?!

Взяв в Саратове моторку («У кого-то из представителей клана», – небрежно пояснил Игорек), мы помчались. Юра был за рулем, который (непривычно для нас, автомобилистов) располагался сзади.

Примерно через час полета сквозь ветер и волны мы причалили у высокого мыса и, намотав цепь вокруг огромного камня, взобрались на утес. Юрок, сам похожий на заросший мхом камень, встав над обрывом, смотрелся отлично.

– Это мой утес!

– Ты прямо как Степан Разин! – сделал я ему комплимент.

– Бери выше! – улыбнулся Юра. – Степан просто стоял. А я тут строю.

– Где? – Игорек оживился.

Филимонковский домовладелец почуял собрата.

– Здесь!

Игорек был не только языкаст, но и рукаст. Свое родовое гнездо он уже перестраивал, и здесь они с Юрком, отстранив меня, буквально за полчаса сколотили крыльцо для будущего дома из валявшихся тут досок.

– Не обижайся, Валера! – приголубил меня Юрок, стоя на самодельном пьедестале. – Вот здесь, на самом верху, мы прибьем три доски – и это будем мы!

– Чтобы о нас ноги вытирали! – все еще переживал я.

– Только лишь самые достойные! – выкатил грудь Игорек.

И мы их прибили. И надписали.

– Теперь вы, братики, приколочены к Волге! – торжествовал Юрок.

Так началось наше освоение Волги. Появились жёны, потом дети, влились родственники, потом родственники родственников… но три брата-богатыря, три доски – были главной опорой.

ПРОХОД НА МАЛЫЙ ДЕМИДОВ

Но и в Москве жизнь не стояла на месте. Игорь Иваныч, удачно женившись и мысленно объединив квартиру жены со своими хоромами, выменял шикарные апартаменты в центре, в Гороховой слободе, вблизи Курского вокзала. Правда, Наташа, его жена (умом и характером – царица), говорила, что все это сделала она. Значит, Игорьку повезло дважды – и с квартирой, и с женой. Ну и правильно. Перед таким, как он, жизнь должна расстилаться, словно ковер!

Помню, как он встретил меня в первый раз «у паровоза» – молодой, красивый, веселый, уже обладающий квартирой, до которой от Ленинградского вокзала – двадцать минут пешком.

– Думаю, тебе это будет удобно! – сказал он.

И повел меня по узкой улочке над рельсами (слева наступали дома). Поезда проходили внизу, а мы, счастливые, летели поверху. Пахло клейкими почками. Тихие дворики с невзрачными домиками. Строение № 1. Строение № 2. Такое только в Москве!.. Сколько раз еще я ходил этим путем! Поднявшись от рельсов по лесенке, мы попадали в Историю, историю Москвы, которой Игорек тогда так увлекся. Жить в таком месте – и не увлечься им? Новая Басманная, Старая Басманная, купола церкви Никиты Мученика прямо под окном. Покатый Малый Демидов (как называл его он) – и высокий дом с их балконом на седьмом этаже.

– Вон! Задирай голову – наш балкон!

Самый большой дом на дряхлом Малом Демидовском.

– Кооператив для ответственных работников, – вскользь сообщил Игорек. – Середина двадцатых.

Квартира огромная, на три стороны. Один балкон, парадный, с витыми столбиками – перилами – на старую Москву, проткнутую сталинскими высотками, с семнадцатого по двадцатый век. Другой – у пожарной лестницы, уже негодной – в тихий московский дворик с кривыми тропинками среди травы. Не уходил бы – что с того балкона, что с этого.

И, при первой возможности – в Москву! Причина? Сама Москва. А повод? Литература – вот! Говорят, что в Москве большие возможности… Правильно говорят. Причина и повод – вещи меняющиеся: повод порой вырастает в причину, в дело жизни… а причина превращается в приятную обязанность: посетить родственников, когда ты в Москве. С самого раннего поезда (так специально задумывалось) я мчался к любимому кузену. Он уже бодрствовал, вставал на рассвете (особенность организма) и бродил по квартире, стараясь не разбудить жену. И тут – я!

– Люби-имый! – наш совместный крик, трясем друг друга, что есть сил.

И затворяемся с ним на кухне, озаренной солнцем, рядом с пожарной лестницей. «Давай, как-нибудь спустимся?» – «Давай!» Все – наше! Москва предо мной!

Делились маленькими тайнами (только самое невероятное в наших похождениях ценилось тогда), хохотали на кухне до семи утра, пока, потягиваясь, не выходила Наташа:

– О! А я сплю и вижу веселый сон, будто Валерка приехал. А ты – тут!

– Кофе? – предлагает Игорек (до этого, надо признать, мы хохотали с ним на голодный желудок).

Игорек делал из яиц с майонезом закуску «Маккаллерс». Откуда? Это даже не обсуждалось! От Игоря Иваныча! Без комментариев.

– Блинчики по-пьемонтски!

А откуда ж еще? Муниципалитет Пьемонта, я думаю, горячо бы одобрил. И вслед за ним – мы.

Потом мы выходили в Москву и шли пешком к нему на работу – он признавал исключительно пеший путь, силы играли. Тихое летнее утро, из палисадников перед домиками выползали на тротуар, как змеи, черные струи воды после полива и постепенно замедлялись, мутнели в чехле пыли, как нога в чулке.

Выходили к обрыву над Яузой, шли вдоль нее, Игорек в упоении комментировал путь.

– Мотя! Мотя! Ты гений! – тряся перед лицом ладонями, дико вопил он.

Мотей он фамильярно называл московского архитектора Матвея Казакова, признанного мастера московского барокко. Перед церковью по его проекту (на мой взгляд, довольно скромной по сравнению с нашими) мы стояли долго, словно специально пришли сюда. И восторг зашкаливал. А работа?

– Не опоздаем? – осторожно спрашивал я.

– Мотя! – Игорек не мог оторваться от созерцания чуда.

Уже слезы стояли у него на глазах! Не слишком ли он увлекается стариной, будучи «технократом»? Нет. И вот мы шли вдоль огромных казенных зданий, с одинаковыми оконцами, одинаково освещенными.

– Ну, это тут… туполевские конюшни! – тоном посвященного и слегка даже утомленного однообразием будней произносил он и кидал вслед небрежно: – Работают на нас.

– Сам Туполев тут? – почтительно спрашивал я.

– Ммм… не думаю. Тут… его сатрапы, – определял он. – Академики и прочая мелочь.

Чувствуется, не хотел он останавливаться тут… Рано! Тащило вперед.

– Ну а тут, – он показывал на огромные дома, – рядовые сотрудники этих конюшен. Конюхи… его самолетов.

Пройдя «туполевский городок», мы входили в Лефортово, в Лефортовский парк. Вот на этих прудах Петр запускал первые корабли и мечтал доплыть до Санкт-Питербурха, как излагал Игорек… хотя Санкт-Питербурх в это время мог существовать только в сознании Петра, ну и вот – Игорька, когда он воспарял над реальностью.

Мы входили в Семеновскую слободу, где набирался Семеновский полк. Названия улиц были тут удивительные, и мой Вергилий, конечно же, знал их наизусть.

После того, как он столь высокомерно отзывался о туполевских конюшнях, можно было надеяться, что мы подойдем сейчас к настоящему Дворцу Авиации, венчающему наш упоительный путь. В реальности же на какой-то «второстепенной», как бы назвал ее сам Игорек, улочке, даже не с историческим, а современным пошлым названием, Игорек подходил к дверке с «вертушкой» за ней и «ввертывался» – я страстно за ним следил! – опускался по лесенке вниз, в грохочущее помещение с исходящей оттуда волной запаха горячего машинного масла. Что может делать там мой блистательный кузен? Он оправдывался, что лишь проходил через цех во двор, в Новый Корпус. Я даже боялся представить его кабинет.

Обратно я тоже шел пешком, разглядывая дома. Вот в этом бы красивом доме работать Игорьку! Но, увы, уже настали времена, когда не все наши желания исполняются.

Зато его дом в Малом Демидовском переулке расцветал. Стал фактически штаб-квартирой нашего клана. Подтянулись сюда и моя веселая сестра Оля, вышедшая замуж за серьезного и положительного москвича Гену, и саратовцы – Юра с женой Майей, с их амбициями они имели уже дела в Москве. Но в доме на Демидовском о делах забывали – тут мы отрывались. И тамадой, конечно же, был неумолкающий Игорек с горящими очами – без него и градус не тот. Бацал на фанке – только быстрые танцы. А расставались – медленно, и еще долго звенели веселые голоса на лестнице. А потом – даже с улицы доносились.

Я же, поскольку обрел здесь дивное лежбище для серьезных дел в Москве, оставался ночевать. И этот уже спокойный переход ко сну после бурного праздника – еще одно из подаренных Москвою блаженств. Помню, мы с Наташей сидели в гостиной, смотрели телевизор без звука, чтобы не утомлял, и вдруг она подняла палец:

– Слышишь? Игорек! Моет грязную посуду и поет! Счастливый человек.

Клан стал главным его делом, возведенным в культ, требующим постоянного внимания и постоянных вливаний в самом широком смысле этого слова. Но нельзя же все время быть вместе – иначе не сделаешь ничего, что ты должен сделать сам, в одиночестве. Я старался ему это внушить, когда он, бывая в Ленинграде, разносил меня за индивидуализм, «эмоциональную тупость» и даже порой за нежелание выпить.

– Ты предаешь клан! Он требует служения! Ты пропустил двенадцать наших сборищ на острове!

– Слушай! Ты поражаешь меня. С одной стороны, ты требуешь непрерывного служения семейным ценностям…

– Да! – Тут он для убедительности даже вытаращил глаза – одна из его многочисленных гримас, за которые все его обожали: человек со страстями!

– И одновременно непрерывно требуешь каких-то чудовищных наслаждений! От меня же.

– Да! – произнес он, правда, уже с ноткой удивления.

Конечно, семейные дела, да и карьерные, несколько сжали тот «диапазон свободы», которым мы прежде наслаждались – пусть даже не используя его на всю катушку, но ощущая его. Теперь и в Москве особо не разгуляешься! Семейные ценности в рамках клана.

ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫЕ ЛЕЖБИЩА

Отдушиной для Игорька стал Питер – вот где он позволял себе раскрыться, и где его действительно обожали – и он упивался интеллектуальной своей мощью. Конечно, неделю можно пораскрываться, если здесь нет твоей семьи! Свободные художники, с которыми я его свел, тоже были «магистры философии» и, подогреваясь спиртным, могли вещать до утра – Игорек наслаждался. Тут-то он был бесшабашен. Тут-то ему не надо было спешить домой к вечернему телевизору, как мне. «Без ограничений!» – бросал Игорек, когда я пытался его урезонить и вытащить из очередного философского спора, граничащего с пьянством. Потом он уезжал в Москву, тоскуя о Питере, и Питер тосковал по нему. Любимые собеседники-собутыльники обожали его и ждали: «Когда же приедет Себастьян?» Тут он был Себастьяном, жгучим, бесшабашным южанином, ведущим свое родословие от крестьянских предков с юга страны. Для такой солнечной личности придумали имя, не помню кто, но псевдоним врос и с вместе с его носителем переехал в Москву.

Однако настоящим Себастьяном он был у нас – в Ленинграде он был свободен, и все его жизнелюбие изливалось тут. Чемпион жизнерадостности – он был нарасхват, и когда мои силы кончались, я увиливал и отлеживался, – он блистал. Мастерские лучших художников с видом то на питерские крыши, то на туманную Мойку или узкую Карповку были его «интеллектуальными лежбищами», «полигонами свободы» – он придумывал им названия, утоляя свою страсть к словотворчеству. Утомленный «роскошью общения», он возвращался – порой через несколько дней – в мою, фактически, монашескую келью (я жил тогда в Купчине) и корил меня:

– Почему ты не общаешься с Виктором? Я тоже поначалу думал о нем – так, богема. А это – такая бездна, такая глубина! – Он восторженно таращил глаза, тряс руками. – Мы всю ночь говорили с ним обо всем! Порой даже выпивать забывали! – счастливый, хохотал он.

Виктора я уважал. Но жить его жизнью – значило вдребезги раздолбать свою. Лишь дистанция сохранит нас.

– Ты сухой человек! Он обижается на тебя! – Игорек чувствовал себя уже более близким с гениями, чем я, и ответственным за наши взаимоотношения и вообще за нашу творческую жизнь, в которой, как он полагал, не хватало страсти, и он ее добавлял, подогревая нас.

– Ты слишком горяч, – говорил ему я.

«Так недалеко и до белой горячки!» – этого я, разумеется, вслух не произносил.

– Виктор жалуется, что ты разговариваешь с ним лишь междометиями!

– Так и он со мной! На праздные разглагольствования время есть…

«Только у командированных!» – хотелось добавить обидные для Игорька слова, но я, ясное дело, воздерживался – он же мой друг и брат!

– …только у философов! – так заканчивал я.

– Вопросы жизни и смерти ты считаешь праздными? – все равно обижался Игорек и даже бледнел.

Во, как его завело!

– Ладно, поедем к Виктору, – сдавался я.

– Но ты опять, как в прошлый раз, слиняешь через час?

Требует безоговорочного служения!

– Все! Я ваш!

Прощай, семейная идиллия, и без того хлипкая. К Виктору! Насладимся!

На рассвете, когда мы приползли домой, мучимые похмельем, он опять напал на меня со своими семейными ценностями и опасностью их утраты.

– Ты не ценишь семью и потому спиваешься! В каждый приезд я вижу тебя пьяным!

Но благодаря кому?

– Не спорю. Как только ты приезжаешь, я напиваюсь.

– И тащишь меня в пучину порока!

– Я?! А кто меня к этому принуждает с упорством командированного? А потом – пятиминутка нравственности!

– Ну… – Игорек задумывался об этом парадоксе, но мораль все же перевешивала. Особенно по утрам. – У вас не семья, а какой-то «союз гуляк»! Что ты, что Нонка!

– И ты, что характерно, этому способствуешь! Только что-то налажу – тут ты!

Подумав, Игорек кивал. Свою «чудовищность» он не отрицал и порой ею любовался. И «полигоном» ее демонстрации сделал Питер. Хотя тут же пропагандировал и моральные ценности!

– Почему ты не приезжаешь на остров? Это «лежбище» нашего клана. Все обижаются на тебя. Уже наши дети выросли, не общаясь друг с другом. Ты расчленяешь клан. Все говорят – зазнался!

– От чего могу я зазнаться? Дела… как сажа бела!

– Только клан спасет тебя своей нравственностью. Ты пропустил ДВЕНАДЦАТЬ СЕЗОНОВ! ЭТО ЧУДОВИЩНО!

– Но начинать с тринадцатого… как-то неловко.

– Клан простит тебя! Я это обеспечу!

Ну что же, заманчиво. Действительно, вся родня из года в год «ежелетне» собиралась на песчаных островах под Саратовом и веселилась там. И все возвращалась веселыми, дружными и, главное, духовно очистившимися! А я? Откололся. Как везде – «на отшибе обоймы». Бедую тут. И даже болею. А наш «саратовский куст» – это два, даже три поколения блистательных медиков, жаждущих меня увидеть и осмотреть! Едем! А вдруг и вправду моя неуправляемая дочка и такая же жена подправят свое нравственное здоровье на семейном празднике? Не говоря уже обо мне.

Если уж делать, то по максимуму. «…Как у Муму!» – добавляли обычно мы с Игорьком в эпоху цинизма. Но та эпоха, к счастью, прошла. И игра словами, присущая мне, неуместна. Едем за семейными ценностями… в кои-то веки!

Причем решим сразу всё. Как говорят бильярдисты – в один удар. Захвачу еще и Никиту – моего петербургского друга, который тоже жалуется на мою душевную скупость. А ведь Дубровичи – Иришка с Никитой – единственная семейная пара, с которой мы дружим, последняя опора нашей семейственности. И мы для них – то же самое. Так как же не дружить? Никита любит рыбачить, вернее, хочет любить… Но жена не пускает. Но с нами – отпустит: семья, дочь. Пусть порыбачит. И немножко – пофордыбачит. А она – в Италию, там у нее дела, на которых держится, кстати, их благосостояние. Да и наше – дают нам в долг! В связи с чем мне приходится много работать. Порой – удачно. Никиту берем. Тем более, у них с моей дочкой Настькой отношения шутливо-кокетливые. И если я ей скажу, что мы едем на Волгу с Никитой – завизжит от восторга! И вырвем ее из того болота, в котором тонет она в свободное от учебы время. И все получится. Ну, башка!

В восторге я даже ударился ею (башкой) о стену, проверяя на прочность… Цела! Набираю номер.

– Никитон! У меня предложение… Ирка согласится.

Умею я лыко вязать! И – не лыком шит!

ОСТРОВ

Осталось теперь – вписаться. Себастьян наш суров, но не справедлив. Никиту – еще одного красавца (считая красавцем себя) – вряд ли потерпит. Пока не акцентируем. Никитушка, хоть красавец (благодаря родителям), и миллионер (благодаря Ирке), и доктор наук (благодаря себе) – при всем этом крайне раним.

Как только мы причалили (на местной длинной лодке, называемой здесь «гулянка» и вмещающей до двадцати человек), Никитушка сразу заметался, вытаращив глаза. «Так… что делать?» Построить тут дом? (Непонятно из чего). Накопать червей? (Которых сроду не было в этом песке).

– Не горячись, Никитушка! – сказал я ему.

От счастья, что он на острове – на острове свой мечты – он кидался буквально на все!

Пока что нас встретили только женщины клана, причем Никитушку – крайне благосклонно. Это так завсегда! Чем он, почему-то, не пользуется… У каждого свои странности. Но начало хорошее.

– Ставьте палатки вот тут, – сказала Оля, моя любимая сестра.

Ее муж Гена, москвич, благодаря ей попавший в наш клан, был «с мужиками на промысле» – Оля показала нам крохотную лодку у крутого дальнего берега, еле различимую. Даже не верилось, что в ней такие гиганты – Себастьян, он же Игорек, Юра, кузен, хозяин острова, и Гена, Ольгин муж, станкостроитель.

И вот лодка стала приближаться – буквально росла на глазах. Никита задергался – как его примут ОНИ?

– Спокойно, Никитушка! Все беру на себя.

Металлическая моторка ткнулась носом в песок (сразу пахнуло бензином), и из нее спрыгнули: Юра (тут же озабоченно воткнувший якорь в песок), мой шурин Гена (с тех пор мы дружим), и последним, с особым достоинством, сошел Игорек в зеленой плащ-палатке (разве шел дождь?). Лицо его было сурово, обветрено. После объятий (со мной, члены моей семьи куда-то уже скрылись, с женщинами и детьми), пришло время представить друга. Вернее – двух моих самых близких друзей. Неужели не сладят? Юра и особенно Гена познакомились с Никитой радушно – лишние руки на острове не помешают. Игорь (как я и предполагал) был суров.

Едва кивнув Никите, отвел меня в сторону. При этом – недалеко. В руке его было ведро с торчащим из него хвостом единственного леща, которого, естественно, вытащил он – потому и носил.

– Кто это? Он не член нашего клана! – произнес он.

Какой-то прямо кланолюб!

– Но он мой единственный в Питере друг!

– Так что вам мешает дружить в Питере?

– Но он… доктор наук!

Это, казалось бы, Игорю не чуждо.

– Здесь это не имеет значения!

– Занимается, кстати, – я указал на хмурое небо, – погодой. Меняет климат.

– Здесь, к счастью, нет надобности его менять!

Хотя я бы поменял: горячий ветер, секущий песком!

– Работает с военными… на уровне замминистра! – я кинул еще аргумент.

– Здесь вам не полигон! – отвечал Игорек. – Этого мне хватает и на работе! Что еще?

– С Настькой они любят друг друга, – сказал то, что должно было его тронуть.

Но он лишь вздохнул и зашагал прочь.

Никита стоял убитый.

– Ничего, Никитушка! Впишемся! Завтра рыбалка!

Снасти он аж японские привез!

С рассвета Никита уже мотался по берегу – не пропустить бы отправку. Даже на завтрак не пошел, как я его ни заманивал. А вдруг без него уедут? И как в воду глядел. Вот идут вразвалку, брякая снастью, три богатыря. Чешуей пока не горя – чешуя еще плавает.

Никитушка кинулся к ним…

– Только члены клана! – очертил команду рыболовецкого судна Игорек.

Юра (в сущности, хозяин острова) только крякнул. Игорек безмолвствовал. Отозвался лишь Гена:

– Я уступаю! Как получлен.

– Тогда кооптируется… – долгая пауза. – Валерий. Наш блудный брат!

Никита швырнул на песок удочки! Ведь хрупкая снасть… или только с виду?

– Не сердись, Никитушка! – утешал его я. – Я сделал, что мог! Ну хочешь я… твои снасти возьму? Пусть притрутся пока, а потом уже ты!

Если лещ утащит кого-то из членов клана, Никита займет его место – видимо, это я имел в виду? Хотя навряд ли. За членами еще получлены стоят.

– В общем… – так неопределенно закончил я и торопливо полез на моторку.

Отплыли рывком. Никита, вдали, уменьшался. Правда – вместе с ним уменьшался и Гена. Подружатся? Оба технари. Но этого, знаю по себе, мало… Надо что-то еще.

Когда мы возвращались, я измучил глаза… На берегу нас ждал лишь один. Но кто? Гена! А где Никита? Уплыл? Он может. Он ведь кандидат в мастера по водному поло. Значит, дружбе нашей конец, и мой Питер опустеет!.. Но тут зато – клан! И надо подчиняться.

К счастью, жизнь радует и другими вариантами – неплохими для меня. А вот для Игорька («фанатического приверженца клана») – не очень! Смена руководства? Тихий переворот? Гена сказал:

– Никитушка не просто ушел, не дожидаясь мужиков с промысла, но еще и увел с собой женщин и детей. Причем наших. И сделал их счастливыми.

Протока! Все, конечно, знали протоку – с той стороны острова, тихая заводь. Протока считалась непрестижной. Разве что хапануть там живцов, кинув сетку (по-местному «недотку»), и идти на дело. Но мы увидели, явившись туда… Белые лилии. Сиреневые, тихо порхающие, стрекозы. Зеркальная вода. Совсем не та, что лупила лодку на стрежне (качает нас до сих пор). И главное, тут есть то, чего не хватало там: СОЛНЦЕ! И тишина. Никакого ветра! Счастливый смех детей. Никита плыл по мелководью, надув щеки и пуская фонтаны, изображал кита, а наша Настька сидела у него на загривке и дубасила его, хохоча, кулачком: «Быстрей, Никита, быстрей!» Как вспомню – не могу не заплакать. Ведь было же счастье!