Читать книгу "Императрица эпохи авантюристов. Взятие Берлина и Прусская губерния"

Да уж куда им было тягаться, Меншиков своих противников отслеживал. Он же перекупил Бассевича, а Карл Фридрих во всем слушался своего министра. С Бассевичем сторговались, что Анна и Елизавета не будут претендовать на трон, за что каждая получит миллион рублей отступного. Какие комиссионные обломились самому министру, история умалчивает. Меншиков обработал и верхушку духовенства, придворных, ближайших наперсниц Екатерины. Она уже чувствовала, осталось недолго. А ей с разных сторон подсказывали: нужен «тестамент» (завещание), это долг государыни во избежание потрясений, смуты. И в наследники называли Петра. Дескать, вся страна ждет царя-мужчину, иначе как бы бунтов не было. Внушали мысль и о женитьбе наследника на дочери Меншикова. Самый верный, надежный. Кто, как не Меншиков, сумеет удержать государство в руках? И на том пути, что наметил покойный муж?

Вот так и подвели императрицу к согласию. «Тестамент» при свидетелях подписала за мать Елизавета. Наследником назначался Петр. Самостоятельное его правление начиналось с определенного возраста. Остерман, готовивший проект, пропустил цифру, вписать ее после обсуждения с царицей. Но в суете не заметили, так и остался пробел. А до совершеннолетия должен был править Совет. В него входил весь Верховный тайный совет, царевны Анна, Елизавета, Карл Фридрих, и сам юный монарх в нем мог участвовать. Анне с Елизаветой требовалось выплатить по миллиону рублей единовременно и по 100 тыс. ежегодно. Мать оставляла им драгоценности, столовое серебро и золото, а свои личные имения завещала найденной родне: Скавронским, Гендриковым, Ефимовским.

«Тестамент» оговаривал и дальнейший порядок наследования. Если Петр умрет бездетным, корона переходила к Анне и ее потомкам. Если и эта ветвь пресечется – к Елизавете и ее потомкам. Последней в списке стояла родная сестра Петра Наталья. Но те из претендентов, кто был не православным или уже властвовали в каком-то ином государстве, из наследования исключались [6, с. 19–20]. Был и особый пункт, обязывавший правительство принять все меры для женитьбы Петра на дочери Меншикова. А брак Елизаветы и Карла Августа требовалось заключить поскорее, ни в коем случае не откладывать.

Но Меншиков знал и то, что наследника можно определить совсем не завещанием. Тот же Толстой был старым заговорщиком, еще в 1682 г. стрелецкий бунт поднимал. Бутурлин всего два года назад приводил гвардию к Зимнему дворцу. Девиер – это полиция. Скорняков-Писарев – армейский гарнизон… Однако все, о чем они болтали у Карла Фридриха, Бассевич доносил Меншикову. Набралось предостаточно, чтобы обвинить в заговоре. Ну а как же, попытка помешать воле императрицы, порушить порядок престолонаследия. Так светлейший князь и доложил Екатерине. Всех арестовали – по понятным причинам, кроме Карла Фридриха. 6 мая Меншиков успел к постели государыни с приговором суда. Смертную казнь она не утвердила, смягчила наказания, а вечером того же дня отошла в мир иной. 16 мая ее упокоили рядом с мужем. Но Петропавловский собор был еще не завершен, поэтому захоронения были временные, в деревянной церкви, стоявшей среди строящихся стен.

Глава 6. Под властью племянника

Елизавета и Петр II на охоте. Художник Валентин Серов

Меншиков стал опекуном Петра II, получил исключительный чин генералиссимуса, вне Табели о рангах. Возвысился и Остерман, возглавил царский двор. Он сам разработал для Петра великолепную программу образования, рассчитанную на 4 года. Александр Данилович был опытнейшим администратором, государством рулил уверенно, императору оставалось только ставить подписи под документами. А положение Меншикова казалось незыблемым. Со своими противниками он разделался. По приговору, подписанному еще Екатериной, Толстого с единомышленниками разослал в тюремное заключение или в Сибирь. Один из них, Девиер, оказался связан и с личными врагами Александра Даниловича, кружком Волконской. Это дало возможность и их разогнать, одних сослали в их поместья, других перевели служить в дальние города. А в интригах Волконской участвовал и ее отец, Петр Бестужев-Рюмин, управляющий в Курляндии. Открылось и то, что он приложил руку к сватовству Морица, его избранию герцогом. Меншиков отозвал его, отдал под следствие.

Для исполнения собственных замыслов у Александра Даниловича имелся мощный козырь, завещание Екатерины. С ее похорон миновало лишь 9 дней, как состоялся пышный праздник, обручение Петра с Машей Меншиковой. Она получила титул «императорского высочества», собственный штат придворных. Ее брат Саша стал царским камергером. А их отец спешил убрать и потенциальную соперницу, Елизавету. Он же не случайно внес в завещание пункт не тянуть с браком. В жизни царевны все смешалось. Только что она потеряла мать, искренне рыдала. И тут же закрутилась в приготовлениях к свадьбе, в хлопотах с портными, ювелирами. Но в мае 1727 г. торжества слишком густо мешались с трагедиями. По Петербургу гуляла эпидемия оспы. Елизавета переболела в детстве, а «князь-епископа» зацепило. До венчания он не дожил две недели. Просил похоронить его на родине, и Елизавета снова рыдала. Смотрела в след кораблю, увозившему тело жениха в Любек.

Вскоре опять пришлось плакать, махать другому уходящему кораблю. Прощалась с сестрой Анной, с которой до сих пор были неразлучными. Тут уж Меншиков «подправил» волю покойной государыни. Она же отводила Карлу Фридриху важную роль в правительстве, назначила огромные выплаты его жене. Но деньги им выделять перестали. Разводили руками – сейчас нету. Герцог влез в долги, продавал мебель и посуду. А Бассевичу подсказали: деньги-то набрать можно, но… не пора ли вам домой? Хотя и прощальные слезы быстро сменились в молодых головках игривыми настроениями. В свите Анны поехала в Киль Мавра Шепелева. В письмах Елизавете, близкой своей подруге, она взахлеб рассказывала о голштинских мужчинах, о купленной табакерке с изображением нимфы, похожей «на вашо высочество, как вы нагия» [16, с. 67–72].

Тем временем на Меншикова свалились дела совсем не шуточные. Показала вдруг зубы Швеция. Официально вступила в антироссийский Ганноверский союз и… предъявила ультиматум! Дескать, она признает нового императора лишь при условии, если ей возвратят Выборг. Тут было ясно, специально задирается. Ведь Ганноверский договор был оборонительный, и шведы провоцировали, чтобы русские напали. Вмешаются Англия, Франция – а она и Турцию подключит. Глядишь, и получится отбить Прибалтику.

А в Курляндии Мориц Саксонский на французские деньги стал набирать войско из немецких наемников. Польские паны, как у них было в обычае, впустую шумели на сеймах. Но к лету 1727 г. все-таки раскачались, послали против Морица маршалка Сангушко с 5 тыс. солдат. И нетрудно было угадать: если они выгонят авантюриста, то и Курляндию совсем заберут. Но теперь Меншикова никто не удерживал. Он послал туда генерала Ласси с 5 полками пехоты и конницы.

И сейчас-то Мориц проболтался, кто стоял за всей этой историей. Призывая курляндцев к оружию, именовал себя «маршалом христианнейшего короля Франции». Ну а Сангушко и Ласси он отправил одинаковые предложения, объединиться с ним. Полякам обещал совместными силами выгнать «москалей», русским – перейти с Курляндией в подданство Петра II. Отсюда открылась и суть французского замысла: стравить Польшу с Россией. Но перепуганные курляндцы отшатнулись от Морица – представляли, что их попросту раздавят. А Сангушко в прошлой войне сражался против русских и не забыл, как его лупили. Вместо того чтобы объединяться с авантюристом, он остановил свое войско. Ласси же, наоборот, ринулся вперёд. Морицу осталось только удрать обратно во Францию, его отряды разоружили без боев.

После этого было уже не трудно договориться с панами: мы выводим войска из Курляндии, но и вы ее не трогайте. Восстановилось прежнее положение: герцогство без герцога и с герцогиней Анной Ивановной, которая осталась даже без своего управляющего. А на шведские провокации Меншиков отвечать вообще не стал. Вместо выяснения отношений с ними Верховный тайный совет поддержал инициативу кардинала Флери о созыве мирной конференции в Суассоне, отправил туда послов. Но тогда и в Стокгольме смекнули, что Франция воевать не намерена, сбавили тон.

Из юного императора Меншиков мечтал вырастить нового Петра Великого, Остерман – «просвещенного монарха». Мальчика считали добрым, великодушным. Да, он умел представить себя таким. Хотя на самом деле был скрытным, двуличным. Опека Меншикова его раздражала, постоянные ссылки на примеры Петра I – злили. При поездке в Кронштадт его укачало, и море он возненавидел. А Дмитрий Голицын с аристократами реализовывали собственный план. С помощью Меншикова возвели мальчика на престол, теперь же следовало от Меншикова избавиться.

Всех наставников Петра затмил Иван Долгоруков. На уроках своевольный царь сидеть не хотел. Убегал играть с сестрой или Иван увозил его на охоты. Там познакомил и с вином, и с женскими прелестями. К их веселой компании присоединилась Елизавета. Она Меншиковым тоже возмущалась – контролировал, мешал жить, как хочется. Петр с Александром Даниловичем по-прежнему держался почтительно, величал «батюшкой», но за глаза свою невесту Машу называл «фарфоровой куклой». А своего камергера Сашу Меншикова жестоко избивал. Осознал, что тому нельзя ответить царю, и лупил, чтобы он кричал, молил о пощаде [17, с. 313].

О том, что творилось вокруг Петра, Александру Даниловичу должен был докладывать Остерман. Но он представлял самые радужные донесения. Потому что и он перешел на сторону аристократов. Остерман вообще был человеком своеобразным. Пожалования Петра I сделали его очень богатым, но к материальным благам он оставался равнодушным. Не брал взяток, что было исключительной редкостью среди вельмож. Был болезненным, очень осторожным. В сомнительных ситуациях объявлял себя больным и уклонялся от участия. Но Остерман был честолюбивым политическим игроком и блестящим мастером интриги. Увидел более выигрышную игру у Голицына и перекинулся к нему.

А в конце июня Меншиков тяжело заболел. То ли сказался углублявшийся туберкулез, то ли и он оспой заразился. Валялся в беспамятстве, и тут-то его противники смогли развернуться. Он вернулся к работе только в августе, а атмосфера в правительстве уже очень переменилась. Готовились царские указы, которые никак не могли понравиться Меншикову. Один из них отменял устав Петра I о наследовании престола по выбору императора. Другой касался управления Украиной.

Еще со времен Петра I в столице под следствием о злоупотреблениях находился казачий полковник Даниил Апостол. Он примазался в «друзья» к Петру II, увлекательно рассказывал о казачьей жизни, схватках с татарами. А при этом жаловался на «обиды» казаков, лишенных гетманства. Подыграли его товарищи на Украине, завалили столицу клеветой на президента Малороссийской коллегии Вельяминова. Царь решил восстановить «справедливость». Одобрил оба подготовленных указа, и спорить с ним Меншиков уже не смог.

Хотя отмена петровского «Устава о наследии» означала, что Петр II занимает престол не по завещанию Екатерины, а по своему прямому праву. Косвенным образом получалось, что само правление покойной императрицы было незаконным. А значит, и ее завещание – в том числе пункт о браке государя с дочерью Меншикова. На Украине же Малороссийская коллегия упразднялась, восстанавливалась власть гетмана и казачьей верхушки – чего эта верхушка и добивалась. И гетманом, разумеется, стал Апостол.

Что же касается споров и конфликтов с Петром, то Меншиков избегал их не случайно. Он чувствовал, что мальчик охладел к нему, с невестой стал обращаться пренебрежительно. Хотя Александр Данилович объяснял это собственным долгим отсутствием, влиянием Ивана Долгорукова и Елизаветы. Был уверен, что все еще можно исправить. Не подозревал, что под него уже копают вовсю. Комиссия, созданная Остерманом и Голицыным, собирала против него любые обвинения, какие только можно. В сентябре Меншиков устроил в своем имении в Ораниенбауме большой праздник, освящали домовую церковь. Созвал весь цвет Петербурга. Петр обещал быть, и вдруг не приехал. Встревоженный Александр Данилович сунулся к царю – а его не приняли.

Пока же он метался, не понимая, что делать, юный император собрал Верховный тайный совет и отдал приказ: правительственным учреждениям, гвардии, армии, флоту выполнять только его распоряжения, а не Меншикова. Вот так быстро и легко совершился переворот. По обвинениям, собранным комиссией Остермана и Голицына, Александра Даниловича арестовали и без суда, царским указом, немедленно отправили в ссылку со всей семьей. Следствие продолжалось еще долго. Но… преступлений не нашло. Все доказанные злоупотребления были уже прощены указами Петра I или Екатерины. Тем не менее, Меншиковы очутились в Сибири, в Березове с конфискацией всех богатств.

Организаторы переворота Голицын, Остерман и Долгоруковы явно повторили французский сценарий кардинала Флери. Свергнув Меншикова, юный царь точно так же, как Людовик, созвал 19 сентября Сенат, Синод, генералитет и объявил, что отныне будет править сам, без опекунов. Но в России победители-аристократы отличались от Флери. Поделив между собой руководящие посты, должности, трофейные имения, они принялись перестраивать под себя и государственные порядки. В обиход было возвращено польское обозначение дворянства, которое использовалось еще при Федоре Алексеевиче и Софье, – «шляхетство». Ведь у дворянства-то при Петре I границы размылись его установкой «знатность по годности считать». А «шляхетство» подразумевало родовые, потомственные корни. Вместо комендантов восстановили должности воевод, для знати это было солиднее. Воеводам и власти прибавили, урезав права выборного местного самоуправления, магистратов. Они стали только придатками при воеводах. После ликвидации Тайной канцелярии оставался второй орган политического сыска, Преображенский приказ в Москве. Сейчас и его прикрыли. Структуры государственной безопасности мешали «свободам» аристократов – и хищничеству тоже.

Да, партия знати добивалась именно этого – порушить устои, на которых Петр Великий строил империю, переменить на собственные модели. Ожили остатки старой оппозиции петровских времен. Причем обнаружилось, что в правящей верхушке еще сохранялись не выкорчеванные корешки заговора царевича Алексея. Постриженную в монахини царицу Евдокию освободил из заключения еще Меншиков. Все же неудобно было царскую бабушку в камере держать. Ее перевели из Шлиссельбурга в элитный московский Новодевичий монастырь, назначили солидное содержание. Но теперь Верховный тайный совет принял постановление о полной реабилитации Евдокии и Алексея. Все документы об их заговоре были изъяты из архивов и уничтожены – поэтому и сейчас многое остается сокрытым.

Евдокии официально вернули титул царицы. А митрополит Игнатий (Смола), опекавший ее в Суздале, позволявший жить в монастыре с царскими почестями и любовником, в свое время отделался очень легким наказанием. Был уволен на покой в Нилову пустынь, где еще и позволял себе хулиганить. Теперь его тоже реабилитировали, ввели в Синод, поставили митрополитом Крутицким и Каширским – в его ведение вошла и Москва, в данное время московского архиерея не существовало. И «по совпадению» при нем по монастырям Первопрестольной стала распространяться ересь «хлыстов» – с которой и раньше были связаны покровители Евдокии.

Переменами во власти пыталась воспользоваться и курляндская герцогиня Анна Ивановна. Обращалась к Петру II, слала жалобы на Меншикова, забравшего у нее Бестужева. Умоляла вернуть ее управляющего. О любви тут говорить не приходилось, какая уж любовь к женатому 63-летнему человеку! Просто слабая женщина, застрявшая на чужбине, привыкла к нему, жила с ним, как за каменной стеной. А без него осталась беспомощной. Но очень скоро, в октябре, тон ее писем вдруг повернул в противоположную сторону. Покатились обвинения не на Меншикова, а на Бестужева, что он «расхитил управляемое им имение и ввел её в долги неуплатные». Что же произошло? Хозяйство Анны Ивановны, оставшееся без присмотра, пришлось поручить другим лицам, и фаворит у нее появился другой. Мелкий курляндский дворянин Эрнст Иоганн Бирон. Когда он копнул дела герцогини, то и выяснилось, что Бестужев бессовестно ее обворовывал. Обвинения царю посыпались такие, что бывшего управляющего арестовали. За него вступились два сына, Михаил был послом в Польше, Алексей – в Дании. Добились его освобождения, и он предъявил Анне Ивановне встречные претензии, потянулось долгое разбирательство.

Обиженной на Меншикова оказалась и царевна Анна, которую Александр Данилович выпихнул с мужем в Голштинию. В России-то Карл Фридрих держал себя с оглядкой на Екатерину и Меншикова, а на родине дал себе волю. Анна была беременной, но супруг обращался с ней по-хамски, ударился в разгул и разврат. В письмах сестре она жаловалась на ее подругу Мавру Шепелеву, которая и стала фавориткой мужа: «Герцог и Маврушка окончательно опошлились. Он ни одного дня не проводит дома, разъезжает с нею совершенно открыто в экипаже по городу, отдает с нею вместе визиты и посещает театры».

Сочувствовала ли Елизавета сестре? Может быть. Но дружбу с Маврой не прервала, продолжала с ней доверительную переписку. Да и вообще Елизавете стало не до Анны. Присмотра Меншикова больше не было, и она своих желаний не сдерживала. Ухаживания племянника-царя ее не заинтересовали, что ей был 12-летний мальчик? Она выбрала камергера Александра Бутурлина – 33-летнего, высоченного роста, плечистого. Между прочим, и Мавра об их связи знала. Описывая Елизавете мужские стати «принца Орьдова», сравнивала его с Бутурлиным [16, 18]. Но если даже в Голштинии тайна царевны стала известной, до Петра она и подавно дошла. Подросток взревновал, страшно рассердился. Бутурлина мгновенно перевел в армию и услал подальше, в Малороссию. Однако свою возлюбленную порочить не хотел, и скандал замяли.

Глава 7. «Опричный двор» в Александровской слободе

Александровская слобода

Аристократы научили Петра II, что «самостоятельное» правление надо начать с коронации в Москве. Туда засобирались царский двор, Сенат, Синод, генералитет. А по Петербургу поползли слухи: обратно они уже не вернутся. Да, победители считали, что столица должна быть в Москве. Там были их боярские имения, и «дух» царствования виделся старый, боярский. О переносе столицы мальчику-государю даже не говорили и народу не объявляли. Решили осуществить подспудно, по факту. Но информация растекалась от слуг, секретарей. В Москву стали переезжать купцы, чиновники. Дошло до того, что вакантный пост генерал-губернатора Петербурга никто из вельмож принимать не хотел – городу предстояло стать провинцией. Подвернулся второстепенный инженер, генерал Миних, и его от имени царя назначили даже не губернатором, а «правителем» Петербурга. Заранее предполагая, что государь будет далеко.

Зимой 1727/1728 г. вся знать, правительственные учреждения, гвардия хлынули в Москву. Петр торжественно въехал в нее 4 февраля. Елизавета постоянно была рядом с ним. Когда он с сестрой Наташей навестил бабушку Евдокию в Новодевичьем монастыре, даже туда взял с собой Елизавету. Хотя это выглядело вопиющей бестактностью! Дочка ненавистной второй жены, занявшей место предшественницы! Возможно, мальчик хотел примирить бабушку с царевной, к которой был неравнодушен. Но скорее, его подучили советники. Специально, отрезвляющим душем для Евдокии, пресекая ее претензии влиять на внука. Петр и подарок ей преподнес символический – молитвослов. Откровенный намек, что ей отведено в жизни.

Пышная коронация в Успенском соборе прошла 25 февраля. Хотя замыслы главных организаторов свержения Меншикова, вице-канцлера Остермана и Дмитрия Голицына, лопнули, как мыльные пузыри. Один размечтался взрастить «просвещенного монарха» – и самому при нем стать первым лицом. Второй – манипулируя юным царем, повернуть Россию от самодержавия к аристократическому парламентаризму, как в Польше или Швеции. Но Петра захватили под полное влияние Долгоруковы. Главное место при дворе занял царский любимец Иван. Его отца и дядю, Алексея Григорьевича и Василия Лукича, царь ввел в Верховный тайный совет, они стали ключевыми фигурами в правительстве.

Делиться этим влиянием Долгоруковы ни с кем не собирались. Иван закрутил Петра в вихрях банкетов и балов, таскал в их родовое имение Горенки, где создали самые шикарные условия для охоты. Конечно же, с застольями, да и услужливые женщины оказывались под рукой. Елизавета вращалась в той же компании, постоянно была в центре внимания. И если сестру царя прозвали за ум «Минервой», то его молодую тетю – «Венерой». Испанский посол Лириа округло писал, что она допускала «без стеснения вещи, заставлявшие краснеть наименее скромных людей».

Однако увлечение Петра Елизаветой беспокоило Долгоруковых, она становилась конкуренткой. Правда, по крайнему легкомыслию, она не вмешивалась в государственные дела и назначения, только транжирила без счета, и влюбленный царь оплачивал ее запросы. Но в качестве мужчины субтильный племянник ее не интересовал. Заговорили о ее связи с камер-юнкером и родственником по линии бабушки Семеном Нарышкиным. Факты были настолько явными, что подозревали даже их тайное венчание. Петр вскипел, услал Нарышкина в миссию за границу. И… тут же поползли сплетни про еще оного родственника Елизаветы, Александра Нарышкина. Он проходил по делу Девиера, был сослан Меншиковым в поместья. Теперь вернулся ко двору. Услышав про его совсем не родственную близость с Елизаветой, Петр разгневался. Сослал обратно в самые глухие села.

Слухи о похождениях царевны вынюхивали и доносили царю Долгоруковы, стараясь настроить против тети. Он дулся на Елизавету некоторое время, однако из собственных чувств все ей прощал. А Иван Долгоруков, считая себя всесильным, совсем распоясался. Заставлял отдаться дам, приехавших в гости к родителям. С княгиней Трубецкой, дочерью канцлера Головкина, сожительствовал открыто, издеваясь над ее мужем [19, с. 178–179]. Слава «Венеры» возбудила его, Иван и к ней стал приставать. Пытался шантажировать, что иначе ее за подобные связи упекут в монастырь.

Не вышло, царевне Иван был противен, а контроль ревнивого племянника ее раздражал и возмущал. В числе материнского наследства ей досталось имение прежних царей в Александровской слободе. От Москвы было далеко, и Елизавета приказала устроить там собственную резиденцию. Как бы для охоты, но перебралась туда на постоянное жительство. Это породило даже версию о ссылке, хотя на самом деле она появлялась в Москву, когда хотела. Только подобное желание у нее возникало редко. Недоброжелателями Елизаветы стали не только Долгоруковы, пристраивались их клевреты.

Особенно усердствовала Наталья Лопухина. Ее мать была сестрой казненного Монса, сообщницей по придворному «бюро взяток», за что и была бита на площади кнутом, поехала в Сибирь. Но дочка угодила в опалу даже раньше матери. Ее муж, Степан Лопухин, был осужден по делу царевича Алексея, сослан с семьей в Кольский острог. Был настолько вздорным, что избивал караульных солдат, чиновников, и буйного арестанта выпороли. При Екатерине все попали под амнистию, а при Петре II возвысились. Они же были родственниками царской бабушки. Сестра Степана Лопухина была наперсницей Евдокии, и он стал камергером, вошел в свиту Ивана Долгорукова. А у его супруги накопилось немало злобы на Петра I за выпоротых мать и мужа, за собственную ссылку – вот и вымещала на дочери обидчика ядовитыми насмешками, сплетнями.

Елизавета стала избегать придворных мероприятий. А Долгоруковым это было только на руку. Конкурентка исчезла с глаз, и они решили закрепиться у власти тем же способом, что и Меншиков. Женить царя на 16-летней сестре Ивана Екатерине. Она выросла с братом в веселой Варшаве, западные нравы впитала в полной мере и уже имела серьезный роман с австрийским графом Миллезимо. Теперь начала окручивать Петра. Хотя и Елизавета в Александровской слободе не скучала. Скакала с друзьями на охоты, устраивала вечеринки с танцами. Зазывала и угощала местных девушек. Сама наряжалась в народные платья, пела и плясала с ними, водила хороводы, зимой каталась с горок. Для охраны царь выделил ей наряд гвардейцев-семеновцев под командованием прапорщика Александра Шубина. Он и стал очередным фаворитом царевны.

У нее в это время появился еще один племянник – в Голштинии сестра Анна в феврале 1728 г. родила сына, Карла Петера Ульриха. Петру II показалось лестным, что у него за границей появился младший родственник, он учинил очередные празднества. Однако через три месяца пришло известие, что Анна разболелась и умерла. Завещала похоронить ее в Петербурге рядом с отцом и матерью. Но… такая новость не давала повода для балов и пиршеств. Царь кружился в собственных забавах, и никто этим заниматься не стал. Картина становилась слишком некрасивой уже на международном уровне. Только усилиями Остермана с задержкой в 4 месяца, осенью 1728 г., в Киль отправили корабль «Рафаил», привезти гроб. 12 ноября Анну упокоили во временной церкви Петропавловского собора.

Ни царь, ни другие сановники на похоронах не появились. Но и Елизавета не приехала проводить в последний путь любимую сестру. Исследователи предполагают, по легкомыслию, не хотела отрываться от развлечений. Но уже позже, став императрицей, Елизавета всячески избегала упоминаний о смерти, покойниках, при ней подобные темы в разговорах не допускались. Возможно, и в данном случае сказался этот комплекс. Сопровождая гроб, в Россию вернулась Мавра Шепелева, и она-то очутилась у подруги Елизаветы.

Вокруг царевны собирались те, кому при Петре II никаких перспектив не светило. Родственники матери Скавронские, Гендриковы, Ефимовские – в общество родовой знати вчерашним крестьянам соваться было противопоказано. А у Елизаветы они постоянно выпрашивали подачки, ссорясь между собой. К царевне по знакомствам устроились и мелкие дворяне Михаил и Роман Воронцовы, Петр и Александр Шуваловы. Особо доверенным лицом был лейб-медик Лесток, что наводит на размышления. Ни отец, ни мать, ни сестра Елизаветы не страдали бесплодием, а у нее при многочисленных связях ни одного ребенка не было (все мифы о ее детях в настоящее время опровергнуты). Нельзя исключать, что одной из причин удаления из Москвы были медицинские вмешательства. А такие тайны могут объяснять и положение Лестока при Елизавете. Как и ее отсутствие на похоронах сестры.

Александровская слобода когда-то была центром опричнины Ивана Грозного. Сейчас там опять образовался отдельный, «опричный» двор – в противовес царскому. Было даже свое «опричное войско», полувзвод семеновцев Шубина. Солдаты здешней службой нарадоваться не могли! Ни муштры, ни разводов, еда – от пуза. Командир проводил время с царевной, и подчиненные как сыр в масле катались. Елизавета по примеру отца и матери рядовыми не гнушалась. И поговорит, и вина велит дать, и сама с ними запросто чарку опрокинет. Гвардейцы ее готовы были на руках носить.

А вот в Москве обстановка была совсем неприглядной. Петр вообще вырвался из-под контроля взрослых. Долгоруковы вовлекли его под влияние гулянками и охотой – сейчас он командовал сам и ничем иным заниматься не желал. Австрийский посол Гогенгольц писал: «Государь знает свою неограниченную власть и не желает исправляться. Он действует исключительно по своему усмотрению». То же подтверждал испанский посол Лириа: «Никто не смеет ни говорить ему ни о чем, ни советовать… можно догадываться, что он будет вспыльчив, решителен и жесток». А Долгоруковы, чтобы удержаться в фаворе, должны были и дальше поощрять царские запросы.

Благотворное влияние на Петра оказывала лишь 14-летняя сестра Наташа. Но она угасла от чахотки. Брат очень любил ее, и она напоследок внушала, что болезнь усугубили огорчения от образа жизни Петра. Просила изменить его, удалить от себя Ивана Долгорукова. Петр, захлебываясь слезами, обещал. В ноябре 1728 г. ее похоронили. Но обещания царь сразу забыл, утешался в пьянках и с доступными женщинами. По сути, верховной власти не стало, и правительство оказалось парализованным. В Верховном тайном совете вез дела один Остерман. Жадные и близорукие Долгоруковы растаскивали казенные богатства, деревни, земли. Не стесняли себя и их подручные.

В Петербурге стройки заглохли. Жители разъезжались. А оставшиеся разворовывали бесхозные дома, дворцы. Выламывали кирпич, деревянные части на дрова. Умер член Верховного тайного совета адмирал Апраксин, и до флота никому не стало дела. Строительство больших кораблей прекратилось. В окружении царя заговорили, что они вообще не нужны, слишком дорого. Петр указал, чтобы из всего флота в море выходили лишь 4 фрегата и 2 легких судна. А остальные «для сбережения казны» пусть стоят в портах [20, с. 34–35]. Но и на их ремонт деньги не выделялись. За несколько лет правления Петра количество линейных кораблей сократилось с 50 до 36, и из них лишь 8 были боеспособными. Число фрегатов снизилась с 18 до 12 (4 боеспособных). Остерман объяснял царю, что Россия может так лишиться флота. Тот отмахнулся: «Когда нужда потребует употребить корабли, то я пойду в море; но я не намерен гулять по нем, как дедушка».

В загоне очутилась и армия. Жалованья не выдавали. Солдаты жили подсобными хозяйствами. Вместо учений пасли коров, возделывали огороды. И командиры заводили хозяйства, солдаты становились у них работниками. Генералы весной 1729 г. организовали под Москвой большие маневры, хотели увлечь Петра военным делом. Но он, откровенно скучая, поприветствовал войска – и умчался на охоту. Зато глава шведского правительства Горн вдруг засыпал Петра клятвами в дружбе, предложил союз. Для него были просто чудом развал нашего флота и армии, запустение Петербурга. Вот он и стелился, убаюкивал русских, чтобы это продлилось подольше, – и Швеция сможет вернуть потерянные земли.

Жалованья не платили и чиновникам, канцеляристам. Деньги разворовывали вышестоящие начальники, и нижестоящие тоже жили воровством, взятками. Но и свои обязанности никто не исполнял, многие просто разъезжались по поместьям. В обстановке безвластия всюду плодились разбойники. Раздрай охватил и Церковь. Противники церковных реформ Петра I во главе с митрополитом Ростовским Георгием (Дашковым) повели яростные атаки на возглавлявшего Синод Феофана (Прокоповича), обвиняя его в «протестантизме». Вышли и на царя, добиваясь восстановления патриархии. Петр соглашался, да у него руки не дошли, ему было некогда заняться этими вопросами среди охот и кутежей.