Читать книгу "Императрица эпохи авантюристов. Взятие Берлина и Прусская губерния"

Или Господь не допустил. Очень сомнительно, какой бы стала возрожденная патриархия. Некоторые архиереи, и как раз из противников петровских преобразований, тайно поддерживали «хлыстов». Проявились и другие влияния. Князь Сергей Петрович Долгоруков за границей перешел в католицизм с женой (дочерью сенатора Голицына) и 9 детьми. Устроили у себя в усадьбе центр католической пропаганды и резиденцию папского эмиссара аббата Жюбе. Кое-кто из православных епископов заинтересовался, Жюбе вел с ними переговоры об унии. Вернулся в Россию и изгнанный при Екатерине Лейба Борох с компаньонами. За взятки восстановили и расширяли отнятый у них бизнес и тоже начали сманивать христиан в свою веру.

С вошедшей в силу церковной оппозицией была тесно связана и Евдокия. Декоративной ролью она не удовлетворилась. У нее в монастыре образовался свой двор, по ее ходатайствам освободились многие родственники, попавшие в опалы в разные годы по разным обвинениям. Им возвращали конфискованные имения, дома. Как раз через «государыню-бабушку» возвысился упоминавшийся Степан Лопухин. К Евдокии потянулись и другие просители со своими проблемами. Но подобное вмешательство в собственные сферы интересов окружение Петра II пресекло. Устроило провокацию с подметными письмами, разозлившими царя, и выход бабушки на внука перекрылся.

А империя скатывалась к катастрофе. Иностранные дипломаты доносили: «Всё в России в страшном расстройстве, царь не занимается делами и не думает заниматься; денег никому не платят, и Бог знает, до чего дойдут финансы; каждый ворует, сколько может. Все члены Верховного совета не здоровы и не собираются; другие учреждения также остановили свои дела; жалоб бездна; каждый делает то, что ему придёт на ум» [21]. Саксонский посол Лефорт сравнивал Россию с неуправляемым кораблем, где капитан и команда спят или пьянствуют: «Огромная машина пущена наудачу; никто не думает о будущем; экипаж ждёт, кажется, первого урагана, чтобы поделить между собой добычу после кораблекрушения».

Но здоровье Петра было хилым, как у умершей сестры. А разгул подрывал его. Долгоруковы решили подстраховаться. Форсировали план женить царя на своей Екатерине. В октябре 1729 г. Петру исполнилось 14, и его принялись обрабатывать, что надо провозгласить его совершеннолетним, да и династию упрочить. Вступить для этого в брак. Ну а Екатерина – лучшая невеста, сестра его вернейшего друга. Хотя у Ивана был и собственный, запасной вариант привязаться к правящей династии. Царю он забросил идею, как будет благородно, по-рыцарски, двум почти побратимам жениться вместе. В качестве жениха он стал навязываться к Елизавете. Опять наседал, угрожал монастырем. От перспективы получить такого мужа царевна была в ужасе. Искала защиты у Остермана, перестала выезжать в Москву. Дожимать Иван не рискнул. Боялся, как бы у Петра не взыграла старая любовь – это могло и планы родственников порушить.

А царя уговорили. 30 ноября 1729 г. в Лефортовском дворце, где он жил, состоялось обручение. Екатерина получила титул «ее высочества государыни-невесты», ее отцу добавились обширные имения, 12 тыс. крепостных «душ». Торжествующие Долгоруковы спешили довести дело до конца. Помешали только Рождественский пост и Святки. Венчание назначили сразу после них, 19 января 1730 г. Об этом широко оповестили, и в Москву на царскую свадьбу стали съезжаться дворяне со всей страны.

Помешать пытались Остерман с Елизаветой. В начале января сумели тайно увидеться с Петром, уговаривали отказаться от брака. Вице-канцлер рассказывал о казнокрадстве его «друзей». Царевна дополняла жалобами, что Долгоруковы отвратительно к ней относятся. Однако приготовления к свадьбе продолжались. Шел ли царь на поводу у Долгоруковых? Или замышлял для них неприятный сюрприз в последний момент? Юноша был скрытным, искусством лицемерия владел превосходно. А очевидцы отмечали, что он стал обращаться с невестой прохладно.

Но какой выбор он сделал, вскоре потеряло значение. Петр заразился оспой. 18 января его состояние признали безнадежным. И тут уж залихорадило Долгоруковых. Все, чего они добились, рушилось! Ухватились за идею: провозгласить наследницей невесту. Даже из родственников не все поддержали, фельдмаршал Василий Долгоруков такой вариант разбранил. Но остальные сочинили соответствующее «завещание» Петра. Озаботились лишь, придет ли в сознание, чтобы подписать? Похвастался Иван: он умеет подписываться за царя, делал для самого Петра, руку не отличишь. Составили два экземпляра завещания. Один Иван подмахнул, а со вторым отправился к постели государя. Если очнется, то и уговорить, поставить подпись при свидетелях. Но Петр лежал в беспамятстве. Перевалило за полночь. Настало 19 января, объявленный день свадьбы. Юноша вдруг открыл глаза. Сказал только одно: «Запрягайте сани! Еду к сестре Наталье!» И дыхание прервалось – умчался к сестре…

Глава 8. Революции и поэзия

Анна Иоанновна разрывает «кондиции»

Зная, что царь умирает, в Лефортовском дворце собрались высшие чины государства. И вот тут за дело взялся Дмитрий Голицын. В своих замыслах изменить устройство России он не был одиночкой. У него имелся теневой кружок помощников, а главным советником являлся президент Коммерц-коллегии Фик, выходец из Гамбурга. Вероятно, он был масоном, как и Голицын – к религии князь относился весьма пренебрежительно.

Едва лишь известили о кончине Петра, было назначено заседание Верховного тайного совета в «особой каморе». Но Голицын уже заранее сговорился с Долгоруковыми, позвали своих: сибирского губернатора Михаила Долгорукова, двух фельдмаршалов, Василия Долгорукова и Михаила Голицына, не имевших отношения к Верховному тайному совету. Кроме двух сильнейших аристократических кланов, присутствовал лишь старенький и вялый канцлер Головкин. Остерман от выбора наследника осторожно уклонился – дескать, он иностранец. А других сановников от обсуждения отсекли. Голицын отказался приглашать и духовенство, презрительно называя его «долгобородыми». Алексей Григорьевич и Василий Лукич Долгоруковы сунулись было со своим фальшивым завещанием, но их осмеяли и отшили.

У дряхлого канцлера роль председателя уверенно захватил Дмитрий Голицын. Объявил, если мужская линия рода Романовых пресеклась, надо обратиться к женской. Перебрал кандидатуры. Царицу-монахиню Евдокию признал старой и больной. Сына покойной Анны, Карла Петера Ульриха, называл даже не по имени, а «кильским ребенком». Сказал, что его мать, как и Елизавета, рождены от простолюдинки, до брака. И о поведении Елизаветы участники заседания добавили «некоторые непристойные слова, что выбрать нельзя». Голицын повернул на дочерей брата Петра I, царя Ивана. Две из них жили в Москве. Старшая Екатерина, сбежавшая с дочкой от герцога Мекленбургского. И младшая Прасковья, жена генерала Дмитриева-Мамонова. В адрес обеих тоже прозвучали «словеса непристойные». А Голицын назвал самой достойной среднюю, Анну Ивановну.

Всем понравилось, закричали «виват». На крики вынырнул Остерман, подслушивавший за дверями. Но Голицын сказал еще не все. Он предложил «себе полегчить», «воли прибавить». Составить условия, «кондиции», на которых Анне будет передан трон. Слабую одинокую женщину, торчавшую в нищете на чужбине, он выбрал не случайно. Постоянные долги, безрадостная курляндская дыра. Единственным развлечением здешних дворян была охота, а у Анны даже не было денег держать хороших верховых лошадей. Придумала свою охоту, стрелять по птицам из окна. Долго и безуспешно судилась с обокравшим ее Бестужевым-Рюминым. Находила утешение лишь с Бироном, родила от него сына в 1728 г. Но и это приходилось скрывать, официально матерью считалась жена Бирона, хотя колыбель ребенка стояла в спальне герцогини. Голицын рассчитал четко. Захочет изменить свою долю – примет любые «кондиции». Точно так же, как в Швеции после смерти Карла XII на престол возвели его сестру, отдавшую власть риксроду, совету аристократов.

«Верховники» и стали распоряжаться, как высшая власть. Двух присутствующих фельдмаршалов и сибирского губернатора тоже ввели в Верховный тайный совет – хотя на это имел право только император. А 19 января созвали в Кремль военных и гражданских начальников, архиереев. Но о «кондициях» и перемене государственного строя им не сказали ни слова. Только о том, что решено звать на престол Анну, послать за ней делегацию. Все одобрили «с великой радостью» – о будущей государыне ничего плохого не слышали, ее для солидности стали называть уже не Ивановной, а Иоанновной.

«Кондиции» разрабатывались «верховниками» в своем узком кругу. Анна лишалась прав выходить замуж, определять наследника, начинать войны и заключать мир, вводить подати, жаловать в чины выше полковничьего ранга, казнить дворян, конфисковывать их имущество, жаловать им земли, расходовать государственные средства. Все это переходило в ведение Верховного тайного совета, как и гвардия, армия, флот, финансы. Он и должен был править страной, а царица становилась номинальной фигурой. Завершались «кондиции» словами: «А буде чего по сему обещанию не исполню и не додержу, то лишена буду короны Российской».

К документу приложили два письма. Одно – к Анне от имени «духовных и всякого чина светских людей», ей представляли «кондиции» как волю всего российского общества. Второе – обращение к народу от лица самой Анны. Будто это она сама «для пользы Российского государства» передает важнейшие прерогативы Верховному тайному совету. Таким образом, сценарий революции Голицына был мошенническим. Первым письмом – обмануть Анну, а вторым – представить «кондиции» как личное решение императрицы! [22, с. 4–18]

Чтобы ложь не просочилась, перекрыли заставами все дороги из Москвы. Другие города даже о смерти Петра II не известили. Однако и среди «верховников» единства не было. Остерман отказывался подписать «кондиции». Его заставили под угрозами, но он разгласил тайну. Сам, как он привык, остался в тени, но сообщил тем, кого захват власти Голицыными и Долгоруковыми никак не устраивал. 20 января из Москвы в Митаву выехала делегация «верховников» во главе с Василием Лукичом Долгоруковым, и почти одновременно туда помчались еще три гонца. От близкого к Остерману Рейнгольда Левенвольде, Феофана (Прокоповича) и Ягужинского. Объезжали заставы по проселкам, сыпали деньги на самых быстрых лошадей. Два из них опередили делегатов – от Левенвольде и Прокоповича. Оба советовали герцогине подписывать что угодно, а потом похерить.

Она, наверное, и на «кондиции» согласилась бы. Шутка ли, из захолустья и беспросветной нужды – на российский трон! Но ее предупредили, что у нее есть сторонники, и есть лучший вариант, чем ей предложат. А с тем, что беспомощная женщина станет послушной игрушкой «верховников», Голицын и его сообщники ошиблись. Она приняла опасную игру. Перед прибывшими делегатами Василия Лукича изобразила то, что от нее ждали, поставила нужные подписи. А третий гонец, от Ягужинского, камер-юнкер Сумароков, опоздал. Сунулся в герцогский замок, и высокие гости арестовали его, заковали в кандалы. Да, игра была опасной. Анне не разрешили брать с собой никого из приближенных. Она взяла лишь годовалого младенца Бирона – собственного тайного ребенка. Но и повезли ее, как пленницу. С ней и малышом уселся в карету Василий Лукич, следил за каждым шагом, пресекая любые контакты.

Подписанные документы и арестованного Сумарокова отправили побыстрее вперед. Когда их привезли в Москву, «верховники» торжествовали – дело сделано. Ягужинского, найдя у гонца его письмо, бросили в тюрьму. А в кремлевском дворце снова созвали дворян, духовенство. Зачитали обращение от имени Анны, как якобы она хочет править, огласили «кондиции». Но это вызвало общий шок. Собравшиеся зароптали, заволновались. Голицын предпочел поскорее распустить их, как будто для обдумывания. Надеялся, что уляжется, а противников можно будет и прижать, как Ягужинского. Однако по Москве уже две недели расходились тревожные слухи от Остермана, Ягужинского, Феофана, Левенвольде. Теперь они подтвердились. Дворянство забурлило. Хотя оно разделилось на два лагеря. Монархисты стояли за Самодержавие. Либералы были совсем не против ограничить его, но возмущались, что власть захватила узкая кучка аристократов. Составляли проекты расширенного правительства, парламента, учредительного собрания.

10 февраля вереница карет из Митавы прибыла в подмосковное село Всехсвятское, где должна была сделать остановку. Сперва нужно было похоронить прежнего царя, подготовить торжественный въезд в столицу новой царицы. Василий Лукич по-прежнему держал Анну под строгим контролем, но никак не мог запретить ей встретиться с сестрами, Екатериной и Прасковьей. Разговоры прослушивали, и тем не менее, сестры додумались передавать записки в пеленках малыша, гостьи брали его на руки понянчить. Анне они сообщили, что ее готовы поддержать, связались с родственником матери Семеном Салтыковым – а он командовал Преображенским полком.

«Верховники» об этом не подозревали. Они больше опасались эксцессов со стороны Елизаветы, отобрали у нее охрану, семеновцев Шубина. Но она проблем не доставила, вообще не появлялась в столице. Датский посол Вестфален доносил: «Все здесь тихо, никто не двигался, принцесса Елизавета держит себя спокойно, и сторонники голштинского ребенка не смеют пошевелиться». А французский посол Маньян докладывал: «Принцесса Елизавета вовсе не показывалась в Москве в продолжении всех толков о том, кто будет избран на престол». Историки строят предположения, что для нее, по легкомыслию, забавы казались интереснее, чем борьба за власть [18].

С этим нельзя согласиться. Она совершила довольно рискованный шаг, когда с Остерманом отговаривала Петра от брака. Но после его смерти, очевидно, признала свои шансы безнадежными. На кого она могла опереться? На сомнительных Скавронских, Гендриковых, Ефимовских? На нескольких мелких дворян? Это было несерьезно. Судя по всему, когда отняли охрану, Елизавета даже собственное пребывание в Москве считала опасным. Как бы не устранили «лишнюю» претендентку. Да, сторонники у нее были, но царевна-то с ними не была связана.

У нее не было и организаторов, способных сплотить этих сторонников. Остерман был ее союзником только против Долгоруковых, тайно подыгрывал Анне. Вот и Елизавета для защиты от своих врагов приняла сторону Анны. Она приехала в Москву только на похороны Петра и завернула во Всехсвятское. Поклонилась новой императрице, жаловалась ей на Долгоруковых – как Иван нарывался в женихи, угрожал, преследовал. Анна оценила, что Елизавета признала ее старшинство. Стала первой, кто обратился к ней за покровительством. Сейчас для нее были важны любые союзники, и она со своей стороны признала царевну полноправной родственницей: «Мало осталось членов нашего семейства, так будем жить в мире и согласии». А с обидами от Долгоруковых обещала «исправить».

Верховный тайный совет в полном составе явился к Анне накануне ее въезда в столицу. Она как будто вела себя послушно, не вызвав подозрений. Но следом для предстоящего шествия прибыл почетный караул, батальон преображенцев, подчиненных Семена Салтыкова. Прискакал эскадрон кавалергардов. Государыня вышла к ним, объявила себя шефом Преображенского полка и начальницей эскадрона. Гвардейцы «бросились на колени с криками и со слезами радости». Это было прямым нарушением «кондиций», передававших командование гвардией Верховному тайному совету. Но ставить на место Анну, окруженную возбужденными солдатами и офицерами, «верховники» не решились. Предпочли «не заметить» – недалекая женщина, что с нее взять? [23, с. 55–56].

15 февраля царицу встречали толпы народа. Ее и сейчас держали под надзором, по бокам ее кареты ехали верхом Василий Лукич Долгоруков и Михаил Голицын. В Успенском соборе Феофану (Прокоповичу) не позволили произнести торжественную речь. А в Кремлевском дворце Василий Лукич поселился прямо у входа в личные покои Анны – мимо не пройдешь. Государыня вроде бы возражений не выказывала, выполняла «обязательства». Но и вела себя независимо. Выходила к построенным полкам под громовые «виват!», допускала избранных к целованию руки.

А столица была взбаламучена, все дворяне понимали, что «боярское правление» станет для них бедой. Среди них работали Остерман, Салтыков и другие сторонники Анны. И планы «верховников» стали сбиваться. Голицын составил присягу новой императрице – с клятвой служить не только ей, а Верховному тайному совету и без титула «самодержицы». Но этот текст отвергали Сенат, Синод. Фельдмаршал Василий Долгоруков сунулся с такой присягой к преображенцам – ему заявили, что «переломают ему все кости, если он снова явится к ним с подобным предложением».

Что ж, тогда «верховники» решили применить силу, арестовать Остермана и лидеров обеих партий, как либералов, так и монархистов. Однако через секретарей и слуг замыслы стали известны. Это помогло разнородным дворянским кружкам объединиться: договорились вместе прорываться к царице. Большая общая делегация явилась к ней во дворец 25 февраля, когда у нее находился весь Верховный тайный совет. Вперед вылезли либералы, зачитали свою челобитную. Просили царицу учитывать не только мнения аристократов, а созвать некий учредительный орган, который изучит все предложения и представит ей «форму правления государственного».

«Верховники» стали скандалить, вступили в перепалку с делегатами. Анна тоже опешила: что еще за новые повороты? Но смекнула ее сестра Екатерина: любые предложения рушили планы Долгоруковых и Голицыных. Подбежала к Анне с пером и чернильницей, шепнула, и царица тоже поняла. Подмахнула челобитную: «Быть по сему!» Обрадованным дворянам Анна велела идти в соседний зал, обсуждать, чего они хотят. А «верховников», нацелившихся их вразумлять, увлекла за собой пообедать – отказаться-то было неудобно. Но от сестер уже помчались гонцы к Салтыкову.

Во время обеда во дворец хлынули офицеры. Кричали: они не хотят, чтобы кто-нибудь предписывал законы их государыне. Упали к ногам вышедшей к ним Анны: «Мы пожертвуем нашу жизнь на службу Вашему величеству, но не можем терпеть тирании над Вами. Прикажите нам, Ваше величество, и мы повергнем к Вашим ногам головы тиранов!» Вот тогда-то и Анна сказала свое слово. Отдала приказ: гвардия отныне подчиняется только Салтыкову. Позвала перепуганных «верховников» и заседавших рядом дворян. Монархисты, очевидно, знали, что ждут гвардейцев, при них огласили свою челобитную. «Всепокорно» просили «принять самодержавство», а «кондиции» «Вашего величества рукою… уничтожить».

Анна Иоанновна, изобразив удивление, обратилась к Василию Лукичу: «Как, пункты, которые вы поднесли мне в Митаве, были составлены не по желанию всего народа?» Все дружно закричали: «Нет!» «Так, значит, ты меня, князь Василий Лукич, обманул?» [24, с. 25]. Государыня «кондиции» разорвала, а Василию Лукичу велела убираться из дворца. И сразу же по Москве начали принимать присягу новой императрице, без всяких «кондиций» – текст заранее приготовил Остерман. Когда-то в детстве юродивый Тимофей Архипыч, славившийся даром предвидения, напророчил Анне Иоанновне царский трон, причем величал ее «Иваном Васильевичем Грозным». Предсказание исполнилось! Ведь и Грозный спас Россию и Самодержавие от боярских заговоров.

Верховный тайный совет царица упразднила сразу же. Роль главного органа возвратила Сенату из 21 члена, он из «Высокого» снова стал «Правительствующим». Разумеется, в него вошли те, кто способствовал победе Анны. Салтыковы, Остерман, Трубецкие и др., Ягужинский сохранил кресло генерал-прокурора. Но Анна обласкала и либералов, ввела в Сенат их лидера Черкасского. Не мстила даже «верховникам», 6 из 8 тоже стали сенаторами, в том числе их предводитель Дмитрий Голицын, прощенные фельдмаршалы Василий Долгоруков и Михаил Голицын. Рейнгольда Левенвольде Анна назначила гоф-маршалом, управлять своим двором. Возвысила и его братьев, Карла Густава и Фридриха. А из Курляндии вызвала Бирона, возвела в генеральский чин обер-камергера (главного распорядителя при дворе). Но в ту эпоху фаворитизм считался вполне нормальным явлением. Немедленно отреагировал австрийский император, пожаловал Бирону титул графа, а прусский король – бывшие имения Меншикова в своей стране.

Наказали лишь несколько Долгоруковых, и то не за попытку революции, а за то, что они натворили при Петре II. Алексей Григорьевич с братьями и детьми отправились в ссылки. Василий Лукич за обман Анны насчет воли народа и за свою роль конвоира при ней был заключен в Соловецкий монастырь. Бесчисленные имения и богатства, которые они себе нахапали в прошлое царствование, конфисковали. Своего бывшего фаворита-вора Петра Бестужева Анна отправила губернатором в Нижний Новгород – но он не оценил, как мягко с ним обошлись. Хаял и царицу, и Бирона. В результате поехал в ссылку в свои поместья.

И все же воцарение Анны Иоанновны осуществилось совсем не безболезненно. Брожение дворян, вызванное революцией «верховников», не улеглось. Обсуждались масонские, либеральные идеи, парламентские модели Англии, Швеции – а каково бы дорваться до власти самим? За пропаганду таких идей был арестован помощник и идеолог Голицына Генрих фон Фик: его сослали в Якутию и велели держать не в городах, а в самых глухих зимовьях. А гвардия, обеспечившая успех Анны, возгордилась и разболталась. Уже вторую императрицу на престол возвели! Но ведь всех в чинах и должностях не повысишь, и многие считали себя обиженными. Для желающих повторить и урвать собственный выигрыш имелись и другие кандидатуры на царство – «кильский ребенок», Елизавета.

И неожиданно открылось, что гораздо более сильная партия сторонников была у «государыни-бабушки». Вероятно, она сохранялась еще со времен заговора царевича Алексея. Теперь же некоторые священники и должностные лица отказывались приносить и принимать присягу Анне, объявляя «настоящей» царицей Евдокию [5]. Такую позицию заняли епископ Воронежский Лев (Юрлов), архиепископ Киевский Варлаам (Вонатович). Их поддерживали и пытались покрывать фактический призыв к мятежу Ростовский архиепископ Георгий (Дашков), митрополит Крутицкий Игнатий (Смола) – бывший суздальский покровитель Евдокии. С Игнатием тесно сошелся митрополит Казанский Сильвестр (Холмский).

Развернулось масштабное дело «церковников». Расследование возглавил Феофан (Прокопович). Сама Евдокия была уже плоха, болела. Связей между нею и оппозиционным духовенством не обнаружилось (или Анна велела закрыть на них глаза), и бывшей царицы дело не коснулось. Но виновных архиереев вычистили из Синода, лишили сана, простыми монахами, а некоторых и расстригами разослали по монастырям. Тем не менее обстановка в стране была настолько шаткой, что некоторые иностранные генералы и офицеры оставляли русскую службу, уезжали – в России ждали большой смуты.

Были и покушения на Анну Иоанновну. 24 мая 1730 г. умер отравленный муж сестры, генерал-аншеф Дмитриев-Мамонов, только что сидевший с царицей за одним столом. А 10 декабря Анна со свитой выехала в Москву из Измайлова – она предпочитала жить в материнской усадьбе, где выросла. Обычно экипаж царицы возглавлял кортеж. Но на этот раз в первой карете находились фельдмаршал Михаил Голицын с супругой. Донесения французского и голландского послов рассказывают, что на участке между Измайловом и Черкизовым под дорогой был устроен замаскированный подкоп. В него и провалилась карета Голицына. Его жена успела выскочить, фельдмаршал погиб [25, с. 157]. Виновных в обоих случаях не нашли.

Но Анна Иоанновна усиливала меры безопасности. В дополнение к Преображенскому и Семеновскому были сформированы новые, ее личные гвардейские полки: Измайловский, а позже Конногвардейский. В 1731 г., после второго покушения, царица восстановила Тайную канцелярию (она же Канцелярия тайных и розыскных дел). В ее ведение передавалось расследование преступлений «первых двух пунктов». Первый – умышление на жизнь, здоровье и честь монарха, второй – бунт и измена. Начальником Анна поставила Андрея Ушакова, лучшего следователя, он вел основные политические дела и при Петре I, и при Екатерине. Штаты канцелярии были маленькими, 14 человек. Но безопасность царицы и государства снова была поставлена на профессиональный уровень.

Работы новому учреждению нашлось предостаточно. Оппозиционные архиереи успели взбаламутить народ. И если Евдокия умерла в 1731 г., то выплыли два самозванца. Бродяга Тимофей Труженик объявил себя спасшимся царевичем Алексеем Петровичем, а его приятель, дезертир Ларион Стародубцев, – умершим царевичем Петром Петровичем. Первый пытался взбунтовать крестьян на Тамбовщине, второй – набирать войско на Хопре и в самарских степях. Развернуться не успели, обоих вовремя изловили и казнили вместе с горстью сообщников [26].

Не угомонились и те из Долгоруковых, кого царица простила: фельдмаршал снова командовал войсками, его брат Михаил, бывший сибирский губернатор, получил аналогичный пост в Казани. Но они установили связи со ссыльными родичами, стали собирать сторонников. Дальше ругани в адрес императрицы дело не дошло. Попытались вовлечь в свой кружок генерала Гессен-Гомбургского, а он доложил. «Оскорбление величества» во всех странах являлось страшным преступлением, а фельдмаршал и губернатор фактически вовлекали в измену подчиненных. Сенат вынес всем смертный приговор, Анна помиловала. Фельдмаршала отправила в заключение в Шлиссельбург, брата Михаила – в Нарву, их собеседников – в «вечные работы» (т. е. на каторгу).

Командующий флотом Сиверс публично позволил себе высказываться, что законная наследница – не Анна, а Елизавета. Донес Миних, и адмирала сослали в его имения. А у самой Елизаветы вскрылась ее связь с прапорщиком Шубиным. Вопрос, кстати, тоже оказался не моральным, а политическим. Прапорщик возле царевны пригрелся очень хорошо. А от солдат «опричного войска» растекались слухи, как дочь Петра их командира обласкала, их самих содержала и жаловала. Весь Семеновский полк стал считать Елизавету «своей», величал «матушкой». Получив такие доклады, Анна поначалу решила проблему тактично, без шума и скандалов. В 1731 г. Шубина просто перевели в армейский полк в Ревель.

Царевна была в него по-настоящему влюблена. Расставание переживала тяжело, сочинила песню: «Я не в своей мочи огонь утушить. Сердцем болею, а чем пособить. Что всегда разлучно, а без тебя скучно. Лучше б тя не знати, нежель так страдати всегда по тебе». В другой песне она изливала жалобу нимфы к ручейку: «Тише ж нынче, тише протекайте, часты струйки по песку, и следов моих с глаз вы не смывайте – смойте лишь мою тоску». Из-за этих дошедших до нас произведений Елизавету называют первой русской поэтессой. Но Шубин был настроен совсем не так романтично, как его возлюбленная. И деликатности императрицы не оценил. В Ревеле он хвастался, с кем спал. Строил из себя важную персону – в будущем ох как может вознестись! За это попал в Тайную канцелярию. Был бит кнутом и выслан на Камчатку, где его насильно обвенчали с камчадалкой.