Текст книги "Шанс? Параллельный переход"
![](/books_files/covers/thumbs_240/shans-parallelnyy-perehod-44331.jpg)
Автор книги: Василий Кононюк
Жанр: Историческая фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Глава 3
Новое тело
Вот и все. Ты умер, Владимир Васильевич, ты просто умер. Тебя занесло неизвестно куда. Этот псих Петр Николаевич оказался прав. Параллельный переход можно осуществить. Конечно, есть мизерная вероятность того, что или я сплю, или мне снесло крышу, но рассматривать это серьезно не стоит. Ты проиграл, Владимир Васильевич. Случилось то, во что ты не особенно верил, надеясь, что та боль, те нечеловеческие страдания смогут изменить тебя, смогут задавить заразу, которая росла, позволят дожить ту жизнь. Ту, где были друзья, была женщина, в глаза которой не уставал смотреть. Женщина, с которой можно говорить – и можно молчать, дети, внуки, нескончаемые дела… Эта жизнь уже ушла, а память осталась. Память, которая превратит новую жизнь в иллюзию. Это будет не жизнь, а просто игра – непонятная игра без определенной цели. Ничто из того, что будет с тобой в этой жизни, не проберет тебя до печенок.
Стоп, стоп, почему ты решил, что ты черт-те где? Может, не все так плохо, может, старая жизнь тут, за углом, и ты просто очнулся в новом теле, являя собой живое подтверждение теории Петра Николаевича…
Надежда вспыхнула вновь, обострив все чувства, и я услышал голоса. Говорили на жуткой смеси русского и украинского языков.
– Пойду я, Надийко, вечереет уже, а мне еще неблизкий путь до ночи одолеть надо, – произнесла женщина с глубоким низким голосом.
– Остались бы до завтра, тетю Мотрю, куда вы, на ночь глядя, поедете, чай, не лето на дворе. – Голос второй женщины вызвал неожиданную волну радости: «Мама», – возникло в сознании вместе с желанием подняться и броситься на шею.
– Да я не к себе – на хутор, к Петру Кривому поеду, дорога твердая, по свету успею. Дочка у него на сносях, но не при поре. Сына свово старшего с утра ко мне прислала – переказать, что поперек у нее начал болеть и живот хватает. Я уже к ним засобиралась, как твой Иван прилетел. Я мальцу зелье передала, но надо самой посмотреть, как и что, там и заночую. Ты все помнишь, что я наказывала?
– Все помню, тетю Мотрю. Сейчас, как печь на ночь протапливать стану, яйцо, которым вы Богдана откатывали, в огонь брошу, завтра с утра пепел выгребу и подальше от дома прикопаю.
– Богдана ни о чем не расспрашивай и детям накажи, бо начнут шуткуваты, от кого он в лесу среди бела дня так тикав, что загремел о пень головой. И помни наш уговор, Надийко: ты так решила – что бы ни случилось потом с Богданом, моей вины в том нема. Нельзя таким наговором дитятю откатывать – не каждого мужа можно. Бабка моя, хай земля ей будет пухом, когда меня учила, все приговаривала: «Цей наговор, Мотрю, только для мужа, духом сильного, и то когда другого выхода нет: от смерти спасти, душу ушедшую в тело прикатать. Мужа, духом слабого, оставь лучше помирать. Для жёнок и детей и думать о нем забудь – лишатся разума, а ты грех на душу возьмешь, век не отмолишь».
– Тетю Мотрю, не рвить мени сердце. – Голос «матери» наполнился болью и злостью человека, принявшего жестокое, но необходимое решение. – Вы ж знаете моего Богдана. Вы его тем летом от переляка[1]1
Переляк – испуг, перепуг (укр.).
[Закрыть] уже откатывали. И так его все блаженным кличут, и без вашего наговору. Клин клином вышибают. Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Что бы ни было, то мой грех будет, мне и отмаливать. Он мне Богом данный, так и зовут мое дитятко – Богдан, я за него на любой грех пойду, но его не брошу помирать, как пса бездомного.
– Молодая ты еще, Надийко, думаешь, смерть – то самое страшное? Бывает беда страшнее смерти. А у тебя, кроме него, еще трое да муж – о них тоже думай.
– Не так уж я и молода, тетю Мотрю, чтобы того не знать…
Две женские фигуры промелькнули на фоне маленького тусклого окна, в одной я узнал женщину, которая откатывала меня яйцом, вторая, выше ростом и стройнее, вновь вызвала во мне волну радости и узнавания: «мама». Скрипнула дверь в сени.
– Беда меня тому быстро научила, что в петлю с улыбкой бы лезла, да жить надо – свою жизнь на чужие плечи не переложишь.
Хлопнули входные двери, и в хате стало тихо.
* * *
Несмотря на то что я очнулся пять минут назад, сведений набралось много, и, отодвинув захлестывающие ум эмоции, попытался разложить по полочкам все, что узнал.
Первое. Теория параллельного переноса, как оказалось, совсем не сумасшедшего Петра Николаевича получила в моем лице неопровержимое доказательство. Я нахожусь в новом теле и вспоминаю себя достаточно отчетливо.
Второе. Почти наверняка расстояние от меня до моей старой жизни равно бесконечности. Параллельный ли это мир, попал ли я в прошлое – значения не имеет, хотя один из ассистентов Петра Николаевича убедительно доказывал, что параллельный перенос в прошлое невозможен, а вот в параллельный мир очень даже возможен. В любом случае отсутствие электричества, наговоры знахарки вместо больничной койки, зелье вместо таблеток – каждый из этих фактов сам по себе еще мог бы встретиться там, где меня уже нет, но не все и сразу. Да и сам разговор. В эпоху засилья телевидения и радиовещания так уже не говорят.
Третье. Сознание старого владельца нашего общего тела пока неактивно, дает о себе знать лишь воспоминаниями и эмоциями. Пока антагонизма к моей личности и желания вмешиваться не чувствуется. Старую личность называют Богдан.
Четвертое. Как и предупреждал Петр Николаевич, Богдан имеет психические проблемы. Совершенно точно гипертрофированную эмоциональность – это следует как из услышанного мной разговора, так и из уровня эмоций и страхов, которые Богданчик выдавал, пока мы с ним были в «наркозе».
Что бы хотелось знать?
Первое и самое главное: как получить осознанный доступ к памяти Богдана? То, что она присутствует, доказано опытом. Попробуем сформулировать какой-то простой вопрос и поискать в памяти ответ. Например: где у нас отхожее место и как туда добраться?..
Я попытался очистить сознание и предоставить телу возможность действовать самостоятельно. Практически без шума соскользнул с печи, мои ноги автоматически отыскали возле печи и нырнули в кожаную обувь, похожую на закрытые кожаные тапочки, и понесли меня сквозь сени в хлев. Задрав рубаху, под которой ничего из одежды не оказалось, и не обращая внимания на косящегося коня, корову и хрюшек за перегородкой, быстро справился с насущными потребностями, давящими на мозги. С чувством удовлетворения, внимательно осматриваясь, направился обратно. В сенях увидел инструменты, аккуратно сложенные в углу. Там стояли деревянные вилы, деревянные грабли, деревянный молоток, деревянная лопата, обитая снизу заточенной полосой кованого железа, железный топор с вытянутой нижней частью, похожий на те, которые я видел в исторических музеях. Конь и корова в хлеву говорили, по крайней мере, о среднем достатке семьи. Преимущественно деревянный инструмент свидетельствовал о дороговизне железа. Если сравнивать с той историей, которую я знал, то это скорее период до ХVII века. В комнате возле печи стояло деревянное ведро с водой. Причем ведро было не выдолблено из куска колоды, а собрано из дощечек и стянуто двумя железными обручами снизу и сверху. Дощечки были явно колотыми, обработанными одним топором, без применения пилы и рубанка. Это, видимо, тоже что-то означало, но моих знаний было явно недостаточно.
Заглянув в ведро, я невольно вздрогнул, рассматривая физиономию рослого паренька лет четырнадцати-пятнадцати от роду. «Четырнадцать, мне четырнадцать», – вдруг пришла твердая уверенность. Машинально зачерпнул воды деревянным ковшиком, стоявшим рядом с ведром, и какая-то часть моего сознания отмечала вкус воды, другая размышляла над вывертами памяти, а третья – подала сигнал тревоги и сформулировала желание немедленно влезть на печь и спрятаться под одеялом. Не задумываясь, легко взлетел на печь и укрылся. Через несколько секунд послышались какие-то голоса, потом скрипнула входная дверь – и комната сразу наполнилась шумом и суетой вошедших, моих новых родственников. Отца сразу усадили за стол, а мать с сестрами начали собирать на стол ужин. Сестер у меня оказалось две, старшая и младшая, семнадцати и десяти лет соответственно. Старший брат уже был женат и жил у жены. Слушая разговор, лежа на печи, я пытался понять, что же услышал сверхчувствительный Богдан перед приходом родственников и можно ли доверять его чувству опасности, но так ничего и не понял. Мать попыталась разбудить меня к ужину, но, делая вид, что крепко сплю, невнятно пробормотал, что не хочу есть, и разговор продолжился без меня. А есть хотелось так, что живот к ребрам прилипал, но я был явно не готов к совместной трапезе в столь широком составе.
– Так шо там с Богданом стряслось? – без особого интереса в голосе спросил отец. – Я как тетку Мотрю привез, так мы с Тарасом с кузни не вылезали: сначала казаку Сулиму к оралу лемех железом оббили, двух коней Иллару перековали, потом Степану инструмент изготавливали.
– Откатала тетка Мотря Богдана, – скупо ответила мать. – По лесу бёг да головой ударился. А заплатил Сулим за работу? – перевела она разговор на другое.
– Заплатил… – кисло буркнул отец. – А то ты не знаешь, как они плотят. Добро, хоть с запасом крицу принес, осьмая часть осталась – того и заработали. Крицы совсем мало, нужно в Черкассы ехать.
– Так Иллару скажи, сколько можно терпеть.
– Да говорил я ему уже, он приезжал коней перековывать – обещал с тягла на татар вычесть.
– Ну да, уже на два года вперед, если все сосчитать, ты тягло отработал, а все тебе с него вычитывают.
– Все тебе недогода, пять лет здесь прожили, никто не трогает, казаки не обижают – так шо тебе еще надо? Бога не гневи.
– Да как нас тронуть, если мы каждый год, почитай, пол-лета по лесам да буеракам в Холодном Яру от татар прячемся.
– Так не прячься, а беги за арканом в Крым, если ты такая смелая. Все, хватит балы точить, спать пора. От этих разговоров толку нету – как Иллар сказал, так и будет, плетью обуха не перешибешь.
– А ты попробуй не плетью, а чем-то другим, может, и получится.
– Чем-то другим я тебе что-то другое перешибу, если язык не спрячешь.
– Ты сначала перешиби, а потом грози. Перешибет он – от тебя дождешься. Я тебя первая так перешибу, шо ты своим «чем-то другим» соплю не перешибешь.
– Шо ты плетешь, детей постыдись.
– Если бы я детей стыдилась, то у меня до сего дня их бы не было.
В хате затихло, все улеглись. Ко мне на печь забралась младшенькая сестра – Марийка, услужливо подсказала мне память, и сознание переполнила пришедшая волна нежности к малышке, доверчиво прижавшейся ко мне и моментально заснувшей.
* * *
Кое-как успокоившись, потрясаемый на протяжении всего этого времени эмоциями Богдана, попытался подвести итоги первого дня.
В той уже не прошлой, а позапрошлой жизни, до развала Союза, у меня был хороший знакомый Ваня Тарасюк из Черкасс, тоже физик был, большой знаток истории своего края. Ни одно застолье не обходилось без занимательных рассказов о всевозможных событиях из истории этих мест. Насколько я помню, 700-летие города отмечали в 1986 году, т. е. официальная дата основания – 1286 год. Понятие «казак», как он рассказывал, появилось начиная с середины XIV столетия. Вначале оно было национальным признаком, в формировании нации участвовали кочевники, жившие в низовьях Днепра и Дона со времен Киевской Руси, славяне, татары, половцы и черкесы, переселившиеся на берега Днепра в XIII столетии. По одной из версий, они и основали поселение, получившее название Черкассы. Но очень скоро, уже в конце XV столетия, полностью смешались со славянами, и понятие «казак» стало характеристикой не национальной, а способа жизни, характера, причастности к казацкому войску. Крепость Черкассы просуществовала до конца XV века, потом была разрушена крымскими татарами и вновь отстроена в конце XVI века. Таким образом, согласно нашей истории, мы имеем период до XVI столетия, поскольку Черкассы пока существуют. Холодный Яр тоже упоминался им неоднократно: последний большой лесной массив перед степной зоной. Рельеф Холодного Яра – холмы со множеством глубоких балок с крутыми склонами, большое количество речушек и озер. Одним словом, «партизанский рай». Туда не то что татары, туда немцы в ХХ веке не совались. Попал я в места хорошо известные, места знаменитые, если у нас с ними география совпадает. Время у нас на дворе XIV—XV столетие, это если сравнивать с историей моего мира, и точнее сказать пока что трудно, да и гадать смысла нет. На текущие задачи точная дата никак не влияет. Как видно из разговора, рулят в поселке казаки, атаман у них некто Иллар, но, судя по всему, народ особо не сетует. Казаки и во времена Войска Запорожского сбор брали с проезжавших по землям войск, купцов, торговцев и чумаков. Значительную часть доходов Войска составляли «дымовые», то есть налог на жилища в пределах Войска. Так что тягло на татар с приезжих – святое дело, напрасно мать сетует. Ведь сторожат, вовремя предупреждают, когда в лес бежать, – это дорогого стоит.
Что касается лично меня. На душе, конечно, паршиво – это если мягко говорить. Как представишь, что меня сейчас Любка с Андрюхой забирают из морга в цинковом гробу, так бы головой в стенку влепился, чтобы уже не очнуться. А жить-то надо. Как сказала моя новая «мать», свою жизнь на чужие плечи не переложишь. Ну а если жить, то «чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы». Первым делом надо избавляться от статуса сельского дурачка, который маменька нежно определила как «блаженный». Во-вторых, нужно как-то обосновать знания и умения, которые начну демонстрировать. Учитывая особенности эпохи, самый простой и действенный метод – сообщить окружающим, что с тобой во сне беседует ангел или святой является, учит уму-разуму. Это создает потрясающие возможности. Возьмем пример Жанны д’Арк. Восемнадцатилетняя крестьянка возглавляет французскую армию и бьет непобедимых англичан, фактически ломая ход проигранной французами войны. Причем без всяких военных хитростей. Одно ее появление настолько воодушевляло солдат, что самые безумные затеи Жанны оканчивались победой. Правда, история учит, что эти люди обычно умирают молодыми, и довольно мучительной смертью. Но тут уж как получится – за все хорошее нужно платить. Назвался груздем – полезай в кузовок, в нашем случае – полезай-ка ты, парень, в костерок. Но не будем о грустном. Все равно другого выхода пока не видно. Плавно сделать из Богдана уважаемую личность, так чтобы никто ничего не заподозрил, – задача непосильная, на нее нет ни времени, ни желания. А тут любые вопросы решаются одной фразой: «Меня святой Илья научил». Правда, есть одно маленькое «но». Святые не ошибаются. Любая ошибка смерти подобна. Все как обычно: чем мощнее аргумент, тем реже о нем стоит напоминать.
Есть несколько непоняток в том, что узнал. По рассказам матери, Богдан ударился головой о пенек. И шишка на голове есть. Но не такая, чтобы от нее яйцом откачивать. Это же он без сознания минимум полдня пролежал. Скорее всего, у Богдана был сильнейший испуг, и он, потеряв сознание, вошел в кому, во время которой я к нему и подселился. Как заявляли ассистенты, которые нас «параллельно переносили», для перевода пациента в состояние комы лучше всего сочетать комбинацию эмоциональных и физических воздействий. Вот Богдан себя и перевел, без ассистентов.
Чисто научный, не имеющий особого значения вопрос. Этот наговор знахарки действительно как-то влиял на мое переселение или просто совпало? Уж больно загадочно он звучал в исполнении тетки Мотри, да еще ее присказки про бабкино учение. Также непонятно отношение отца ко мне. Младший сын Богу душу отдает, а батя в кузне торчит – пришел, спросил нехотя да и забыл. Оно понятно: эпоха другая, люди мрут как мухи, но и мать особо о любимом сыне не распространялась, сразу разговор перевела. Нечисто тут.
Так размышляя о всяких глупостях, пытался не думать о том главном, что произошло, но где-то на окраинах сознания постоянно крутилась мелодия и слова, которые рвали душу:
Так случилось, Владимир Васильевич, просто так случилось. Ты ушел от них – они ушли от тебя. Обычное дело: люди умирают каждый день. Живые продолжают жить. Ты не хотел сдаваться, когда тебе врачи сказали твой срок, – ты не мог сдаться. Такой характер, ты много делал глупостей в жизни, но ты знал, и все знали: когда вопрос встает ребром, ты не сдаешься – просто не умеешь. Гордыня – это грех, но где грань между гордыней и гордостью? А жить без гордости разве не грех? Ты не захотел благодати забвения – по уму ли, по дурости, уже не столь важно. Ты посчитал, что имеешь на это право, что сможешь вынести, – вот и неси. Взялся за гуж – не говори, что не дюж. А теперь – спать: завтра новый день, и день ответственный.
Это было весьма самонадеянное заявление. Под словом «спать» имелось в виду нечто другое. Как только я уснул, Богдан погрузил нас в мир таких невыносимых кошмаров, о существовании которых я не подозревал. Особенно запомнился последний. Кто-то держит меня за волосы под водой, и я пытаюсь сквозь воду разглядеть его лицо. Я почему-то уверен, что если смогу увидеть его лицо, то сумею освободиться. Но вместо лица проступал серо-черный то ли туман, то ли пластилин, который непрерывно плыл, на мгновения принимая форму уродливых масок, по сравнению с которыми африканские ритуальные казались добрыми матрешками. При этом та часть меня, которая сохранила хоть какую-то связь с реальностью, понимала, что это сон и что, если не сделать вдоха, просто умрешь от удушья. Но не мог вдохнуть. Какой-то запредельный страх просто парализовал мышцы грудной клетки, и, с ужасом наблюдая за уродливой улыбкой, в которую превращаются пластилиновые волны над моей головой, я понимал, что это конец. В последний момент, когда рука, держащая меня, начала превращаться в кровавый туман, мне удалось не вдохнуть, а просто открыть рот. С ужасом ожидая, что в рот и легкие хлынет вода, проснулся. Пульс зашкаливал за триста, я был весь покрыт холодным потом и, судорожно, с громким сипом вдыхая воздух, понял, что если немедленно не расслаблю определенную группу мышц, то мне разорвет мочевой пузырь. Пробежавшись по знакомому маршруту, в темноте натыкаясь на различные препятствия, и вернувшись на место, лежал, смотря в темноту.
Я мог обделаться в свои пятьдесят, мало того – запросто откинуть лыжи от кошмаров четырнадцатилетнего ребенка. Богдан может повторить это в любую ночь по своему выбору. Если, бодрствуя, мне как-то удается контролировать сознание, то во сне его эмоции вышибают меня на задворки, даже не напрягаясь. Можно попытаться себе на ночь установки ставить, психотренинг и прочие ухищрения, но чувствую: не поможет. Уж больно впечатляюще это было. Цунами, сносящее все на своем пути. Ему эти установки и психотренинг – как детские песчаные горки на пляже. Как он вообще дожил до таких лет? А может, это все последствия того стресса, что он пережил, и со временем станет лучше… Ну а поскольку информации нет, то и голову ломать не стоит. Давай, Богдан, пугай дальше. Единственное, что тебе обещаю, – ты меня уже не подловишь. Тебе удалось растворить меня, я почти поверил в твои страхи. Ты можешь себя пугать, не дышать и даже умирать во сне, но для меня теперь важно не потеряться в твоих эмоциях. Иначе не смогу ничего сделать, и ты нас все-таки угробишь. Неприятно, конечно, но дело мне уже знакомое. Будем стараться смотреть на все эти страхи как на фильмы Луиса Бунюэля. Красиво, впечатляюще, но все равно не больше, чем кино.
С такими патетическими мыслями, которые мне казались не совсем своими, в злобном состоянии: «А ну давай, попробуй снова напугать», – уснул. Богдан, либо ошарашенный таким напором, либо просто исчерпавший на сегодня лимит веселых картинок, больше не буянил, и утром мы проснулись с чувством, что все не так уж плохо на сегодняшний день. Правда, в кармане не было пачки сигарет, да и кармана-то не было.
Глава 4
Поединок
Мать подняла нас, едва на улице начало светать. Проснувшись немного раньше и уже успев пройтись привычным маршрутом, я лежа размышлял над первоочередными задачами, стоящими передо мной. Единственный вывод, который успел сделать до того, как нас с сестрой согнали с печи, – это то, что их много, и все совершенно неотложные. Марийка быстро направилась к хлеву, явно опасаясь конкуренции с моей стороны, но по дороге успела наябедничать матери, что ее сегодня снова всю ночь толкали. Негодник Богдан, как мне показалось, испытывал чувство гордости за проведенную ночь, и это после того, как он нас едва не угробил. Наверное, потому, что сухим проснулся – кстати, тоже вопрос, – для таких личностей, как он, очень даже характерное заболевание. После недолгой утренней суеты мы собрались в комнате перед образами, стоящими высоко на полке, застеленной вышитым рушником, в углу. Все стали на колени, отец начал читать «Отче наш» в древнеславянском исполнении, и все шепотом поддержали его. Я уже приобрел определенную практику и без особого труда освободил сознание, отстраненно фиксируя, что мои губы шепчут малознакомые слова, руки исполняют широкий православный крест, а тело бьет поклоны.
– Умываться, – скомандовал отец.
Мы с сестрами, обувшись, выскочили вслед за ним во двор. В воздухе стоял легкий осенний морозец, на пожухлой траве повсюду поблескивал иней. Он же украшал темные ветви деревьев, еще не скинувших листву, и соломенные крыши построек. Сестры, с визгом намочив глаза и руки ледяной водой, бросились обратно в хату. Проделав то же самое, но более основательно, взял протянутый мне ковшик и начал сливать воду отцу. Ему на вид было лет сорок, чуть выше среднего роста, широкий в кости и плечах: в нем чувствовалась сила зрелого мужчины, накопленная тяжелым ежедневным трудом. В лице и во взгляде не хватало твердости и властности. Отец, ополоснувшись по пояс, молча взял ведро с водой, двинулся обратно. С деревянным ковшиком в руке я пошел следом за ним, отметив, что батя за все утро ни разу не взглянул в мою сторону. Кстати, умывание совершенно не характерно для этой эпохи – где родственники к этому пристрастились?
* * *
Войдя в комнату, отец занял центральное место во главе стола, по бокам разместились все остальные. Справа от него села мать, напротив нее – старшая сестра, а рядом с ней младшая. Мне было оставлено место рядом с матерью. Видимо, это было мое постоянное место за столом, но, зная, как важно место за столом в патриархальном обществе, оно мне не нравилось. Направившись за спину своим сестричкам и наклонившись к Марийке, ласково, но убедительно шепнул ей на ухо: «Беги, садись рядом с мамкой». Малышка, схватив свою ложку со стола, сразу отправилась на мое место. Пока все смотрели на нее, я продолжил движение, обошел Оксану, уселся в полкорпуса на свободный конец лавки со стороны отца и легонько двинул ее бедром.
– Подвинься, – спокойным тоном сказал, глядя на мать и улыбаясь.
Оксана автоматически сдвинулась на место, которое только что освободила Марийка, недоуменно глядя то на меня, то на отца с матерью. Я сидел и смотрел на мать. Ей было лет тридцать пять, высокая, почти в рост отца, она была очень красива. Но не той спокойной, ласковой красотой, которая характерна для большинства красивых женщин. Мать была щедро одарена редкой грацией, которую можно сравнить с грацией пантеры. Гордая, опасная красота человека, который остается независимым, как бы ни повернулась жизнь, красота, которая убьет, умрет, но не подчинится. Кто глава этой семьи, сомнения не вызывало. Она смотрела на меня, и в ее глазах цвета темного золота сменяли друг друга и смешивались друг с другом удивление, надежда и улыбка. Отец недоуменно смотрел на нас, не зная, как ему реагировать. Обстановку разрядила мать.
– Давай снедать, – то ли спрашивая, то ли утверждая, обратилась она к отцу, и тот, хмыкнув, потянулся ложкой к казану.
Мы молча ели чуть теплую вчерашнюю кашу. Молчание нарушил отец, закончив завтрак и начав производственную пятиминутку.
– Я в кузню еду – работы много, – коротко определил он свои задачи на сегодня.
– Дрова нужно возить, дров мало на зиму, – просительно вступила мать, глядя на отца.
Тот лишь неопределенно хмыкнул.
По бурным эмоциям Богдана стало ясно, что этот разговор каким-то боком касается его. Куски услышанных разговоров сложились в картину. Видимо, вчера Богдан с Оксаной поехали в лес по дрова, там Богдана и прихватило так, что батю отправили за теткой Мотрей.
– Мы с Оксаной поедем, – заявил полувопросительно.
– Никуда я с ним не поеду, – начала тараторить Оксана. – Он вчера меня так напугал – лежит как мертвый, я его еле в подводу затащила.
– Что было, то былью поросло. – Я вновь посмотрел в глаза матери, прося ее поддержки.
Она с грустью взглянула на меня.
– Поедете с Богданом – больше некому, – не терпящим возражения тоном отрезала мать. – Идите собирайте воз.
Отец, перед тем как отправиться в кузню, помог нам запрячь лошадь, придирчиво указывая то мне, то Оксане на мелкие огрехи.
Пока мы собирались, я с интересом рассматривал родительское подворье. Строения располагались в виде буквы «П»: с одной стороны дом, хлев и птичник под одной крышей, напротив – сарай и стодола[3]3
Стодола – хлев, стойло, гумно (укр.).
[Закрыть]. Замыкало композицию здание, которое я назвал летней кухней, поскольку в ней был очаг, но без трубы. Дым вытягивался в дырку, оставленную в створе крыши. На зиму дыра была заткнута снопом соломы, и здание служило в качестве амбара, из него же дверь вела в погреб. За летней кухней на пологом склоне начинался огород, обсаженный по кругу молодыми плодовыми деревьями. Склон заканчивался заливным лугом небольшой реки, сразу за которой начинался густой лес. На первый взгляд от нашей хаты до реки по прямой было чуть больше полукилометра. Кузня стояла метрах в ста ниже по дороге, на самом отшибе села.
Пока мы собирали необходимый инструмент, а именно: топор, двуручную пилу, моток толстой веревки, две короткие толстые дубовые доски и железный крюк с круглым ушком в конце, – я пытался найти в доме какое-то оружие. Точно помнил из истории, что в этот период развития человечества нужно ходить с оружием. Как и в любой другой. Не найдя в доме ничего похожего на боевое оружие, собрал кое-какие материалы, которые решил превратить в копье. Нашелся старый кованый нож без ручки, сантиметров двадцать пять длиной, ровная палка орешника чуть больше двух метров, тонкий ручной буравчик, достаточно острый нож-засапожник и кусок тонкой конопляной бечевки. К этому набору добавился двадцатисантиметровый ровный кусок ветки, который я аккуратно расколол топором, небольшое поленце и точильный камень.
Пока собирал все это, Оксана успела влезть на козлы и, взяв вожжи в руки, всем своим видом показывала, что уступать это место она не собирается. Оксана ростом была пониже матери, но формами ей уже не уступала, и было видно, что в скором будущем обгонит ее в некоторых размерах, которые обязательно учитывать при кройке платья. Оценив, как она выглядит, сидя на козлах, и поняв, что такую демонстрацию своей душевной красоты односельчанам сестра не даст разрушить никому, залез в середину воза и, прислонившись спиной к козлам, принялся осуществлять задуманное. Буравчиком высверлил в торце палки орешника несколько отверстий, пытаясь повторить профиль концовки ножа, которую крепят в рукоятке. Прочистив отверстия – где ножом, где буравчиком – от лишней сердцевины и соединив их в щель, туго обмотал конец палки конопляной бечевкой, чтобы не лопнула, когда буду забивать концовку ножа. Зажав торцы поленца пятками, со второго удара обухом по концовке ножа достаточно глубоко вогнал его в торец. Любуясь полученной в результате Т-образной фигурой и уперев концовку ножа в приготовленное отверстие, начал аккуратными ударами обухом топора по полену забивать концевик ножа в палку. Осмотрел полученный результат. Нож плотно сидел в торце палки, превратившись в наконечник небольшого копьеца. Из расколотых кусков ветки после непродолжительного строгания и воссоединения получилась перекладина рогатины, которую плотно примотал к древку, проделав в нем для этого сквозную дырку буравчиком. Осталось подточить острие точильным камнем, чем и занимался, пока мы не заехали в лес. Остановились.
Здесь мы искали все, что может пойти на дрова: толстые сухие ветки, бурелом, сухостой, и, очистив подходящий объект от мелких веток, распилив на куски четырех-пяти метров длиной, грузили на воз. Что могли, затаскивали сами, остальное – конем. Для этого в конец бревна вгоняли железный крюк, через ушко веревками привязывали коня и тащили волоком к возу. Дальше по приставленным дубовым доскам затягивали бревно на воз. Когда нагрузили первый воз, Оксана отправилась домой – благо там было кому помочь разгрузить, а я остался дальше рубить сучья. Перед этим, когда мы переводили дух после загрузки, я спросил ее:
– Оксана, а где я вчера забился?
– А вон оттуда бежал, лица на тебе не было, все кричал: «Тикай, Оксано!» – добре, что я коня не распрягла, развернула воз, а ты добег почти, но запнулся, грохнулся лбом о пенек – и лежишь, как мрец[4]4
Мрец – покойник (укр.).
[Закрыть], белый весь. И чего ты туда только поперся – дров и тут везде полно.
– Кабы ж я знал чего, то сказал бы… – Пытаясь вызвать воспоминания Богдана о вчерашнем дне, я уже собирался пройтись вчерашним маршрутом и разобраться, что же случилось на самом деле. – А дальше-то что было?
– А что дальше – дальше сама не знаю. Как тебя на воз затащила – видно, Бог помог, тяжелый ты, как колода, гоню в село, а сама реву и голошу всем: «Богдан забился!» А ты лежишь белый, только голову на ямах мотает да о воз бьет, как поленом, и ни звука. – Сестра разревелась от воспоминаний, обняла меня и начала целовать в щеки. – Боже, как же напугал, непутевый ты наш.
Неловко обняв ее за плечи, я пытался исчезнуть, уйти из сознания, забиться в самый дальний угол, отгородиться, не слышать, не видеть, не чувствовать, как Богдан гладит ее по голове, шепчет что-то, успокаивая, как они весело смеются над чем-то своим, к чему я не имею никакого отношения. Это трудно – вдруг почувствовать, как ты впервые взял чужое, трудно описать это мерзкое, подленькое чувство, в котором так много оттенков и вкусов. Забившись, как пойманная рыба, любопытством заведенная в сеть, из которой уже не вырваться, ничего не просил у Господа: мне просто хотелось в ту минуту так и просидеть, закуклившись, весь остаток дней на задворках чужого сознания, ожидая часа – для кого последнего, а для меня первого – первого часа свободы.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?