Текст книги "Ты слышишь ли меня? Литературно-художественный альманах"

ПРОЗА

Виктор СИМАКИН

Виктор Симакин был главным режиссером Костромского областного драматического театра имени А.Н.Островского почти 10 лет. Как бы кто ни относился к его спектаклям, они были поставлены талантливым человеком. В истории Костромского драматического это единственный режиссер, который стал лауреатом государственной премии. В памяти тех, кто видел его спектакли, он останется, как постановщик всегда волнующих пришедшего в театр зрителя. Он приверженец того, что если зритель после спектакля уходит из театра «с холодным носом», театр свою миссию не выполняет.

Неожиданным для меня открытием было то, что Виктор Симакин пишет прозу, пьесы. Для нашего альманаха он прислал рассказы, которые можно отнести к биографической прозе. Читая ее, всегда чувствуешь, что это не придумано, а пережито.

Виктор Елманов

Я РОДИЛСЯ В БАРАКЕ

Я родился и вырос в бараке номер 27 по улице Глеба Успенского, там, где трамвай «№3» делает кольцо и возвращается опять к Московскому вокзалу.

Кроме нашего барака было еще семь таких же – серых, невзрачных, как наш. Они и составляли улицу Глеба Успенского.

Сейчас бараков нет, их снесли, когда завод «Двигатель революции» расширялся. На их месте, как чернобыльский саркофаг, возвышается механический корпус. При социализме на корпусе размещался лозунг из огромных букв «НАША ЦЕЛЬ – КОММУНИЗМ!» Когда темнело, буквы светились во все небо. Было красиво!

После окончания социализма завод пришел в упадок Цеха не работали, рабочие разбежались. «Двигатель революции» заглох. Стали гаснуть и буквы. Первыми погасли «Ц» и «К». И на черном небе появилась новая надпись «НАША ЕЛЬ ОММУНИЗМ». Потом погасла «НАША ЕЛЬ» и остался один «ОММУНИЗМ».

Шло время. Постепенно стал возрождаться капитализм. Завод приватизировали и продали. Новые хозяева сначала решили убрать лозунг, так как цели были другие. Но когда подсчитали, во сколько обойдутся работы по демонтажу, решили прямо на буквы навесить баннер «СДАЮТСЯ В АРЕНДУ ПОМЕЩЕНИЯ Т 55—44—33».

Белые буквы на синем фоне не светятся, но их видно издалека.

По утрам, когда поднимается солнце, можно увидеть, как сквозь баннер просвечивается «НАША ЦЕЛЬ – КОММУНИЗМ». Потом солнце поднимается выше, и буквы исчезают. И остается «СДАЮТСЯ В АРЕНДУ ПОМЕЩЕНИЯ Т 55—44—33».

Я стою напротив корпуса и смотрю на баннер. Нет больше моего барака. Нет цели. И никогда не будет коммунизма. Ничего нет. И ничего не осталось. Кроме воспоминаний о той жизни. О той полуголодной барачной радостной жизни.

Нет, осталось трамвайное кольцо и остановка напротив нашего барака.

А вот и трамвай. Все тот же «третий номер». Он неспешно плывет по кольцу и останавливается, но двери не открываются.

И тут я замечаю, как в окнах трамвая отражается наш барак, и вижу мальчика в потрепанном пальто и подшитых валенках.

Я слышу голос сестры. Она зовёт меня домой делать уроки…

…Я родился в ночь с восьмого на девятое марта 1945 года.

Война шла к победному концу. Отец вернулся, хотя покалеченный, но живой. За окном второй день бушевала метель, так что света белого не видно было. Весь барачный народ шумно гулял, праздновали восьмое марта.

В это совсем неподходящее время у матери начались схватки. Кто-то побежал на проходную кирпичного завода вызывать «скорую», но «скорая» приехать не могла. Была метель и официальный праздник восьмое марта. Какая может быть «скорая»? Тогда соседка тетя Поля разбудила бабу Машу криками: «Машка, ставь чугуны, грей воду, Варька рожает!»

Принимала меня баба Маша, как бы сейчас сказали, в антисанитарных условиях, но я не испугался, рискнул и явился на свет без задержки и ничуть об этом не жалею.

Так рассказывала мать о моём рождении.

А потом был детдом.

ДЕТДОМ

В субботу в детдоме баня.

Большой сарай. Щели замазаны глиной. На полу – большие скользкие тёмные доски. В середине – печка из кирпича, вся чёрная от сажи. Вдоль печки – лавки. На лавках тазы с горячей водой. Маленькая лампочка едва освещает наш «банный сарай».

Мыли нас, мальчиков и девочек, вместе. Жарко. Густой пар. С трудом можно рассмотреть тётю Нюру. Она в мокром халате моет нас по очереди. Сначала девчонок, потом мальчишек. Я сижу на лавке, жду своей очереди. Плач, крики, смех, плеск воды, запах хозяйственного мыла.

– Тётя Нюра! А Вовка брызгает…

– Он в мой таз плюнул!

– А чего она брызгается! Ябеда…

Очередь доходит до меня. Мочалка трёт больно. В глаза попало мыло. Щиплет глаза. Я реву.

– Пореви у меня, а ещё мужичок!.. – успокаивает меня тётя Нюра и продолжает натирать спину.

– Я не мужичок, я Витя, – возражаю сквозь слёзы.

– Ну, Витя так Витя, – устало говорит тётя Нюра и прохладной водой промывает мне глаза.

Ещё вчера у меня был дом, мама, сестры и брат. Сейчас их нет. Чужая тётя, незнакомые девчонки и мальчишки. Все одеты в одинаковые серые кофты и такие же серые валенки. Почему я здесь? Где мои родные?

– Когда меня домой заберут? – спрашиваю я тетю Нюру.

– Будешь себя хорошо вести, за тобой обязательно приедут папа и мама.

– Я буду очень хорошо себя вести – обещаю я и на следующий день снова спрашиваю:

– Почему за мной не приезжают?

Наша группа занимала большую комнату с двумя высокими окнами. Ночью мы в ней спали, а утром сдвигали кровати к стене, в середину стелили ковёр. На нём мы играли. Два раза в неделю после завтрака тётя Нина, наша воспитательница, приносила потрёпанные книжки и читала нам. Мы сидели на ковре и слушали про Каштанку, про Серую Шейку.

Мне было жаль уточку. Я представлял, как наступит зима. Она одна, всеми забытая… Полынья замёрзнет, и она умрет. Или её съест голодная лиса. Жалко было Шейку. Слёзы текли непроизвольно. Я их украдкой вытирал, чтоб никто не видел, и чтоб не прозвали «плаксой».

Когда становилось тепло, и приходила весна, было хорошо. В палисаднике детдома были качели и бревно, по которому можно было пройти, удерживая равновесие. Я проходил много раз. Даже мог пробежать бегом!

Но больше всего мне нравилось играть в «чижика». Взрослые мальчишки из старшей группы не допускали нас к игре.

– С вами, с мелюзгой, не интересно, – говорили они.

После того, как они, наигравшись, оставляли «чижика» и биту, мы, мелюзга, начинали свою игру. Играли неумело, но азартно. Игра в «чижика» давала свободу. В небольшом палисаднике у детдома было мало места. Играли за оградой на пустыре. Там было свободно, и не было воспитателей. Часто к нам присоединялись местные мальчишки. Они играли плохо. Все время «жильдили» и дрались. После очередной драки воспитательница тётя Нина запретили играть в «чижик» и выходить за ограду детдомовского палисадника.

Шло время. Я стал забывать о моем доме, о папе, маме, о моих сестрах и брате. И уже как все дети с нетерпением ждал родительской субботы.

РОДИТЕЛЬСКАЯ СУББОТА

Родительская суббота была днем особенным. Её ждали. К ней готовились. С утра мы шли в наш палисадник и всё убирали: подметали дорожки, собирали мусор и уносили его на пустырь. В комнатах тоже всё мыли и протирали мальчишки и девчонки старших групп. После большой уборки, которой руководила тётя Нюра, нас вели в баню. Там нас мыли и стригли. Потом давали всё чистое: рубашку, чулки и штаны. В чистом нельзя было играть на площадке. Эта одежда предназначалась для смотрин. Если было холодно, то выдавали свитерок и сумочку на верёвочке. В ней лежал носовой платок. Когда мы шли по городу на праздник, положить к памятнику Ленина цветы, местные мальчишки бежали за нами и дразнились:

– Эй, детдом! Куда с мешками пошли? Базар не работает!

Я не любил этот мешочек. Их носили в основном девчонки и совсем сопливая малышня. Я уже тогда считал себя взрослым.

Вначале меня и нескольких мальчиков не брали на смотрины. Всех детей уводили, а нас оставляли в игровой комнате. Это было непонятно. Несправедливо. Почему нам нельзя?

На вторые смотрины я устроил сильный рёв. Меня «поддержали» друзья по несчастью. Я выбежал из игровой и встал вместе со всеми. Тётя Клава взяла меня за руку и увела, но я упорно возвращался и снова вставал в строй.

Проводить смотрины, когда из-за двери слышен сильный рёв, было не совсем празднично. Вскоре я, как все, стоял в строю и ждал маму и папу. Тогда я не знал: тем, у кого были родители, в строю стоять не полагалось. Зато именно с этого времени я стал остро чувствовать несправедливость.

Мне было много непонятно: почему я здесь? Если у меня есть мама и папа, зачем меня оставили? Может, я плохо себя вёл? Я просыпался ночью, вспоминал печку, кошку Мурку и плакал.

И вот наступали смотрины.

После обеда нас всех строили в большом коридоре. Тётя Клава всех тщательно осматривала. Все были чистые, стриженные… и одинаковые.

В обычные дни перед походом в баню или в город было шумно. Девчонки болтали без умолку. Старшие толкали малышей. Те жаловались: «Тётя Клава, он пихает!» «А ты чего толкаешься?!» В родительскую субботу было тихо. Как будто это были другие дети.

Воспитатели тоже были одеты по-праздничному. Тётя Нюра вместо линялого халата надевала белую кофточку, синий сарафан, и была в этой одежде совсем не старая. Воспитательница тётя Клавдия была в цветном платье, молодая и красивая и совсем не строгая. Перед смотринами она всякий раз объявляла:

– Дети! Сейчас придут папы и мамы. Они будут искать своих детей, которые потерялись на дорогах войны. Все вы знаете, какие беды мы пережили из-за фашистов.

Но её никто не слушал. Все смотрели на дверь и ждали, когда в неё войдут чьи-то папы и мамы. Каждый надеялся, что его обязательно найдут.

Наконец дверь открывалась. Входили тёти и дяди. Все замирали. Взрослые проходили мимо нас. Внимательно рассматривали. Иногда останавливались около мальчика или девочки, о чём-то негромко переговаривались. Рядом с ними шла наша Клавдия с журналом, всегда улыбалась и что-то объясняла, показывая на того или другого.

Я смотрел на дядь и тёть и думал: хорошо, если бы мой папа был военный в погонах, с медалями. В прошлые смотрины моего соседа Павлика нашли родители. Его папа был военный. Танкист.

Потом всех взрослых Клавдия уводила в кабинет. С ними уходили счастливчики – дети, которые нашлись. А нам разрешалось поиграть, не снимая праздничные штаны и рубашки.

Никто не играл. Все сидели тихо. И молчали.

Перед сном было больно смотреть на койки с завёрнутыми матрацами. Их хозяева ушли в другой мир, где есть мама и папа, в счастливую жизнь.

Я лежу на кровати. Думаю. Вертлявую лупоглазую Лизку нашли. Павлика тоже увезла тётя мама. Где же мои родители? Уткнувшись в подушку, я плакал. Плакали и другие дети. Тоже одинокие и никому не нужные.

Никто никого не успокаивал. Потом всхлипывания затихали. Мы засыпали с надеждой, что через две недели за нами обязательно приедут. Нас обязательно найдут и увезут в дом, где живёт кошка. Где летом можно бегать на речку, а зимой кататься на санках…

Иногда мне кажется, что всё это было не со мной. Но я смотрю на пожелтевшую фотографию, и память вновь возвращает меня к той горькой детдомовской жизни.

Шло время. Наша группа становилась меньше. Свободные кровати занимали новенькие. Мы учили их, как заправлять кровать, куда ставить горшок и как найти свои валенки. На моих валенках, на голенищах, был нарисован химическим карандашом кораблик. У кого-то машинка или зайчик. У детей, которые знали буквы, валенки подписывались особо. Всё было подписано: валенки, пальто, свитерок, майка. (Много лет спустя, на корабле, где я служил четыре года, мне тоже пришлось подписывать бушлат, бескозырку, форменку, ремень и брюки). А как по-другому? У всех всё было одинаково!

Однажды, в одну из родительских суббот, большой дядя в военной форме долго и внимательно меня рассматривал. К нему подошла Клавдия и стала что-то серьёзно ему объяснять. Он слушал, кивал головой и смотрел на меня. С ним была нарядная тётя. Она тоже слушала Клавдию и рассматривала меня. Вдруг дядя военный подошёл ко мне.

– Как тебя зовут, мальчик?

От неожиданности я растерялся. Смотрел на дядю и молчал.

– Его Витя зовут, – ответила за меня Людка. Ребята засмеялись.

– А что ты любишь, Витя? – спросила нарядная тётя.

– Книжки с картинками, – ответил я. И мне стало почему-то очень жарко.

– Книжки это хорошо, – сказал военный. Он по-прежнему внимательно глядел на меня. Нарядная тётя дала мне пакетик, и они ушли в кабинет Клавдии. Меня окружили дети. Все смотрели на пакетик. Было интересно, что в нём?

Дядя и тётя ушли, меня не взяли.

– Покажи, что там? – «Копейка» прижался носом к пакетику. – Там конфеты! – радостно закричал он.

Я развернул пакетик. В нём были конфеты подушечки.

Подошёл парень из старшей группы, взял пакетик и стал делить конфеты на всех. Получилось каждому по одной. Гостинцы, полученные на смотринах, делились поровну. Мне он сунул две.

– Ты их не ешь, а лучше соси, на дольше хватит, – посоветовал он. Я сунул конфеты в рот.

– Витька, смотри! Твой военный! – Людка стояла у окна и махала рукой.

Я подошёл к окну. Военный стоял у ворот нашего детдома и курил. Нарядная тётя ему что-то говорила. Потом они ушли.

Я смотрел в окно, сосал конфету и плакал. Теперь можно. В коридоре никого не было.

ЗА МНОЙ ПРИЕХАЛИ

Прошла третья зима. Наступила весна. На крыше появились сосульки. Мы сшибали их палкой и сосали вместо леденцов. Было вкусно, но болело горло и воспитатели нас ругали. Скоро на деревьях появились зеленые листочки и нам велели отнести валенки на склад. Вместо них нам выдали летнюю обувку.

Наступило лето. Мы росли. Одежда от старших переходила к младшим. Сандалики, которые я носил, оказались мне малы. Тётя Нюра выдала другие, по ноге. Внутри сандаликов был нарисован самолетик. Я взял химический карандаш и затушевал его, а рядом нарисовал кораблик.

Меня перевели в старшую группу. Летом жилось хорошо. Целый день мы бегали, играли в нашем садике. Бегать по тёплой земле босиком, без валенок, было счастье. Догонялки была любимая игра.

– Не догонишь! – кричит Рудик, маленький, вёрткий, с большими ушами. Из – за этих ушей его прозвали Лопух.

Я быстро догоняю Лопуха, хлопаю его по спине:

– Чур, тебе водить!

– Витя! – кричит тётя Нюра. – Иди к директору!

– Зачем? – спрашиваю я.

– За тобой приехали.

Дети перестали играть. Смотрят на меня. Я ничего не могу понять. Кто приехал? Почему? Сегодня не суббота.

– Чего стоишь, дурачок? Тебя ждут! – Кричит с крыльца тётя Нюра.

Хочу бежать, но ноги не слушаются. Сердце бьётся сильно. Я слышу, как оно стучит. Наверное, военный дядя вернулся. Он меня узнал! Они с нарядной тётей меня нашли!

Бегу по лестнице. В кабинет Клавдии дверь открыта. За столом сидит Клавдия. У окна на стуле пожилая тётя с усталым лицом.

– Вот он, наш герой!

Я стою, ничего не понимаю. Где военный? Где нарядная тётя?

– Витя, за тобой мама приехала, собирайся!

Мама? Эта тётя с усталым лицом – моя мама?..Тётя встаёт, обнимает меня. Слёзы текут по её лицу.

– Сыночек мой!.. Ты какой стал большой!

Она гладит меня по голове, целует. Я не понимаю, почему эта тётя – моя мама. А где военный?

– Ты, правда, моя мама? – спрашиваю я.

– Правда, сынок.

Вытирая слёзы, она рассказывает про моих сестёр и брата. Они меня очень ждут.

– И Мурка?

– И Мурка. У неё сейчас котята.

Я смотрю на Клавдию. Потом на тётю, которая моя мама, и не знаю, как мне быть.

Клавдия написала какую-то бумагу и отдала тёте, которая мама.

– Всё, – сказала она, – можете собираться.

Нет, это не моя мама! Мама – та, которая приходила с военным. Я выбежал из кабинета, побежал в палату, залез под кровать. Никуда я не поеду с этой тётей, решил я.

– Где он? – слышу я голос тёти Нюры.

– Он в палату пробежал!

Это Гарик, плакса и ябеда.

Тётя Нюра входит в палату. Я вижу её ноги в вязаных носках, обутые в галоши.

– Витя, ты чего испугался-то? Почто убежал-то? Тебя мама ждет. Глупый ты, глупый…

– Я не испугался! Эта тётя не моя мама.

– Господи, господи… – вздыхает тётя Нюра, садится на мою кровать и устало, монотонно говорит:

– Другой мальчик радовался бы! Мама, что ни на есть, родная приехала, а он…

Тётя Нюра ушла. Вскоре пришла тётя мама. Она тоже села на мою кровать и заплакала. Мне стало жалко её. Я вылез, отряхнул штаны и тихо спросил:

– Вы, честное-пречестное моя мама?

– Да, сынок. Поедем. Нас дома ждут.

В этот день мы не уехали. До поезда были сутки. И мама осталась в детдоме. Ей постелили в коридоре. Сдвинули два стола, постелили матрац, тётя Нюра принесла одеяло. Перед сном мама поцеловала меня.

– Спи спокойно, сынок! Завтра домой поедем.

Я лежал на кроватке и не мог заснуть. В голову лезли всякие мысли. Вдруг она уедет и не возьмёт меня? Я прислушался. Все дети спали. Я вылез из-под одеяла и вышел в коридор. В конце его горел свет. Я подошёл к маме.

Она не спала.

– Можно я лягу с тобой?

Она обняла меня и прижала к себе. Я залез на стол, лёг рядом, обнял ее за шею и до утра не отпускал. Боялся, что может уехать без меня.

Потом я заснул.

Утром после завтрака мы уходили из детдома. Я уходил. Уходил навсегда. Все ребята стояли у забора и молча смотрели. Мы вышли из ограды, и пошли по каменистой улице.

Я обернулся. Они по-прежнему стояли у забора. Стояли и смотрели нам вслед. Прощай, детдом. До свидания, мои друзья! Я вас буду потом вспоминать, но сейчас мне надо домой.

НЕ ПО ТОЙ ДОРОГЕ

Первое сентября я ждал с нетерпением. Хотелось в школу, хотелось учиться и быть большим и серьёзным, но главное – носить форму! Я знал, в сундуке лежит моя школьная форма: брюки, гимнастёрка, ремень и фуражка с кокардой. И ещё ботинки. Коричневые, с рантом, со шнурками и клёпками. Какие это были ботинки! Когда дома никого не было, я доставал их из сундука, ставил на стол, любовался и нюхал.

Они светились и вкусно пахли кожей. Потом я надевал их и ходил по комнате. Ботинки скрипели и болтались немножко, но мать сказала:

– К следующему году нога подрастёт, в аккурат будут, а что б не болтались и по ноге были, отец из валенка стельки вырежет…

Накануне, вечером мать сказала:

– Завтра пойдёшь в школу.– Она достала из сундука форму, пришила к ней белый воротничок, погладила брюки.

– На-ка, примерь, поглядим, какой ты есть школьник…

Я с осторожностью надел обновку, подпоясался ремнём, прошёлся немножко по комнате, потом залез на стульчик, посмотреть на себя в зеркало.

– Настоящий суворовец – сказала сестра и одёрнула форменку. Я не знал, кто такой суворовец, но мне было приятно.

Я стоял на стульчике, смотрел в зеркало и видел в нём другого мальчика, который с интересом меня разглядывал. Я хотел показать ему язык, но сдержался. Форма обязывала быть серьёзным.

– Учись хорошенько, не латрыжничай, да одёжку береги… По заборам, чердакам не лазь, не для того куплена, – наставляла мать.

– Не, я в ней только в школу, – пообещал я, а сам подумал: «Хорошо бы сейчас в таком красивом виде пройти по улице, что б все увидели, какой я нарядный и серьёзный».

Наступил долгожданный день. Мы с Рыжим, одетые во всё новое, двинулись в школу. Первый раз в первый класс. Нам повезло, мы попали в одну школу и в один класс! В школу нас никто не провожал. Некому было. Родители Рыжего были на работе. Моих тоже дома не было. Отец был на дежурстве, мать на базар уехала.

Школа была недалеко, всего две остановки, если на трамвае ехать. Но мы решили на трамвае не ехать. Пешком интересней. Пусть все видят, какие мы молодцы, и какая у нас форма! У соседнего дома нас окружила барачная мелюзга. Увидев нас в таком аккуратном постриженным виде, они даже растерялись. Женька-Курт, который постоянно сосал соску, от удивления раскрыл рот и соска выпала. Валерка-Опёнок перестал ковырять в носу и загундосил: «Вить, можно мне портфель понести?..»

– А мне фуражку померить, – подхватил Курт.

– Нет, Курт, фуражка эта для учёбы и грязными руками её лапать не дозволяю. Так что, соси свою дудульку, ковыряйся в носу, сколько хочешь, а меня ждёт школа.

– Да, – важно добавил Рыжий, – нам сейчас в школу идти!

И под завистливые взгляды барачной мелюзги мы пошли в школу.

Дорога была грязная и, чтоб не пачкать ботинок, мы пошли по шпалам. В школе я был два раза. Мы с сестрой ездили туда на трамвае. Поэтому мы шли с Рыжим прямо и не волновались.

В школу пришли вовремя. Нашли свой класс 1 «б». В классе уже почти все сидели. Мы тоже сели с Рыжим за парту вместе. Рыжий сразу стал хлопать крышкой.

– Ух ты! Витюха, смотри! Она открывается!

Я тоже стал хлопать своей крышкой. Вдруг в классе стало тихо. Мы не заметили, когда пришла старая толстая тётя-учительница. На ней были очки с толстыми стёклами, белая кофточка, на которой была брошка – жук с красными стеклянными глазами.

Тётя-учительница смотрела на нас сквозь стёкла большими глазами. Они были добрыми и совсем нестрашные.

– Здравствуйте дети, – сказала она. – Поздравляю вас с началом новой школьной жизни. Сегодня первое сентября. Этот день вы запомните навсегда.

Она ещё раз на всех внимательно посмотрела.

– А сейчас, давайте знакомится. Меня зовут Мария Ивановна.

Учительница открыла журнал и стала зачитывать фамилии учеников. Услышав свою фамилию, ученики вставали и говорили: «Я». Вот перекличка закончилась, учительница закрыла журнал и спросила:

– Всех назвала, никого не пропустила?

– Нас с Рыжим пропустили, – невольно вырвалось у меня.

– Меня тоже нет… Там, в этом… в книжке…

Учительница спросила наши фамилии и опять заглянула в журнал. По ее виду было понятно: в журнале нас нет!

– На какой улице вы живёте?

– На Кирпичном мы живём, в кольце «тройки». Барак наш двадцать седьмой, – сказал Рыжий.

– На улице Глеба Успенского, – добавил я, и почему-то покраснел.

Было неловко, когда все дети на тебя смотрят, да вдобавок шушукаются и хихикают.

Потом учительница ушла. Пришёл дядя – директор. Он объяснил нам, что, согласно прописке, нас должны были определить в сто восьмую школу.

– Ну да, – подтвердил я, – моя сестра Валюха там учится!

– А эта школа сто седьмая, – улыбнулся директор, – вам надо в сто восьмую.

– Так мы не сюда пришли, что ль? – Рыжий был расстроен и я видел, как ему хотелось заплакать.

– Мы… Мы шли по дороге, куда шли все, – сказал я.

– Вы пошли не по той дороге, – сказал директор.

Он вывел нас из школы и показал правильную дорогу.

К концу четвёртого урока мы с Рыжим нашли свою школу и свой класс. Учительница была молодая и красивая и не ругалась за опоздание. Она открыла журнал, сделала в нём какие-то пометки, после чего сказала:

– Вот и пропавшие нашлись. Теперь мы все в сборе! Потом подошла к доске и написала букву «А» большую и маленькую.

На стене висели два портрета: один дедушка был с бородой, другой с усами и в очках.

– Наверно, её родственники, – подумал я. В это время за дверью зазвонил колокольчик.

– На сегодня всё, – сказала учительница.

Все повыскакивали из-за парт и стали собираться домой, укладывать в портфели азбуки, пеналы, карандаши. Нам с Рыжим собирать было не чего. Портфели мы так и не открывали. Тут же подскочил Валерик Махалов, он тоже оказался в нашем классе, стал нагло надсмехаться и называть нас раззявами. Рыжий тут же дал ему щелчка и пригрозил дома более серьёзной расправой, если Валерик будет делать языком «трепака».

Мой первый день учёбы в первом классе закончился. Его я не забуду никогда.