Читать книгу "Об утраченном времени"

Кавказского вида санитар на первом этаже больницы (этот уже совсем не бескорыстно!) вызвался найти перевозку – так называется машина «Скорой помощи», используемая для перевозки больных. Он быстро связался с кем-то по мобильному телефону, а я побежал к Ире, собирать ее в последнюю дорогу. Я успокаивал ее, что осталось совсем немного потерпеть – и придет помощь. Несколько раз пришлось спускаться вниз на лифте, пока пришла наконец машина. Носилки с Ирой вкатили в машину через заднюю дверь, и мы поехали.

* * *

Я держал в своей руке Ирину руку и все приговаривал: «Потерпи, потерпи еще немножко». Она лежала с закрытыми глазами, но иногда смотрела в окно, не поднимая головы, пытаясь понять, где мы едем. В один из таких моментов она вдруг посмотрела на меня и с каким-то особым выражением сказала: «Эх, папаня!» В этом возгласе была и укоризна судьбе, и сожаление о заканчивающейся жизни. Она, конечно, понимала, куда я ее везу.

А ехали мы знакомыми улицами: на противоположной стороне Комсомольского проспекта остался наш дом, в котором я прожил с ней 12 лет, а она жила с детства. Проехали больницу у метро «Спортивная», в которой она недолго лежала, лет 18 назад, с воспалением легких, а я, подкупая охранников советскими «трешками» или «пятерками», пробирался к ней в палату по вечерам через подвальные лабиринты больницы. Хоспис оказался рядом.

Что это совершенно особая территория милосердия, я почувствовал сразу, как только мы подъехали к воротам. Не пришлось звонить или стучаться, что-то объяснять, чтобы впустили. При нашем приближении ворота вдруг открылись, по двору навстречу уже бежали санитары. За ними торопливо шел дежурный врач. Я передал ему выписку из больницы, заикнулся про укол, но оказалось, что сестра с морфином уже ждет Иру. Почти сразу же за входной дверью начинался зимний сад, который мы миновали. В двухместной палате нас встретила приветливая сестра со шприцем в руке. Ире сделали наконец обезболивающий укол. Соседка по палате, женщина в возрасте, смотрела телевизор, стоящий на ее тумбочке. Когда Иру привезли, она сразу же приглушила звук.

Врач пригласил меня выйти в коридор.

– Вы понимаете, куда вы привезли жену? – спросил он мягко.

– Понимаю, – ответил я и удивился, что могу говорить об этом.

До меня еще не дошло, что все кончено: стычки с врачами, поиски обезболивающего, напряженное ожидание левой перевозки, и самое главное, что Ира никогда уже ко мне не вернется. Я все еще был внутренне мобилизован для борьбы, не мог расслабиться. Ведь в нашей несчастной России нужно бороться даже за то, чтобы самый дорогой, самый близкий тебе человек мог умереть в человеческих условиях! Страшно даже подумать о том, как умирают больные раком, у которых нет среди знакомых Владимира Войновича или Веры Миллионщиковой, особенно если они живут не в Москве…

– Как долго это может продлиться? – спросил я врача.

– Этого никто не знает, – ответил он. – Может, несколько часов, а может, две недели.

Он попросил номер домашнего телефона – мобильным я тогда еще не пользовался.

* * *

Я вернулся к Ире.

– Больно! – сказала она мне, хотя уже не с той интонацией страдания, как прежде.

Я нашел врача и сказал ему, что укол подействовал не полностью.

– Это понятно, – ответил он – у нее болевой шок, ведь терпела боль целый день!

Через минуту пришла сестра с новым шприцем и сделала второй укол.

Через какое-то время Ира задремала. Лицо ее приняло умиротворенное выражение. Я поцеловал ее и вышел в коридор. Было около полуночи. Спросил у сестры, дежурившей в коридоре рядом с Ириной палатой, не поздно ли будет позвонить из дома. Она ответила, что можно звонить сюда в любое время суток.

* * *

Дома был около часа ночи. Рассказал Мише о ситуации. Потом позвонил в хоспис, узнал, что Ира уснула и спит спокойно. Я тоже лег спать и сразу же провалился в тяжелый безрадостный сон. Разбудил меня телефонный звонок. Я посмотрел на часы, лежащие рядом. Была половина шестого утра 10 сентября 2005 года. Звонили из хосписа. Дежурный врач выразил мне соболезнование: Ира так и не проснулась после ночной инъекции…

* * *

Несколько месяцев я находился в глубокой депрессии, старался, чтобы не задохнуться от безысходности, не вспоминать ничего, связанного с Ирой, жить только текущим днем, приспосабливаясь к новой жизни – без нее.

А весной, первой весной без Иры, у меня вдруг прямо на ходу, пока возвращался домой из Донского монастыря, написалось стихотворение:

 
Сохраняй осанку в горе,
В мрак вступая налегке!
Майский полдень, крематорий,
Розы красные в руке.
 
 
Продвигайся без запинки
Под тиликанье синиц
По асфальтовой тропинке
Мимо надписей и лиц.
 
 
Эти лица на фарфоре,
На граните письмена…
Всюду даты, всюду горе —
Плача вечного стена.
 
 
И твое сгорело тело,
А душа, отринув прах,
Ускользнула, улетела
И витает в небесах…
 
 
Сор метут, стригут газоны
В майский полдень, в выходной.
И стою я у колонны,
Вспоминаю голос твой.
 
 
Увлажняются ресницы,
Годы давние – близки.
И звенят, звенят синицы
Над обителью тоски…
 

Потом появились еще другие стихи, но они были не столь неожиданны.

* * *

Какое-то время спустя, когда я разбирал Ирины рабочие завалы из книг и рукописей (она никогда не была аккуратисткой), мне попалась на глаза общая тетрадь в клетку с пластмассовой пружинкой по краю: первые несколько страниц исписаны синей гелиевой ручкой, знакомым почерком. На первой – заглавие или крик души, вернее даже стон: «БА – БЫ – БО – БА».

На следующей – небольшая запись, всего две строчки: «Всё. Закончили. Хватит. Сегодня 30 дней. Ты ревешь уже тридцать дней».

Когда была сделана запись? После того как она поняла, что неладно с глазами и стало невозможно работать на компьютере, и, значит, прощай, переводы?

В каком отчаянном состоянии она была! А я не заметил этого.

Потому что был невнимателен? Или она не хотела, чтобы я узнал об ее отчаянии?

Думаю, что второе. Она умела не показывать вида, что у нее нехорошо на душе, когда такое случалось. Утешаю себя этим. И еще тем, что все время был рядом. Помогал во всем, в чем мог.

А все-таки не заметил и, значит, не утешил! А чем можно было утешить?!.

А может быть, я здесь ни при чем, и это начало какого-то художественного замысла? Ведь следующие четыре страницы заняты текстом, безусловно, художественным. Может быть, она пробовала: не начать ли писать самой, коль скоро переводить чужое уже невозможно?

Приведу ее текст, потому что, на мой взгляд, это хорошая проза:

«День сто двадцатый. Что это? Пол накреняется. Круче, круче. Уходит из-под ног. Стоять. Не падать. Теперь в другую сторону. Э, да тут баллов на шесть потянет. Плывем, стало быть? Вспомнила. МРТ от ПИНРО. Сама же к ним подсела. Они селедку тралили, я им сеть плела, узелки в углах квадратов. Один, мордастый, заросший, спрашивал:

– А вы правда из Москвы?

– Правда.

– А тогда скажите, из какого роддома?

– Из Грауэрмана, – отвечаю.

– И я из Грауэрмана, – говорит.

Считай, родственники.

А тут этот шторм. Волны через палубу летают.

В камбузе стол длинный, узкий. Пригвожден намертво, стулья к полу прибиты. Дали борщ в высоких железных мисках. Я руку отпустила, хлеб взять, а тут качнуло. Борщ мой – по всему столу с ускорением, дверь ему сама услужливо распахнулась, и полетел он в миске за борт, не задев даже парапета и не расплескавшись.

Бортовая качка, она веселая, бодрящая.

Но куда же нас несет? Примерно туда, похоже, куда еще Петр супостатов посылал: «к е.м.». Берега не видно. Ничего не видно. Весь мир – густое темно-серое месиво. День ли? Ночь? Небо с морем смешалось – не отличишь. И вдруг бум! Бам-тарарам! Летим, падаем. Нашелся айсберг и на наш «Титаник»?

Нет. «Судно мягко вошло на пять метров в причал», – запишут в судовом журнале.

Поднимаю голову, а на пристани на фронтоне буквы: «Кемь».

Все какой-никакой «plancher des vaches», кто помнит Иоселиани. По-нашему, «пол трусов», то есть берег, суша.

Лежим, спим. Голова на подушке, удобно, уютно. Утром просыпаюсь, пытаюсь встать. Мамочки родные! Опять болтанка. Пропал куда-то мой «plancher des vaches». Не прошло, стало быть. Ну и дела. И мутит вдобавок. Мы не то летим, не то плывем. И не траулер это. Палуба длиннющая, конца не видно. На лайнер похоже. И волна не наша, не бьет, не хлещет, подтягивается медленно, под самый нос подползает и легко выталкивает его из воды. А у тебя внутренности то вниз ухнут, то к горлу подступят. Килевая качка – отличный механизм для выворачивания кишок наизнанку. А волна, судя по всему, океанская. И та же мокрота кругом, воздух мокрый на ощупь. И та же серость.

Нет, не та. Та серо-бурая, вязкая. А эта с синеватым отливом, свинцовым оскалом, будто посмеивается: ты для нас даже не рыба, тебя не существует.

Полоска берега. Но к нему не подойти. Сейчас нас будут сеткой в лодку опускать.

Командорские острова. Ну, наконец-то. Дальше ехать некуда. Край света. Мы с Берингом приплыли. Там, за сопкой, его могила. Где-то здесь заканчивалась некогда одна шестая часть суши и свисал с неба железный занавес. А за занавесом – тьма кромешная, Тартар. А может, еще что: полный простор воображению.

Пришли. Вот он, крест. Присядем, приспинимся. Есть у нас еще паутинка шотландского старого пледа, ты меня им укроешь, как флагом военным, когда я умру.

Чур, не просить, не жаловаться, цыц!

Закурим перед стартом. Обдумаем все хорошенько».

* * *

Продолжали выходить книги с Ириными переводами. Осенью 2005-го в издательстве «Иностранка» – роман Виржини Депант «Teen spirit», а в издательстве «Эксмо» – «Романы» Франсуазы Саган в серии «Библиотека всемирной литературы», где Ира перевела «И переполнилась чаша». В 2006-м в издательстве «Иностранка» вышел роман Кристиана Остера «Свидания» и два небольших романа Жана-Филиппа Туссена «Месье» и «Любить» в одной книге. В 2007-м в издательстве «Флюид» – роман Николь де Бюрон «Дорогой, ты меня слушаешь? Тогда повтори, что я сейчас сказала…».

Каждый год переиздаются книги с ее переводами. На днях в издательстве «Астрель» я за себя и за Мишу (мы теперь наследники ее авторского права) подписал договор на переиздание ее переводов Альбера Камю: рассказов «Ренегат, или Смятенный дух» и «Гостеприимство». А еще двумя днями позже – в издательстве «Эксмо» – договор на переиздание двух романов Франсуазы Саган: «И переполнилась чаша» и «Приблуда».

* * *

Жизнь, как ни банально это звучит, продолжается. Теперь, почти через пять лет после ее смерти, я уже не боюсь вспоминать подробности нашей совместной жизни. А вспоминая их, обнаруживаю, что прошлое как бы подернулось туманной дымкой и какие-то детали стали неразличимы.

Над кроватью, которая, выражаясь несколько высокопарно, была нашим семейным ложем, висит Ирин портрет кисти Бориса Биргера. Это, скорее всего, не лучшая его работа, но он мне дорог. Утром, когда я просыпаюсь, портрет мне не виден, потому что я лежу под ним. Но когда днем, вот как сейчас, я сижу за своим письменным столом, наклонившись над ноутбуком, я ощущаю ее портрет за своей спиной, и он создает эффект присутствия прошлого в моей сегодняшней жизни.

2010

«В край недоступных Фудзиям…»[1]1
  Опубликовано: «Казань», 2010, № 9.


[Закрыть]

С Василием Аксеновым я познакомился летом 1980 года в Малеевке у Гали Балтер. Ну, не совсем в Малеевке, а в деревне Вертошино, что находится рядом с бывшим писательским домом отдыха. В этой деревне в начале семидесятых Галя и ее второй муж Борис Балтер, автор замечательной повести «До свидания, мальчики!», построили дом, который повидал в своих бревенчатых стенах множество поэтов, писателей, художников, композиторов и просто хороших людей, друживших с Балтерами. Василий вместе с Майей, уже ставшей к тому времени его женой, приехал к Гале проститься перед отъездом за границу. Они уезжали с советскими паспортами, но было ясно – это очень надолго, если не навсегда, потому что решение об отъезде было принято под прямым давлением властей. Накануне Олимпиады власти старались очистить Москву от нежелательных элементов, в категорию которых, помимо уголовников и проституток, включались за свое инакомыслие такие известные и весьма уважаемые граждане, как Александр Солженицын, Василий Аксенов, Владимир Войнович.

Между тем настроение у Аксеновых было вполне приличным (во всяком случае, при взгляде со стороны), разговор оживленным, застолье достаточно по тем временам обильным. Я тоже присутствовал за тем столом, но запомнилось немного. Василий восхищался каким-то дальневосточным капитаном рыболовецкого сейнера. «Представляете, – смаковал он, – на лету поймал за ножку пущенный в него стул, когда в ресторане завязалась драка!» Запомнилось, что Вася и Майя были молоды и красивы и очень подходили друг другу, а на дворе стояло лето и уже зацветала липа.

* * *

Следующая моя встреча с ними произошла ровно через 9 лет в Париже – кто бы мог подумать в 80-м, что Союзу «нерушимому» (как пелось в советско-михалковском гимне) оставалось так мало! Мы с моей женой Ирой, дочерью Гали Балтер, впервые выехали за границу по приглашению – перестройка уже давала о себе знать. Жили в центре, у Марсова поля и Эйфелевой башни, у Ириных подруг детства, замечательных сестричек Сони и Флоранс. Они познакомились с Ирой много лет назад путем, как это сформулировано в названии одной из ранних повестей Владимира Войновича, «взаимной переписки». Такие игры допускались в советское время: девочки из московской школы переписывались с парижскими школьницами. Потом парижанки однажды приехали в Москву, знакомство закрепилось и протянулось через всю жизнь. К тому же Соня и Флоранс унаследовали от отца любовь к России и неплохо усвоили русский язык.

Мы жили непосредственно у Сони на улице Федерасьон, но бывали и у Флоранс чуть ли не ежедневно, она жила в соседнем квартале на улице генерала де Лармината. В то же время, в июле 1989-го, в Париже были и Аксеновы, и Майя посчитала своим долгом опекать нас. В частности, справедливо полагая, что у советских граждан материальные возможности весьма ограничены (меняли по 170 рублей на нос), несколько раз водила нас в ресторан, например в «Дары моря». Там подали каждому какое-то громадное металлическое двухярусное блюдо, заполненное всяческими моллюсками, в том числе известными мне по русской литературе устрицами. На верхнем ярусе красовался доселе не виданный мною настоящий ярко-красный омар. Съесть все это было невозможно, Ира быстро сдалась, а я еще долго продолжал мужественно поглощать моллюсков…

Бывали мы и у Аксеновых: они остановились у их парижской подруги, известной переводчицы русской литературы Лили Дени, на бульваре Пастер. Из окон ее квартиры видна была эстакада с пробегающими по ней в обе стороны поездами парижского метро. Однажды Ира сопровождала Майю к ветеринару: аксеновский спаниель Ушик недавно захромал, и Майя решила выяснить, в чем дело, но не знала французского. Ира выполнила роль переводчицы. Результаты были неутешительны: у аксеновского питомца выявили перелом задней лапы, который в те годы не подлежал лечению. Майя была очень расстроена тем, что их любимец обречен. Вася отсутствовал: была какая-то конференция в Европе, кажется в Швеции. Мы увиделись лишь перед отъездом, и потом он провожал нас вместе с Майей: в машине, взятой напрокат, подвез до Северного вокзала, откуда уходил поезд в Москву. У самого вокзала он совершил какой-то не очень ловкий маневр, чем вызвал возмущение ехавшего сзади француза. Француз просигналил на полную мощь и промчался мимо. От этих проводов осталась надпись на титульном листе нью-йоркского издания книги «В поисках грустного беби» (1987): «Ире и Вите, Gare Du Nord, все ищем Г.Б. Привет Москве».

* * *

В Москве Аксеновы начали появляться вскоре. Первый раз мы были у них в гостинице «Минск» на улице Горького, там в их номере была постоянная суета и столпотворение. В то же время был вечер Аксенова в доме архитектора (в ЦДЛ, видимо, было еще нельзя), запомнившийся своей очень домашней, искренней атмосферой. Я в первый раз обратил внимание на то, как естественно и просто он держится на публике.

В августе 1991-го, во время путча, Василия в Москве не было, Майя была одна. Она остановилась у Войновичей в Астраханском переулке – им квартира недавно была выделена новыми властями взамен отобранной после отъезда в эмиграцию. За событиями, происходившими в ночь на 21 августа, Майя следила с балкона дома на углу Садовой и Нового Арбата, где до сих пор живет ее младшая сестра. 22-го вечером мы с Ирой, отоспавшись после бессонной ночи, которую провели в толпе у Белого дома, поехали к ней, в Астраханский переулок, праздновать победу. Квартира оказалась прекрасной планировки и очень большой. Войновичей не было в России. Мы с Майей обсуждали происшедшее, пили вино, восхищались Ельциным, радовались падению коммунистической диктатуры…

В следующий приезд из Америки Майе вернули квартиру в сталинской высотке на Котельнической набережной взамен отнятой во время их с Василием отсутствия в стране. Та квартира досталась ей в наследство после смерти предыдущего мужа, известного советского кинодокументалиста Романа Кармена. Новую дали в том же доме в соседнем подъезде.

А в августе 1996-го мы поселились в 15–20 минутах пешего хода от их дома, в Лялине переулке, вблизи Покровки. Квартира, бывшая коммуналка, требовала ремонта. Мы не располагали особенными деньгами, поэтому ремонт включал в себя лишь самые необходимые работы и длился около месяца. Весь этот месяц ночевали у Майи – это было ее предложение, от которого мы не смогли отказаться. Майя теперь не расставалась с пекинезообразным песиком, которого они с Васей купили с рук на Арбате в один из приездов в Москву. В профиль щеночек якобы напоминал Пушкина, за что и удостоился столь почетного имени. Василий утверждал, что их Пушкин ведет свою родословную от тибетских терьеров, что эти маленькие собачки несут охрану буддийских монастырей, прогуливаясь по высоким стенам обители, а заметив что-то подозрительное, поднимают отчаянный лай, чем привлекают внимание здоровенных мастифов, несущих охрану монастырских стен внизу, на земле…

С этого времени началось постоянное общение с Аксеновыми: мы часто бывали у них, посещали Васины вечера, участвовали в домашних торжествах. Пришедших всегда бывало больше, чем можно было бы усадить за стол. Поэтому Майя устраивала фуршеты. Среди гостей неизменно присутствовали Белла Ахмадулина, Борис Мессерер, Александр Кабаков, Евгений Попов, Светлана Васильева, Таня Бек, Алексей и Ляля Козловы…

Сквозь толщу лет вижу здесь и ненадолго прилетевшего из Америки Майиного внука Ивана, широкоплечего обаятельного великана, увлеченно разговаривающего с дочерью Беллы Ахмадулиной Лизой. Это было его последнее посещение Москвы. В 1999 году случилась беда, от которой Майе никогда уже не суждено было оправиться: Иван то ли упал с крыши, то ли выпал из окна дома, в котором жил в Америке. Свидетелей не оказалось, что с ним произошло, осталось невыясненным.

На следующий год в издательстве «И…граф», где печатались тогда аксеновские романы, удалось выпустить книгу его стихотворений (Иван Трунин. «Буря сознания»). Она открывалась Васиным воспоминанием о нем – «Иван» – и начиналась следующей фразой:

«Летом 1988 года подобралась неплохая компания на острове Шелтер у побережья штата Нью-Йорк: Нисневичи Лев и Тамара, Эрик Неизвестный, Вася Аксенов, его спаниель Ушик, жена Васи Майя и ее внук, калифорниец Иван Трунин».

Переводы стихов (Иван писал на английском) выполнили студенты Литинститута из семинара Тани Бек, сама Таня, Михаил Генделев, Анатолий Найман, четыре стихотворения перевел я. Один мой перевод, о чем я узнал только через восемь лет, очень понравился матери Ивана Алене:

Хот-дог

 
Не смерть страшна сама по себе —
Боюсь ощутить как прервется дыхание
Боюсь осознать интеллекта моего угасание
Боюсь театральности последнего жеста
Боюсь оказаться в руках незнакомых людей
Или испытать равнодушье друзей —
Так тоже бывает
Вообще я не смерти боюсь
А всего что ее окружает.
 

Пунктуация? Иван принципиально избегал знаков препинания, полагая, видимо, что фразы в стихах отделяются одна от другой (как и отдельные выкрики или словесные жесты) интонационно.

По случаю выхода книги осенью в Доме художника на Крымской набережной был устроен вечер его памяти. Помню Беллу Ахмадулину с Борисом Мессерером, Андрея Вознесенского с Зоей Богуславской, Михаила Генделева, Васю с Майей. Читали стихи Ивана, вспоминали автора. Алексей Козлов со своими ребятами играл джаз.

* * *

Осенью 2001 года вышла новая книга Аксенова «Кесарево свечение», которую он потом неизменно с каким-то внутренним вызовом называл лучшей своей вещью. Я, к сожалению, не мог разделить с ним этой его убежденности, но так и не сказал ему об этом: не отважился. Презентация проходила в Доме журналиста на Суворовском бульваре. Среди приглашенных запомнился Константин Боровой – фигура, весьма известная тогда и в мире бизнеса, и на политических подмостках. Василий читал отрывки из книги, отвечал на вопросы. Потом на него роем набросились журналисты, а публика отправилась на фуршет в соседнее помещение, где стол был густо уставлен закусками и выпивкой.

На подаренной нам книге автограф Василия без даты:

«Ирочке, Вите, Мише и Тилю от Васи, Майи и Пушкина.

В. Аксенов».

Миша – это наш сын, а Тиль – красавец зенненхунд, к тому же еще разноглазый: один глаз у него в нарушение генетики был голубой, что приводило в восторг знакомых. Тогда ему было два года…

В начале 2003-го Василий предложил нам с Ирой вести его дела с издательствами – его литературный агент Тамара Васильевна стала его чем-то раздражать, что-то у них не сложилось. Ира поначалу хотела отказаться, считая, что деловые отношения с близкими людьми ни к чему хорошему не приводят, но в конце концов мы приняли предложение Василия. Он объяснял нам, что дел будет немного, что большинство его книг выходит в издательстве «И…граф», что директор издательства С.А. хороший парень. В завершение разговоров передал папку с договорами за предыдущие годы. К этому времени, по настоянию Василия, мы уже перешли с ним на «ты» и я называл его по имени.

Все переговоры поначалу вела Ира, потому что я днем был на работе. Переговоры, собственно, на первых порах заключались в том, что «хороший парень» С.А. в течение года не мог отдать небольшую сумму, которую задолжал от предыдущих изданий. Когда я возмущенно советовал Ире говорить с ним строже, она возражала, что не может так, потому что С.А., мол, ведет себя очень интеллигентно, каждый раз очень извиняется и обещает отдать долг в ближайший месяц, затем – в следующий месяц, затем – еще раз те же обещания…

* * *

Разумеется, мы стали бывать у Аксеновых еще чаще. Ходили пешком: через Казарменный переулок на Покровский бульвар, потом на Яузский бульвар, потом через Яузскую площадь. Однажды, когда уходили домой, Вася вышел с нами. На мосту через Яузу его узнал незнакомый парень-прохожий, остановил нас каким-то приветствием и попросил автограф. Но книги у него не было – он шел с концерта какой-то певицы. Поэтому он попросил Василия оставить подпись на программке концерта, где уже имелся автограф певицы. Получив желаемое, стал приглашать нас посидеть где-нибудь и «выпить по маленькой». Конечно, его приглашение не было принято, а после его ухода я сказал Васе пушкинское (из письма Наталье Николаевне): «Это слава!»

Первая аксеновская рукопись, которую он предложил мне прочесть до сдачи в издательство, была книга «Десятилетие клеветы», в которой были собраны все его выступления на американском отделении радио «Свобода» во время эмиграции. Эти его выступления, конечно, расценивались в Советском Союзе как клеветнические. Отсюда и заглавие! Открывалась книга описанием встречи в Вашингтоне с очень известным советским литератором, бывшим близким товарищем, который был назван «Игреком». Шикарно одетый «Игрек», ввалившийся в дом Аксеновых около полуночи, устроил хозяину разнос за то, что он, Аксенов, отправился в эмиграцию, бросив друзей, наплевав на судьбу родины и т. п. Как признается Аксенов на этих страницах, он один из всей эмиграции не верил до этого момента в слух о том, что «Игрек» сотрудничает с ГБ. Но после этой встречи поверил. Такова суть эпизода, на котором я сейчас остановил внимание. Я не сразу понял, кто стоит за обозначением «Игрек». Спросил, Василий удивился моей недогадливости, но отказался назвать имя. «Он поймет!» – ответил с суровой усмешкой. Правда, через некоторое время сообщил мне, что решил назвать своего приятеля «Игреком Игрековичем». «Так будет понятнее», – пояснил он. Я к тому времени уже догадался, о ком идет речь, и сказал об этом. Василию не удалось скрыть довольной улыбки, он попытался было что-то возразить, но очень вяло.

* * *

В 2003 году мы с Ирой по очереди побывали у Аксеновых в Биаррице, где они обосновались года за два до этого. Ира посетила их летом, я в конце сентября. Вместе уехать из дома мы не могли, потому что кроме сына (к тому времени уже достаточно взрослого и в летнее время, как правило, дома отсутствовавшего) у нас ведь был еще зенненхунд Тиль, ощущавший долгое (в течение дня) отсутствие хозяев как трагедию. Поэтому об отъезде вдвоем на неделю и больше не могло быть речи.

Ира вернулась в восторге от Биаррица и с массой фотографий. Она пробыла в Биаррице дней восемь. Уезжала в Париж вместе с Аксеновыми. Встречалась с ними и в Париже. В частности, есть фотография, сделанная ею в одном из парижских ресторанов, на которой за столиком запечатлены четверо: Василий с Майей и Анатолий Гладилин со своей женой Машей.

Вслед за Ирой через какое-то время отправился я. Несколько дней провел в Париже у Ириных подруг, а потом с вокзала Монпарнас скоростным поездом уехал на юг, к Аксеновым. В поезде, рассекающем сельские просторы Иль-де-Франса, сразу же стало холодно от ледяного ветра, исторгаемого кондиционерами, пришлось достать из чемодана куртку. А через четыре с половиной часа на перроне ослепительно солнечного и знойного Биаррица меня встречал Василий. Мы обнялись, спустились к машине, и он повез меня на виллу Argol Ederra. Это их довольно скромный одноэтажный (но, правда, с подземным гаражом) дом. Здесь все дома называются виллами и имеют замысловатые для приехавшего из России названия, которые красуются на специальных табличках, установленных у входа во владение.

Дом стоял в середине участка, поднимающегося от улицы вверх, к нему вела вымощенная плитками дорожка. Вокруг произрастали декоративные и плодовые деревья, за которыми, как я потом узнал, ухаживал кто-то из местных жителей…

Жара была неожиданна для конца сентября. Вася и Майя вспоминали минувшее лето, когда Майя вынуждена была из-за отсутствия кондиционера скрываться от зноя в подвальном помещении.

Большую часть дома занимала большая комната: холл-гостиная-кухня. Имелись, впрочем, какие-то перегородки (видимо, сохранившиеся от прежней планировки), но не сплошные. Телефон висел на стене, под ним кресло – радиотелефона не было. Рядом с телефоном – написанный карандашом список номеров, по-видимому, наиболее употребляемых московских телефонов (всего 6–8). Мне польстило, что наш с Ирой номер был одним из первых (кажется, на втором месте), рядом с номером Поповых. Еще там были номера Алексея (сына от первого брака), Вознесенского и Богуславской…

Наскоро перекусив (обедали Аксеновы на французский манер позднее, в 7–8 вечера), мы с Васей отправились на океан, где он совершал вечернюю пробежку по берегу и одновременно выгуливал Пушкина. С высокого берега, где он припарковал машину, хорошо видны были прибрежные скалы, напоминавшие скалы в Бель-Иле на известном пейзаже Моне. Золотистая рябь на воде от неторопливо снижающегося солнца уходила к горизонту, чуть слепя глаза. Впереди передо мной, насколько видел глаз, простирался его величество Океан, слева в знойном мареве проступали отроги Пиренеев – там была Испания. Иру Василий возил на машине в ближайший испанский городок Ирук, мое пребывание в Биаррице оказалось слишком кратковременным.

Я пробыл у Аксеновых четыре дня. Осмотрел все городские достопримечательности, в том числе маяк и православный собор. В подвале городского костела проходила выставка европейского офорта. В стеклянном здании биржи экспонировалась живопись, встретилось несколько русских имен начала ХХ века.

Обедали Аксеновы в саду, за домом. Там стоял стол и несколько плетеных кресел. Еще утром Майя купила в рыбном магазинчике рыбу соль – местную разновидность палтуса (я ходил с нею, она представила меня хозяину, отпускавшему рыбу, как друга семьи). Теперь можно было попробовать эту соль на вкус. Мы пригубили бокалы с замечательным бордо, и тут между супругами вышла небольшая размолвка. Заявив, что рыба мало поджарилась, Вася демонстративно отодвинул от себя тарелку. Майя была возмущена необоснованным, по ее мнению, обвинением. Оба супруга воззвали ко мне как к беспристрастному арбитру. Но что я мог сказать! Я впервые попробовал рыбу соль и, не считая возможным судить о достоинствах ее приготовления, призывал хозяев к примирению. Но куда там! Майя послала Василия в соответствующее место, а Василий демонстративно унес свою тарелку к плите и выложил рыбу на сковороду. Через несколько минут он вернулся за стол очень довольный собой и продолжил трапезу. Инцидент был исчерпан столь же быстро, как и возник.

В последний вечер Аксеновы пригласили меня в ресторан. Это был открытый ресторан на главной городской площади. Пушкин был с нами – его поводок Василий закрепил за спинку своего кресла. Я хотел сфотографировать Майю и Васю вместе, но Майя не разрешила – она уже несколько лет избегала публичных мероприятий и не хотела фотографироваться. Такова была ее реакция на необратимые возрастные изменения во внешности, ведь она всегда считалась в московской художественной тусовке неотразимой красавицей. Я сфотографировал Васю с Пушкиным в кругу света от фонаря на брусчатке площади.

* * *

А с нашим псом Василий познакомился случайно. Я гулял с Тилем на Чистопрудном бульваре по недавно выпавшему, еще не запятнанному снежку. И вдруг его кто-то громко окликнул с параллельной дорожки. Я узнал бегущего Васю: в темно-синем свитере, в лыжной вязаной шапочке, в кроссовках. Он только что прилетел из Биаррица. С Тилем он был знаком заочно, по нашим с Ирой многочисленным рассказам. Он очень любил разговоры о собаках и самих собак, какой бы масти или породы они ни были! Вася издали увидел его и узнал. Тиль был удивлен тем, что его окликнул незнакомец.

Какое-то время мы шли вместе, обмениваясь вопросами, неизбежными при встрече после трехмесячной разлуки. Потом Василий побежал назад на Котельническую набережную, условившись, что мы с Ирой зайдем к ним попозже.