Читать книгу "Об утраченном времени"

* * *

В ту последнюю осень Василий выступал на 1-й Тверской-Ямской в новом магазине «Букбери» по случаю его открытия. Я не успевал к нему, чтобы ехать вместе на его машине. Поехал на метро. Долго ждал у входа в магазин – на Тверской, как всегда в час пик, была пробка. А у магазина не было места для парковки. Я заглянул в ближайший переулок, чтобы посмотреть, можно ли поставить машину там. Но к моменту, когда показалась машина Василия, вдруг освободилось место у самого входа в магазин. Публика очень тепло его встречала, когда он читал свои стихи…

В начале декабря был совместный вечер Аксенова и Ахмадулиной в Доме художника на Крымской набережной во время проведения там зимней книжной ярмарки.

Василий читал прозу…

В декабре же, если мне не изменяет память, был вечер памяти Булата Окуджавы в Концертном зале Чайковского. Вел вечер Василий. Вечер в основном был музыкальным: песни Окуджавы пели известные актеры и певцы. Завершился вечер триумфальным выступлением Макаревича с какой-то чужой (не «Машиной времени») группой. Это была оркестровая импровизация на тему одной из мелодий Окуджавы, песни «Батальное полотно».

* * *

В один из мрачно-сумрачных декабрьских вечеров Василий, когда я сидел у него в кабинете, как бы между прочим сообщил, что закончил первую часть нового романа о детях ленд-лиза, то есть о своем военном детстве в Казани, о голоде 1942 года, о нравах и пристрастиях уличной шпаны, среди которой он рос. Сказал, что написана первая часть слишком уж реалистически и он даже устал от этого. Теперь нужно как-то взбодриться и оживить повествование.

* * *

Новый, 2008 год Аксеновы встретили дома, в Москве.

Я, конечно, заходил к ним в начале января, но не помню подробностей.

15 января, около полудня или чуть позже, говорил с Василием по телефону. Он был в ванной после физических упражнений – теперь он отжимался от пола, выполнял бег на месте и стоял на голове. Утренние пробежки пришлось отменить уже несколько месяцев назад. Василий сказал, что скоро должен уйти.

Я тоже часа через два собрался выйти из дома по каким-то делам. Вдруг раздался звонок Евгения Попова. Он спросил, не знаю ли я, что с Васей. «Ничего, – ответил я, – недавно разговаривал с ним по телефону». «А мой сын Вася прочитал в Интернете, что у Аксенова инсульт», – огорошил меня Евгений. Договорились созвониться попозже. Я вышел к машине, и тут меня настиг повторный звонок Попова. «К несчастью, – сказал он, – это правда: у Васи инсульт. Я говорил с Алексеем (сыном Аксенова)».

Когда я пришел к Майе, у нее уже был кто-то из родственников. Потом приехал Алексей – он уже был у отца в больнице. Майя поднялась, чтобы ехать с ним к Василию.

«Кто бы мог подумать, что с Васятой такое может случиться», – приговаривала она, сдерживая слезы.

Когда они с Алексеем ушли, я остался в квартире вместе с ее двоюродной сестрой.

Все время трезвонил телефон. Печальная информация распространялась по стране и по миру. Звонили друзья и знакомые из Москвы, из Казани, из Петербурга, из Прибалтики, из Вашингтона.

Ночью Василия перевезли в институт Склифосовского. Майя и Алексей ездили туда.

Днем 16 января я подвез Майю в Склиф и вместе с ней прошел в больницу. Она с трудом нашла палату, в которой уже была накануне ночью, – ничего не соображала от горя.

И потянулись месяцы, многие месяцы Васиного беспамятства…

В июле Майина дочь Алена, которая прилетела из Америки через несколько дней после того, как с Васей случилось несчастье, предложила мне навестить его. Врачи считали, что есть положительная динамика и поэтому нужно попробовать, как Василий будет реагировать на посещения друзей. Но обращаться к нему нужно было с простыми и четкими фразами.

Когда я сел возле него, он лежал на спине и смотрел в пространство палаты недвижным взглядом. На мои нелепые фразы про «край недоступных Фудзиям» и еще какую-то невнятицу никак не реагировал. Так прошло несколько минут. Подбегала и отбегала Алена, говорила ему: «Васенька, посмотри, Витя пришел!» Никакой реакции. Минут через десять мы собрались уходить. Выходили из бокса, пятясь от Васи, глядя на него. И вдруг он оторвал голову от подушки, чуть приподнялся, опираясь руками о ложе, и стал напряженно всматриваться в нас. Так всматриваются в темноту, когда плохо видно предмет. «Васенька, попрощайся с нами», – просительным тоном предложила Алена. Он поднял забинтованную правую руку и какое-то мгновение держал ее на уровне головы. Потом опустил.

Что это было? Мгновенное просветление? Эффект окошечного сознания, как называют такие просветления врачи-невропатологи? Или он все время был в сознании, но не хотел общаться?

Врачи не смогли ответить на этот вопрос.

Сейчас, когда его уже нет среди нас, вспоминаются некоторые суждения о нем – не о писателе Василии Аксенове (о том уже много сказано и еще будет сказано), а о человеке.

Например, Бенедикт Сарнов, когда речь заходила об Аксенове, очень часто восклицал: «Кто бы мог подумать, что такой стиляга и пижон, как Вася, станет примерным семьянином, опорой для Майи и ее семьи!» – подразумевая под семьей дочь Майи Алену и ее сына Ивана, которых Василий так же, как и Майю, обеспечивал материально.

А вот Анатолий Гладилин в книге «Улица генералов» выделил другое его качество: Аксенов за время эмиграции (не в последнюю очередь благодаря преподаванию в американском университете) стал очень образованным человеком, интеллектуалом.

Старый друг Аксенова, известный джазист Алексей Козлов, считает, что Василий всегда был «джазовым человеком».

На меня же, быть может, наиболее сильное впечатление произвело признание Аксенова, как его мучила совесть за то, что он отказался пожать руку подлецу. Дело было на каком-то публичном мероприятии в Вашингтоне уже в годы советской перестройки. И человек, нагадивший в свое время Аксенову в Москве, остался стоять с протянутой в пустоту рукой. А Василий потом корил себя за то, что отомстил ему слишком жестоко.

У нас в Тимирязевке

Виталий Григорьевич (так зовут нашего героя) не вдруг, не сразу решил заняться писательством. Он имел уже опыт в смежных литературных жанрах. Начинал как поэт. Стихи его печатались одно время в самых престижных столичных изданиях. Потом увлекся творчеством Лермонтова, стал довольно известным филологом. Не так давно вышел объемный том его исследований, посвященных этому мрачноватому русскому гению, единственному романтику во всей отечественной словесности. Но все последние годы нет-нет да и вспыхивало в душе Виталия Григорьевича подспудное желание опять, как в молодости, писать о жизни, а не о литературе. Только теперь в прозе.

Тут нужно еще заметить, что литературные опыты Виталий Григорьевич долгое время сочетал с работой на других поприщах: помотался на рыболовецких судах в Балтийском и Баренцевом морях, участвовал в проектировании гидроэлектростанций Кавказа, Средней Азии, Сибири, потом оказался в управленческом аппарате – в одном из всесоюзных энергетических трестов. Образование-то он ведь получил техническое: окончил Московский институт рыбной промышленности и хозяйства по универсальной специальности инженера-механика… В те трудовые годы, связанные со служебными разъездами по стране, очень понятны и близки ему были такие стихи Федора Сологуба:

 
Не презирай хозяйственных забот,
Люби труды серпа в просторах нивы,
И пыль под колесом, и скрип ворот,
И благостные кооперативы.
Не говори: – Копейки и рубли!
Завязнуть в них душой – такая скука! —
Во мгле морей прекрасны корабли,
Но создает их строгая наука…
 

И все же со временем литературные интересы потребовали полной отдачи, и единственным рабочим местом стал для Виталия Григорьевича домашний письменный стол, а те строки Сологуба постепенно забылись.

Еще в детстве заметил Виталий Григорьевич, что порой видит себя и свою жизнь как бы со стороны, каким-то отстраненным, сторонним взглядом, словно в кино. Да и вокруг было столько интересного и важного – дети любознательны! Самый обычный день мог подарить вдруг неожиданные открытия, причем не только в окружающем мире, но и в себе самом, в своем восприятии этого мира. С годами эффект видения себя со стороны стал ослабевать, порой исчезал вовсе, как и ощущение новизны впечатлений. И вот теперь, когда жизнь явно уже склонилась к закату, наш герой все чаще стал возвращаться памятью в свое далекое прошлое.

Раннее детство Виталия Григорьевича пришлось на Отечественную войну, на годы эвакуации. От тех лет связных воспоминаний не сохранилось. А вот годы послевоенные оставили в душе яркий след, он хорошо их помнил.

Было и еще обстоятельство, побуждавшее обратиться к своей начальной поре. Хотелось мысленно воссоздать ту весьма не благоприятную для формирования личности обстановку, в которой он и его сверстники жили. А росли они в условиях всеобщего (сравнимого только с идолопоклонством диких народов) поклонения малорослому человечку с оспенными отметинами на несимпатичном лице, с жестким и подозрительным взглядом…

И все же, несмотря на нужду, дикости быта и ежедневную безудержную пропаганду советского образа жизни, лившуюся из миллионов репродукторов и с жирно пахнущих типографской краской газетных страниц, Виталий (тогда он был еще Виталием), как и его друзья, просто жил и радовался жизни. Об этом и захотелось рассказать теперь Виталию Григорьевичу.

Его детские годы прошли в Тимирязевском районе Москвы, где жила семья и где он учился в школе. Тимирязевку, как до сих пор сокращенно именуют район его жители, наш герой, не гнушаясь возникшим в советской литературной критике 60—70-х годов прошлого века определением, считает своей малой родиной. Поэтому воспоминания о его далеком детстве и получили такое название: «У нас в Тимирязевке».

На этом представляется вполне уместным завершить наше скромное предисловие, а вам, дорогой читатель, остается перевернуть страницу и приступить к неторопливому чтению воспоминаний, написанных Виталием Григорьевичем.

Двор

 
«Петровско-Разумовское,
Прощайте, ваша милость!»
 

Я впервые окинул двор осмысленным взглядом осенью 45-го, когда семья вернулась из эвакуации. В Москву мы приехали, правда, несколькими месяцами раньше, но первое время жили у родственников мамы на Арбате. Наверное, я видел двор и раньше, в младенчестве, но впечатления той поры, как известно, не сохраняются в памяти. Двор находился на пересечении Ивановской улицы и Дачного проезда. От улицы он был отгорожен забором из штакетника. Входили через калитку, всегда распахнутую настежь. Когда, чуть опередив родителей, я впервые шел по дорожке к дому, какая-то девчонка, подкравшись сзади, гукнула мне в спину. От неожиданности я побежал, а сидящая на завалинке дома толстая тетка стала громко смеяться. Как я вскоре узнал, девочку звали Тамарой, она была дочерью довоенной маминой подруги, а толстая тетка оказалась соседкой по подъезду тетей Зиной Трыковой.

Два двухэтажных дома барачного типа (три подъезда в каждом) стояли под прямым углом друг к другу и имели номер 30 по Ивановской улице. Они были обшиты снаружи узкими дощечками, крашенными темно-коричневой краской. Позади домов, также образуя прямой угол, тянулись сколоченные из горбыля сараи – в них жильцы хранили дрова и уголь. Батарей, котельной и прочих атрибутов центрального отопления в наших домишках на тогдашней окраине Москвы не было и в помине. Для отопления квартир служили печки. Когда провели газ, в дверцы печек были вставлены газовые горелки, и квартиры стали отапливаться газом. Но до этих времен нам было еще далеко. Поэтому дрова и уголь оставались насущно необходимыми…

В середине двора, на одинаковом примерно расстоянии от обоих бараков, стоял еще один небольшой одноэтажный домик. Напротив него в заборе, отделявшем двор от улицы, рядом с высоким развесистым дубом имелась вторая калитка. Через нее обычно ходили с ведрами, потому что рядом, у самого перекрестка, была водопроводная колонка – одна на 7–8 окрестных дворов. Водопровода, как и канализации, в домах не было. Линия сараев, идущая вдоль дома (на нее как раз смотрели окна нашей комнаты), служила границей двора. Дальше была чужая территория – дома 28. С ребятами, жившими там, отношения всегда были довольно напряженными, иногда (обычно зимой) с ними начиналась война. Те пытались разрушить нашу снежную крепость, мы же отражали вражеские набеги увесистыми снежками, а то и врукопашную.

В середине двора, свободной от кустов и огородных грядок, располагался врытый в землю деревянный столик с двумя скамейками по бокам. Здесь в летнее время часами сидели представители старшего поколения и вели нескончаемые беседы о столь неинтересных для меня и моих сверстников предметах, как цены на хлеб, картошку и керосин. Делились невеселым опытом, приобретенным в хождениях по разным учреждениям и инстанциям.

Наша семья занимала одну комнату в квартире на первом этаже, в двух других жили Елизаровы, потерявшие в войну отца и мать. Осталась бабка Елизарова (так ее звали во дворе) с внуками. Старший, Николай, уже работал на заводе, а следующий за ним Васька постоянно оказывался в исправительно-трудовой колонии за мелкие кражи. Дальше шли две девочки Нина и Люда, учившиеся в школе. Васька имел большой авторитет среди дворовой шпаны, он был коренаст и кудлат, со взрослыми соседями вежлив и предупредителен. В периоды его кратковременных пребываний дома вокруг него вечером собиралась большая компания, он играл на гитаре, пел блатные песни и рассказывал разные уголовные истории… Запомнился случай, предшествовавший его последнему аресту. Накануне он занял у мамы 5 рублей, а на следующий день возвратил их со словами:

– Вот, возьмите, теть Люба, а то за мной сейчас придут.

– Что же ты натворил? – поинтересовалась мать.

– Да вот угнал велосипед от магазина у Соломенной сторожки, – невесело признался Васька.

Через несколько минут за ним действительно пришли два милиционера – милиция находилась рядом…

А за стеной, в соседнем подъезде, жила семья Горбуновых: мать с тремя детьми. Старший, Шурка, как и Васька Елизаров, едва успев освободиться из колонии, вновь попадал в нее. Младший, Михаил, появился на свет уже при Виталии. Зачатие его происходило чуть ли не на глазах у всего двора: Горбуновы жили на первом этаже, а занавесок на окнах не было. Отец его, доблестный солдат, вернувшийся осенью 1945-го с войны, сразу же приступил к делу и продолжал его до позднего вечера, так что вся дворовая шпана успела понаблюдать через оконное стекло, прижимаясь к нему лбами и носами, за процессом детопроизводства. Я тоже из-за чьей-то щеки бросил взгляд в тускло освещенную комнату, увидел белую с напрягшимися мышцами спину Горбунова, совершавшую волнообразное движение – то ритмично поднимавшуюся вверх, то опускающуюся вниз. Под ним было распластано недвижное тело его супружницы. На душе стало как-то муторно и гадко, и я отошел в сторону.

Население домов было пестрым. Как тут не вспомнить строки из «Спекторского»:

 
В квартиру нашу были, как в компотник,
Набуханы продукты разных сфер:
Швея, студент, ответственный работник…
 

А среди наших соседей были водитель грузовика, бухгалтер, милиционер, женщина с двумя подростками, которая зарабатывала на хлеб и керосин сексуальным ублажением пришлых мужчин. Квартиры в основном были коммунальными. В отдельных жили врач-уролог с семьей, профессор Тимирязевской академии, многочисленное семейство директора винзавода. Дома были заселены очень плотно.

Со своими будущими друзьями я познакомился уже в школе, но, кроме них, во дворе проживало еще немало разных гавриков, старше и младше меня по возрасту. Их жизнь была насыщена событиями, не всегда невинными. Ватага по вечерам собиралась довольно большая. И начинались разные шкоды. Однажды зло подшутили над бабкой Елизаровой. Ее не любили во дворе. Не сложились у нее отношения и с моей матерью, они часто ругались и потом подолгу не разговаривали. Но иногда бабка ходила, вернее ездила, в церковь – ведь церквей поблизости не было. Перед этим она всегда вызывала маму в коридор и просила у нее прощения.

– Ты уж прости, Люба, – смиренно выговаривала она, – я сегодня в церкву иду.

Мама, смеясь, прощала нехитрые бабкины интриги.

Ходила Елизарова, опираясь на клюку, вся всегда в черном, согнувшись в поясе почти пополам. А тут кто-то из дворовых озорников придумал такую штуку: на тротуаре, хотя какой уж там был тротуар, – на дорожке, идущей вдоль выложенной булыжником мостовой, была брошена привязанная на ниточке десятирублевка. Шутники, держащие конец нитки, прятались в кустах, росших вдоль улицы. А по дорожке от милиции к дому как раз ковыляла бабка. Смеркалось, но уличные фонари еще не горели. На дорожке бабка заметила что-то похожее на деньги и, еще больше пригнувшись к земле, протянула вперед подрагивающую руку. Бумажка чуть отодвинулась от нее.

«Фу, пропасть», – наверное, подумала бабка и ускорила шаг. Но бумажка вновь отодвинулась. Старушка, зажав под мышкой клюку, почти уже перешла на бег, но бумажка рванулась от нее в кусты, и там вдруг раздался громкий хохот. Бабка Елизарова поняла, что ее разыграли, громко выругалась и поплелась домой, тяжело опираясь на палку.

Другая шкода осуществлялась тоже с помощью нитки. Здесь нитку привязывали к пуговице, надетой на иголку, а иголку втыкали в чью-нибудь оконную раму, поближе к стеклу. Жертвой могли стать любые жильцы первого этажа. Малолетние хулиганы прятались в кустах или за сараями и начинали дергать за ниточку. Пуговица билась о стекло. Тихое ритмичное постукивание (этакий рукотворный барабашка сороковых годов) могло вывести из себя кого угодно. Шутка эта проделывалась осенью или зимой, когда внутренние рамы уже вставлены во всех квартирах и нельзя открыть окно. Жильцы, подвергшиеся такому испытанию, выглядывали в форточку, гасили свет в комнате, чтобы видеть происходящее за окном. Но за окном никого не было. А как только включался свет, постукивание возобновлялось.

Другую штуку устраивали на шоссе, когда совсем стемнеет. У первого попавшегося столба дворовая шпана выстраивалась в очередь, как на автобусной остановке. Впереди становились те, кто постарше и покрупнее, у них за спинами – прочая шантрапа, вроде меня и моих сверстников. Дмитровское шоссе почти не освещалось, лишь кое-где светился одинокий фонарь. Водитель, заметив в темноте скопление людей, попадался на розыгрыш и останавливал автобус, из которого выходили пассажиры, ехавшие до следующей остановки. Тут вся ватага под улюлюканье и гогот бросалась врассыпную, а потом (каждый своей дорогой) собиралась во дворе…

А случались события отнюдь не шуточные. Так, однажды зимним вечером приспичило мне перед тем, как лечь спать, бежать по большой нужде, предварительно накинув пальто и нахлобучив шапку-ушанку. Деревянная уборная, это мерзкое заведение, состоявшее из двух кабинок, находилось в дальнем углу двора. На дощатое сиденье можно было только вставать ногами, но никак не садиться – настолько загажены были края вырубленного топором очка. Зимой все содержимое выгребной ямы смерзалось – можно было потихоньку дышать носом, не боясь, что зловонный воздух вызовет рвотные позывы (летом я предпочитал дышать здесь ртом, чтобы не ощущать запаха). Сделав свое дело, я отворил со скрипом дверь кабинки, шагнул наружу – и тут вдруг почувствовал, что рядом в темноте кто-то есть. Я бросился бежать, успев заметить боковым зрением, что какая-то тень метнулась в мою сторону, как бы пытаясь меня схватить. Когда я вбежал под тусклый свет дворового фонаря, страх немного отступил, я оглянулся, но не увидел во тьме ничего подозрительного. Что произошло возле уборной, я так и не понял, никаких разумных объяснений происшедшему не смогли найти и родители. Было, правда, высказано предположение, что это могла быть старуха Стремницкая из соседнего дома. Она еле ходила, но иногда показывалась во дворе, опираясь на палку. Так вот старушка могла, как и я, выйти по нужде и тут столкнуться со мной. От неожиданности она поскользнулась и упала в мою сторону. Так ли это было на самом деле, неизвестно, но отец не преминул напомнить мне пушкинское стихотворение из «Песен западных славян»: «Трусоват был Ваня бедный…» Я посмеялся вместе с ним, понимая, что отец шутит.

Другое напугавшее меня происшествие случилось дома. Хорошо, что я был не один, а вместе с Леней Васильевым. Мы делали уроки. Дверь в комнату была закрыта на защелку английского замка, а вход в квартиру днем никогда не запирался – даже и замка никакого на входной двери не существовало. На ночь она подпиралась изнутри обрубком жердины. Так что днем в неосвещавшийся коридорчик квартиры мог беспрепятственно войти любой желающий. Вот однажды туда и вошел непрошеный гость. Мой оживленный разговор с Ленькой, сопровождавший, как это часто случается у школьников, выполнение домашнего задания, вдруг был прерван настойчивым и громким стуком в дверь комнаты. Мы испуганно затихли. Потом, стараясь говорить басом, я строго вопросил:

– Кто там?

– Открывайте, агитатор, – отвечал грубый мужской голос.

Затем дверь задрожала под нетерпеливым натиском незнакомца. Я схватил молоток, валявшийся рядом с печкой, – им обычно раскалывали слишком крупные куски антрацита, когда топили печь, – и встал у притолоки двери, ногами на кушетку, чтобы в случае чего дотянуться молотком до головы «агитатора». К счастью, в этот драматический момент открылась входная дверь в квартиру и Нинка Елизарова, которая была уже почти взрослой, громко крикнула:

– Кто здесь?

В коридоре произошло какое-то движение, и мы поняли, что нежданный гость ретировался. Когда мы отворили дверь, Нина сообщила нам, что из квартиры выскочил какой-то незнакомый бородатый мужик, мало похожий на агитатора. Да и ни о каких выборах ни в газетах, ни по радио ничего не сообщалось…

Были здесь и другие интересные события, о них будет рассказано в свое время и в своем месте. А последнее воспоминание о дворе такое: я смотрю на него с крыши нашего дома, и двор кажется маленьким-маленьким. Я уже студент рыбного института. Отец умер год назад. Всех жильцов переселяют на окраину, за окружную железную дорогу. Но, по требованию домоуправления, нужно еще снять листы жести, защищавшие крышу от дождя и снега. На дворе осень. У меня в руках клещи: я неумело выдергиваю зябнущими руками ржавые длинные гвозди, которыми жесть прибита к доскам…

Прощай, двор!