Читать книгу "Об утраченном времени"

Майя жила в квартире Войновича в Астраханском переулке. Квартира была только что получена от новых московских властей взамен отобранной в 1980 году кооперативной квартиры в писательском доме у метро «Аэропорт». Мы выпили за победу. Смотрели телевизионные новости. Обсуждали, почему заговорщики бросились в Форос. «Они спешили к Горбачу, как к пахану!» – возмущалась Майя. Она провела эту ночь у сестры, в доме на улице Чайковского, видела эпизод, когда погибли ребята, ставшие через два дня последними Героями Советского Союза. Еще она рассказала, что на Западе все следят за происходящим у нас, как за важнейшими мировыми событиями, болеют за нас. Ее внуку Ване, находившемуся в эти дни на рыболовецком судне у побережья Аляски, даже предложили бесплатно позвонить домой, чтобы узнать новости из России.

22 августа, четверг.

Течение жизни начало возвращаться в нормальное русло. Поэтому первая половина дня почти не сохранилась в памяти. Кажется, с утра шел митинг «победителей» на площади у Белого дома. От такого названия повеяло чем-то до боли знакомым, мы на него не пошли. А во второй половине дня решили присоединиться к народному гулянию по случаю победы над путчистами. Когда толпы народа вышли на Манежную площадь, в громкоговорители всем было предложено пройти вокруг Кремля. Мы шли через Красную площадь, разговаривая с совершенно незнакомыми людьми. Делились пережитым за последние дни, обсуждали указ Ельцина о приостановлении деятельности КПСС. «Неужели будем жить без коммунистов?» – повторял я, ликуя… Погода стояла прекрасная, как будто и природа радовалась вместе с нами. Без музыки и правофланговых мы шли через Красную площадь вниз, к реке, и дальше направо, вдоль седых кремлевских стен, столько повидавших на своем веку!

Шли чинно, спокойно. Мы воистину дышали воздухом свободы…

А митинг шел вяло. Видимо, все главное было высказано раньше, на митинге у Белого дома. Движение транспорта всюду было остановлено, улицы запружены народом. У памятника Дзержинскому тоже шел митинг. Народ шел также в сторону Старой площади. У дверей ЦК КПСС стоял милиционер и показывал интересующимся гражданам, что входы в ЦК опечатаны. В это трудно было поверить, хотя я сам, собственными глазами, с расстояния в полтора метра видел отчетливые оттиски на сургуче – невозможное, кажется, делалось былью.

Повернув назад, к площади Дзержинского, мы увидели, что «железного Феликса» охватили металлическим тросом, закрепленным на грузовике, и теперь пытаются повалить вместе с пьедесталом. К счастью, из этой рискованной попытки ничего не вышло – лопнул трос. Какой-то парень в белоснежной рубашке начал карабкаться на совершенно гладкую фигуру, держась за трос, накинутый удавкой на шею несчастному Феликсу. Взобравшись Феликсу на плечо, смельчак начал укреплять трос для новой попытки. Тут, рассекая толпу, подоспела машина с депутатами. Через громкоговоритель (иначе бы их никто не услышал) народные избранники начали убеждать собравшихся сограждан успокоиться: решение о демонтаже памятника уже принято Моссоветом, вызвана необходимая техника и специалисты, в ближайшие часы памятник будет снят с пьедестала с соблюдением всех требований безопасности. Призыв возымел действие…

Мы пошли назад, к Манежной площади. Народ не расходился. Все центральные улицы были заполнены гуляющими людьми. Раньше мы читали об этом в книгах, а теперь видели революцию своими глазами – в России произошла демократическая революция. Самый страшный в истории человечества тиран – многоликий монстр под названием КПСС – был свергнут восставшим народом!

Впереди, как показала жизнь, нас ждали трудные испытания: дикий рост цен, безработица, экономический и политический кризисы – неизбежные спутники любого переходного политического периода.

Но свершилось главное: с 22 августа 1991 года мы начали жить в стране, освобожденной от коммунистической диктатуры, – так, во всяком случае, нам казалось тогда…

Декабрь 1992 года.

Бюстик профессору Мясникову

Проходя как-то Петроверигским переулком мимо здания кардиологической клиники, я увидел бюстик профессору Мясникову, который был когда-то ее руководителем. На пьедестальчике надпись: «Александру Еленевичу Мясникову».

Сразу вспомнилась зима 1963 года, когда родственница-врач устроила отца в эту клинику. У отца была мерцательная аритмия. Теперь она лечится, кажется, электрошоком, а в то время никаких действенных способов борьбы с этой сердечно-сосудистой гадостью еще не существовало. Приступы случались у отца раз в месяц. Тогда в течение двух-трех дней он не выходил из дома, лежал или полусидел в кресле, избегал резких движений.

И вдруг стало известно, что в клинике профессора Мясникова люди от аритмии излечиваются. Новость эту мы узнали от Люды, жены моего двоюродного брата Арнольда Турова, она была главврачом одной из московских больниц. Люда очень нежно относилась к моим родителям и решила сделать для отца доброе дело. Использовав имеющиеся связи, она добилась, чтобы его положили в эту больницу.

Мясниковым были изобретены сильнодействующие таблетки, рецептуру которых я не помню. Организм больного должен был к ним привыкать. Поэтому доза лекарства постепенно увеличивалась, достигая максимального значения на 10-й день. Затем она также постепенно снижалась. Так что весь процесс лечения должен был занять 19 дней. Но утром десятого дня отец почувствовал себя плохо, о чем сообщил лечащему врачу. Врач отнесся к его сообщению как к капризу. Тогда отец категорически отказался принимать лекарство, потребовал консультации у профессора. Но Мясников не снизошел до того, чтобы лично осмотреть отца. Через лечащего врача он передал, что нужно продолжать прием лекарства и что завтра ему станет лучше: начнется снижение дозы. В конце концов отец согласился и принял таблетки. В тот же день у него случился инсульт. Это было в канун нового, 1964 года. 10 января, в возрасте шестидесяти семи лет отец умер…

Вот что я вспомнил, проходя по Петроверигскому переулку.

2010

Голубой воздушный шарик

Мы ехали с Толей на дачу на его красных «Жигулях». После Тучково дорога на Рузу протянулась через поля и редкие перелески. Обычная подмосковная шоссейка районного значения. Пролетели через Картино, потом через поселок со странным космическим названием Марс, и снова за стеклами бесконечной чередой проносились стволы придорожных деревьев и пышные купы кустов, рассекаемые порой ярко зеленеющими лужайками. Минуя одну такую заросшую высокой сочной травой лужайку, Толя вдруг резко затормозил, так что я едва успел ухватиться рукой за боковой поручень над дверью. В дальнем углу лужайки, образованном обступившими ее с двух сторон осинами и елками, лежал голубой воздушный шарик.

Толя выскочил, не заглушая мотора, из машины и широкими шагами, почти бегом устремился к нему, к шарику. В машину он вернулся запыхавшись, бережно обхватив добычу правой рукой. Шарик имел удлиненную форму, напоминающую туркменскую дыню. Толя положил его на заднее сиденье, и мы поехали дальше.

Я был поражен Толиным поступком. Обычно он был такой флегматичный, с эдакой еврейской ленцой. А тут вдруг выскочил из машины, побежал! В этом угадывался своего рода поэтический порыв, плохо вяжущийся с его рациональной натурой. Шарик он прихватил, конечно, для Жени. Ей недавно исполнилось семь, и осенью ей предстояло идти в школу.

В то лето Толя и его жена Ляля снимали терраску у местного жителя Павла Игнатьича, в самом начале нашей деревни. Но почти целый день проводили у нас, к себе уходили только ночевать. Ляля была полной противоположностью Толе: энергичная, общительная, смешливая, встречающая безудержным смехом любую остроумную выходку окружающих. У нее был приятный грудной голос, который даже при непрестанном курении не становился хриплым, как это случается у большинства курящих женщин.

Мы с Ирой были рады общению с ними – оно оживляло дачную жизнь. Собственно, ежедневно общались лишь Ира с Лялей – мы с Толей всю неделю были на службе и приезжали в деревню только на выходные.

В тот раз, миновав их терраску, подъехали прямо к нашему участку. Ляля с Женей были здесь. Они выбежали нас встречать, а следом вышла Ира, ведя за ручку нашего Мишку. Мише еще не было двух лет, он был неповоротливый, пухлощекий и очень болтливый – все время что-то бормотал себе под нос. Тут же, под ногами у всех, суетился Флип, Лялин спаниель, серый, с черными длинными ушами. Он басовито лаял, подскакивая то к Толе, то ко мне…

Вот, собственно, и все, что я помню про тот июльский вечер. Шел 1986 год. Перестройка еще только начиналась. Кто-то из наших писательских знакомых нашел стихи, кажется, Саши Черного, про другую русскую перестройку:

 
Дух свободы. К перестройке
Вся страна стремится,
Полицейский в мутной Мойке
Хочет утопиться…
 

Мы с Ирой в нашей московской квартире извлекли из гардероба черно-белый телевизор «Юность», в предыдущие годы задвинутый туда (на нижнюю полку) за ненадобностью: советское телевидение смотреть стало совершенно невозможно. Вообще-то мы и сейчас не очень верили Горбачеву, но что-то все-таки стало меняться к лучшему.

Ляля высказывалась по этому поводу вполне определенно.

– Я тогда поверю Горбачу, – говорила она, выпуская изо рта колечко дыма и тщательно стряхивая пепел с кончика сигареты, – когда он сделает три вещи: закончит войну в Афганистане, освободит академика Сахарова и вынесет Ильича из Мавзолея! – Третий пункт Лялиной программы, к сожалению, так и остался невыполненным, хотя самого Горбачева давно уже нет в Кремле…

А наша дачная жизнь шла своим чередом. Мы ходили купаться на пруд, ездили в Рузу и на Озернинское водохранилище. Ира копалась в саду и на огороде. Огород, правда, состоял из двух грядок клубники и трех рядов посадок картофеля длиной метров в 10 каждый. Картошку мы сажали по настоянию моей тещи Гали. Будучи женщиной вполне городской, она испытывала явную склонность к огородничеству. Собственноручно, не привлекая нас, сажала клубнику (для внука!) и потом тоже собственноручно, обязательно надев резиновые перчатки, полола клубничные грядки.

Я совершал с Мишей длинные прогулки по окрестностям. Часто мы прохаживались с ним по аллейкам Малеевки, писательского дома отдыха, находившегося за оврагом, прямо напротив нашей деревни. В тенистых еловых аллеях, ведущих к главному корпусу, стояли деревянные скамейки, выкрашенные в зеленый цвет, на которых мы с Мишей то и дело отдыхали. Для его неокрепших нижних конечностей эти продолжительные прогулки были еще достаточно серьезным испытанием.

Однажды, возвращаясь с ним домой и пересекая овраг, я заметил столб дыма в начале нашей деревни. Когда вышли из оврага, стало видно, что горит первый дом, тот самый, где Ляля с Толей снимали терраску. К счастью, все они были в Москве. У Ляли кончился отпуск – они с Толей приезжали теперь только по выходным дням, и то не каждую неделю.

Дом весь был охвачен пламенем, красные языки взвивались выше шиферной крыши. Вокруг хлопотали соседи с ведрами. Потушить пожар было уже невозможно – они поливали водой стену соседнего дома, горячую от бушующего рядом огня, чтобы не загорелось здесь. День стоял жаркий – на небе, как назло, ни облачка. Вызвать пожарных по «02» можно было только из дома отдыха – ближайший телефон-автомат находился там. Кто-то уже сбегал туда, позвонил, но до Рузы километров 15, поэтому на скорый приезд пожарных никто не рассчитывал.

По дороге с отрешенным видом ходил туда-сюда Павел Игнатьич, одинокий пенсионер. Небритый, в очках с какой-то немыслимой алюминиевой оправой, в мятых штанах и испачканной землей расстегнутой рубахе. Оказывается, с утра он копался на огороде, а телевизор был включен, и что-то в нем взорвалось – так объясняли соседи.

Такова еще одна памятная картина того лета. До чего же мы были беспомощны! О мобильниках, наверное, ничего еще не было известно даже кремлевским обитателям. А пожарная машина, которая все-таки появилась, когда дом уже почти сгорел, ничем не смогла помочь: оказалось, что в деревенском колодце слишком мало воды, к пруду же со стороны деревни подъехать невозможно…

Другой сохранившийся в памяти эпизод связан, наоборот, с проливным дождем. Мы с Ирой и с Мишей зачем-то ездили в Москву и на обратном пути попали под настоящий ливень. Он застал нас в автобусе на подъезде к дому. Мы были в полной растерянности. Но на остановке в сгущающихся сумерках нас ждала Ляля с большим непромокаемым дождевиком. Она схватила Мишу, завернула его в плащ и помчалась с ним к дому. От шоссе до деревни ходу минут десять очень быстрым шагом, и она, несмотря на свою тучность, пробежала это расстояние, не останавливаясь…

А вскоре у нас с Ирой появилась машина. У меня вышла книжка стихов, за которую я получил какую-то сумму денег. Столько же добавила моя стареющая мать – ей было уже здорово за восемьдесят, и она решила, что имеющиеся сбережения ей уже хранить ни к чему. С машиной дачная жизнь существенно упростилась. Не нужно было втискиваться в переполненный автобус, когда едешь на станцию или со станции, и продукты можно было возить без ограничений. До сих пор помню недельную норму провианта, который загружал по пятницам в багажник: три-четыре батона белого хлеба, буханка черного, несколько пакетов молока и кефира, сумку с картошкой, мясо и т. п. Теперь все это можно купить в окрестных магазинчиках, да еще два раза в неделю в деревню приезжает автолавка, длинными гудками извещая жителей о своем прибытии. А между Тучковым и Рузой помимо автобуса курсируют маршрутки. Тогда все это показалось бы несбыточной мечтой…

Тогда перестройка только еще набирала обороты, появлялись радужные надежды на полное изменение политического климата. Правда, наш сосед по деревне Володя Морозов, работяга и заядлый охотник, относился к происходящему скептически.

– Коммунисты сами себе на ногу топор не уронят, – говорил он, усмехаясь.

Он и сейчас придерживается того же мнения:

– А что, в начальстве-то везде одни бывшие коммунисты!..

Мы же с Ирой между тем все больше проникались политическими страстями. Помню, как мы неслись по Минскому шоссе на дачу в нашем новеньком «Запорожце». Ира держала в руках включенный транзистор, а я выжимал свои 90 км в час и напряженно следил за маневрами летящих рядом машин. При этом оба мы жадно вслушивались в трансляцию съезда народных депутатов, где с гневным обличением реакционного большинства выступал дотоле неведомый нам Юрий Афанасьев. Мы ходили на все митинги конца восьмидесятых, иногда вместе с малолетним Мишей. Видимо, глядя на нас, Миша тоже быстро политизировался. Однажды врач, которому мы показывали своего отпрыска, задал ему коварный вопрос:

– Скажи, а ты знаешь, кто такой Лигачев?

– А как же, – важно ответил Миша, – он еще хуже Горбачева.

А потом был август 1991-го и ночь предполагаемого штурма Белого дома на Краснопресненской набережной, которую мы с Ирой и тысячами наших сограждан провели у его стен…

И вот все это давно позади. Миша вырос, учится на четвертом курсе института. Обе его бабушки умерли: одна в 1995-м, другая – на год позже. Недавно умерла в больнице Ляля после неудачной операции на сердце. Толя давно уже не обходится без инсулина, а теперь еще прибавилась гипертония. Женина жизнь складывается пока что не очень гладко. Развеялись наши радужные надежды на торжество свободы и справедливости. Видимо, пришла пора вспомнить вторую часть пародийного сочинения Саши Черного, которая в восьмидесятые годы как-то не привлекла нашего внимания:

 
Не топись, охранный воин,
Воля улыбнется!
Полицейский! Будь спокоен —
Старый гнет вернется.
 

Власть снова лжет нам, как и в советские времена, порой даже еще более беззастенчиво.

Мы реже бываем на даче – появились проблемы со здоровьем. Но каждый раз, когда я проезжаю мимо знакомой лужайки, что в двух-трех километрах от поселка с космическим названием Марс, я почему-то вспоминаю широко шагающего по ней, почти бегущего Толю, который вдруг останавливается и поднимает застрявший в густой траве голубой воздушный шарик…

2004

«И сердце на клочки не разорвалось…»

Солнечное утро. Осень 1996 года. Проснувшись, вижу, что Ира уже не спит. Лежит рядом, еле сдерживаясь от боли. Через какое-то время понимает, что ей нужен гинеколог. Она с детства панически боится врачей. (Однажды, как рассказывала Галя, – ее мать, моя теща, – во время приступа хронического аппендицита Ира терпела боль около двух суток, не разрешая вызвать «Скорую». В конце второго дня сдалась и позволила позвонить по «03». Но при появлении врача боль – чудесным образом – исчезла.) Поэтому сейчас она лихорадочно обдумывает, как поступить. И вдруг вспоминает, что мать ее школьной подруги Тортилы – доктор медицинских наук, практикующий гинеколог. Сама Тортила вот уже несколько лет как уехала в Израиль, но мама ее, кажется, осталась в Москве.

Ира созванивается с ней по телефону – у нее сейчас как раз приемное время. Я звоню к себе на работу и прошу отгул. Мы берем такси и мчимся в Измайлово сквозь только начинающийся листопад…

Я жду ее во дворе. Она возвращается озабоченная, немногословная. Оказывается, проблема в другом. «Это что такое у тебя на груди?» – строго спросила у нее мать подруги, когда она разделась. А после окончания приема напутствовала Иру требованием немедленно обратиться к маммологу.

Несколько лет назад (Галя еще была жива) Ира уже обращалась к маммологу – тогда Галя заметила у нее небольшое затвердение на груди. Но врач в поликлинике Литфонда оказался на редкость недобросовестным. Не найдя в результатах обследования ничего подозрительного, он, как рассказывала мне Ира, слегка ткнул пальцем злополучное затвердение и объявил, что нет ничего страшного. И даже не предложил зайти, хотя бы через год, для повторного осмотра. Его недобросовестность оказалась роковой. Ира с тех пор не обращалась к врачам, уверовав в заключение литфондовского горе-специалиста.

Опухоль оказалась злокачественной. Меня, как мужа, попросили зайти в поликлинику, где объявили о необходимости срочной операции. В какой-то момент я не сумел сдержать рвущегося наружу рыдания. Врач стала меня успокаивать, сказала, что рак иногда удается победить, что нужно скорее удалить опухоль. Когда я вернулся домой, Ира, заметив мое подавленное состояние, спросила с присущей ей иронией и вызовом: «Ты что это, хоронишь меня?» В последующие годы она еще не раз обращалась ко мне с этим вопросом, когда боязнь потерять ее отражалась тем или иным образом на моем поведении. Она с самого начала болезни всем своим видом демонстрировала мне, что сдаваться не собирается.

Начались поиски знакомств, чтобы устроиться в онкологический центр на Каширском шоссе. Майя Аксенова вспомнила, что когда-то Белла Ахмадулина лежала там. Обратилась к Белле. Белла моментально откликнулась. Позвонила Ире, стала предлагать деньги, дала телефоны знакомых врачей. Брат Ириного одноклассника Юлика, Лева Нисневич, оказался однокашником известного каширского хирурга Дмитрия Комова и обещал связаться с ним, что решило проблему.

* * *

Операцию делали в январе. Этому предшествовали сеансы облучения и химиотерапии. У Иры выпали волосы. На Новый год она была в парике.

В день операции я отпросился с работы и теперь сидел у ее постели (в палате она была одна), пока она приходила в сознание после наркоза. Чтобы чем-то занять себя – читать бы я не смог, – тупо заполнял новую служебную телефонную книжку, переписывая номера со старой – потершейся, с выпадающими листками, а главное, не имевшей уже мест для новых записей. Одна из подруг предлагала Ире побыть с ней после операции, но Ира не хотела, чтобы кто-то, кроме меня, видел ее в беспомощном состоянии. И вообще, ее болезнь была нашей строжайшей семейной тайной, о ней знали лишь несколько наиболее близких людей. Ира запрещала с кем-либо говорить об этом…

В день выписки я зашел в кабинет к Комову, чтобы отблагодарить его. Он был приветлив, но серьезен.

– Понимаете, мы на ходу вскочили в последний вагон уходящего поезда, – сказал он мне. – Поражена была большая часть левой груди, и вырезать пришлось чуть ли не 90 процентов ткани.

Еще он объяснил, что теперь Ире нужно постоянно наблюдаться у них. И если, дай Бог, ближайшие два-три года все будет спокойно, можно будет надеяться, что болезнь отступила.

У меня был конверт с долларами и книга, какой-то роман, – кажется, Ирин перевод с французского. От подарков он категорически отказался. Тогда, уходя, я положил конверт и книгу на край свободного стола, который стоял ближе к двери. Но Комов заметил это и очень решительно потребовал, чтобы я забрал деньги, а книгу согласился принять. Просил передать привет его однокашнику Леве Нисневичу.

* * *

Наблюдала Иру молодая ассистентка Комова Лена Поддубская. С Ирой у них быстро установились приятельские отношения. Облучение и химиотерапию Ира переносила на удивление легко. Буквально через день могла уже ехать на дачу. В электричке – машины у нас тогда не было. На даче она жила все лето вместе с нашим сыном Мишей, у которого были школьные каникулы, я приезжал только на выходные. Время от времени нужно было косить траву, на участке в двадцать соток – это работа! Коса была старая, Ира ею очень дорожила и мне косить не разрешала, потому что я косить не умел. У меня коса постоянно втыкалась острым концом в землю.

Помимо лечения, Ира штудировала медицинскую литературу. Выбрала для себя диету, которой строго придерживалась. При этом продолжала работать. В середине девяностых она уже постоянно имела предложения от издательств на переводы с французского. Габриэль Колет, Борис Виан, Франсуаза Саган – вот авторы, которых она тогда переводила.

Кроме того, она была фактическим директором необычной частной школы, школы в складчину. Сюда попадали дети, которых по тем или иным причинам в обычной школе ожидали неизбежные психологические трудности. Нам, например, отдавать туда Мишу не советовал знакомый врач-невролог, мотивируя это тем, что мальчик без тормозов. Кто-то считал, что в обычной школе малокультурная среда, кто-то из детей имел физические недостатки, кого-то просто привыкли баловать родители. Надо сказать, что обстановка в нашей школе действительно создалась очень благоприятная. Учителя подобрались незаурядные. Математику преподавала выпускница мехмата МГУ, кандидат математических наук, попадья Лидия Васильевна – у ее мужа, тоже выпускника мехмата, был приход в Подмосковье. Историком был известный ныне писатель Леонид Юзефович, его жена Наташа вела уроки английского. Ира, помимо исполнения функций директора, со временем стала преподавать французский язык. Дети нескольких учителей, как и наш сын, ходили в эту же школу, что в какой-то степени экономило деньги на преподавателей, а главное, создавало домашнюю атмосферу.

* * *

Первые обследования после операции, а они проводились каждые полгода, дали хорошие результаты. Появилась надежда на то, что болезнь отступила. Но через полтора года, вернувшись домой после очередного обследования, Ира на мой вопрос «Ну, как?» с видимым спокойствием ответила: «Неважно». На рентгеновских снимках кости оказались усыпаны черными точками. «Ударило по костям», – пояснила она. Это означало, что надежды на излечение не оправдались, что болезнь не пройдет бесследно. От Комова и Поддубской Иру перевели в отделение химиотерапии.

Сеансы химиотерапии следовали один за другим. Месяц давался на восстановление после каждого сеанса. Ира принимала какие-то американские витамины, в свое время ей рекомендовала их Поддубская, и пила гранатовый сок. Я своевременно закупал и то, и другое. Свидетельством восстановления являлся анализ крови. У Иры кровь восстанавливалась на удивление быстро. Да и физическое самочувствие, как и в первой фазе болезни, становилось нормальным буквально за два дня.

Если не считать ежемесячных поездок на Каширку, то можно сказать, что мы во всем сохраняли нормальный образ жизни. По-прежнему посещали наиболее интересные вечера в ЦДЛ, художественные выставки в музеях и т. п. Так, в начале сентября 1998 года всей семьей отправились на концерт классической музыки в Малый зал Консерватории. Запомнился этот поход в связи с пропажей зонтов. Был дождь, а гардеробщица отказалась принять зонты на хранение. Пришлось с ними идти в зал. Я повесил все три зонта на подлокотник своего кресла. В антракте мы встретили старую знакомую по Малеевке, Иру Карякину, оказалось, она сидит на ряд сзади нас. Зонты при этом оставались на подлокотнике кресла. А после окончания концерта мы вновь устремились к Карякиной, и я на минуту забыл про зонты. Но, выходя из зала, вдруг вспомнил про них. Я послал за ними Мишу, а мы, взрослые, начали спускаться по лестнице в толпе меломанов. При этом Ира Карякина философствовала: «Какой все-таки у нас замечательный народ! Вы посмотрите – страна в дефолте, материальное благополучие под угрозой, а люди идут слушать музыку, классическую музыку!» В этот момент возвратился Миша с растерянным выражением лица и сообщил, чуть понизив голос: «Папа, зонтики украли».

* * *

В том же 1998-м Миша перешел из Ириной частной школы в государственную, в специальный класс с гуманитарным уклоном. Это известная в Москве 57-я школа. Чтобы поступить туда (набор осуществлялся в 9-й класс), нужно было год готовиться к вступительным экзаменам по русскому и по литературе. Мишиной подготовкой занималась одна из преподавательниц школы. Все это организовывала и контролировала Ира. Свою школу, несмотря на мои настоятельные советы, она не бросила и продолжала там работать почти до самого ее закрытия…

Что же касается лечения, то через какое-то время (еще года через полтора) количество черных точек на рентгеновских снимках стабилизировалось и даже пошло на убыль. Болезнь, как дамоклов меч, продолжала нависать над нами, но непосредственной угрозы в данный момент как будто бы не было.

* * *

У нас появился новый член семьи – бернский зенненхунд Тиль с глазами разного цвета: карим и голубым. Миша гулял с ним утром, перед уходом в школу; Ира – днем, на Чистопрудном бульваре; я – вечером, после работы. Появление Тиля внесло оживление в нашу жизнь. Кот Маврик, который жил у нас с 1991 года, отнесся к появлению нового квартиранта настороженно. В первый момент у него даже полезла шерсть от волнения. Он стал дочиста съедать свою пищу во время кормления – чтобы не досталось врагу! А прежде то и дело оставлял корм в миске недоеденным. Кормили мы их одновременно, и кот, завершив трапезу, с интересом принюхивался к пище сотрапезника. А когда пес уходил, вставал на задние лапы и придирчиво осматривал собачью посудину, которая крепилась на специальном кронштейне. Кот быстро понял, что Тиль существо в высшей степени добропорядочное и безобидное, и стал вести себя с ним бесцеремонно. Мог даже ударить его мягкой лапкой (спасибо, что мягкой!) по носу.

* * *

Ира, продолжая работать в подопечной школе, постоянно переводила для журнала «Иностранная литература» и для разных издательств. В конце девяностых перевела замечательный роман-воспоминание Жана Руо «Поля чести» (1990) – первый роман безвестного дотоле парижского продавца газет, сразу же принесший ему признание и Гонкуровскую премию, что случается с новичками крайне редко.

Потом был перевод европейского бестселлера, романа культового французского писателя Мишеля Уэльбека «Платформа». Перевести его предложило издательство «Иностранка». Ира некоторое время колебалась, стоит ли за него браться. Даже решила посоветоваться со мной, что делала крайне редко.

А я, наоборот, всегда спешил поделиться с нею каждым новым замыслом и в процессе работы нередко зачитывал ей отдельные фразы, абзацы и даже целые страницы. Самой высшей ее оценкой было сдержанное: «Ну, ничего». Моих опубликованных работ она, как правило, не читала, потому что знала их еще до выхода в свет в моем чтении.

Посоветоваться же со мной Ира решила потому, что во Франции «Платформа», как, впрочем, и другие романы Уэльбека, вызвала скандал. Автора обвиняли в пропаганде секс-туризма, в унижении достоинства женщины и т. п. Роман изобиловал чрезвычайно откровенными сценами. Это и смущало Иру. Но я посоветовал ей руководствоваться только одним критерием: хорошая это литература или плохая? Она тоже так считала. Исходя из этого и взялась за перевод. Выход его у нас тоже стал определенным событием. Телеканал «Культура» не обошел его вниманием. У Иры брали большое интервью, к которому она серьезно готовилась. Но в эфир пошло лишь несколько фраз, касающихся секса в романе. Ира иронизировала над своей наивностью, над той серьезностью, с которой готовилась к интервью.

Вскоре ей позвонила домой незнакомая дама, которая представилась сотрудницей департамента образования Тимирязевского района. Начав разговор вполне пристойно, она перешла потом к прямым оскорблениям и ненормативной лексике. Пафос ее сводился к тому, что Ира своим переводом с французского способствует развращению российских женщин и девушек. Я присутствовал при разговоре и посоветовал Ире узнать у этой блюстительницы нравственности, каким образом ей удалось раздобыть наш домашний телефон, а потом положить трубку. Но Ира со свойственной ей терпимостью какое-то время еще продолжала разговор.

* * *

Чуть раньше Иру заинтересовал бельгиец Жан-Филипп Туссен, к тому времени уже мировая знаменитость, автор своеобразных по стилю романов «Ванная комната», «Месье», «Фотоаппарат», переведенных ею на русский язык.

Предваряя одну из публикаций, Ира так характеризовала стиль Туссена: «Литературное творчество, по Туссену, есть, подобно фотографии, заведомо обреченная попытка зафиксировать вечно ускользающее мгновение, остановить бег времени. Его романы состоят из коротких (от полутора страниц до одного слова) фрагментов, разделенных пробелами, или паузами. В этих паузах между стоп-кадрами и течет самое время, которое невозможно поймать, и пульсирует не поддающаяся фиксации жизнь».

Вот такую обреченную на неудачу попытку предпринимаю я сейчас, пытаясь воскресить атмосферу тех лет моей жизни, которые были связаны с Ирой, вернее с ее стоическим противостоянием смертельной болезни…

* * *

В 2001 году Миша окончил школу и поступил в Институт Азии и Африки при МГУ – на отделение ЦИЕЦ (Центр иудаики и еврейской цивилизации). Выбор специальности происходил при Ирином непосредственном участии. Сын интересовался историей библейских народов, и мама целеустремленно искала высшее учебное заведение, которое наилучшим образом могло бы удовлетворить интересы сына. Сначала предполагалось, что он будет поступать на истфак МГУ, но в последний момент ее заинтересовал упомянутый ЦИЕЦ, и это решило дело. Миша весь год занимался с репетиторами из МГУ и сдал вступительные экзамены блестяще. Это было большой победой и для Иры.