Читать книгу "Память Небытия"

Наутро, а точнее ближе к полудню, стоило только продрать глаза и почувствовать ломоту в каждой косточке, его погнали по утренним делам: воду набери, щепок притащи, вещи из главной телеги выгрузи. Руд не обманул, первая же стоянка пришлась на поляну возле небольшой речушки, но загнанный поручениям Гилберт обещание помыться не выполнил. Так, поплескал на лицо водичкой, на большее в перерывах между криками караванщика времени не хватило.

Продолжая тихонько ныть про себя, он краем глаза присмотрелся к прочим участникам их похода. Охранник у каравана и правда имелся – и не один, а даже парочка, совсем уж нелепая. Не уступающий хозяину каравана в пухлости Бо и тощий, словно тростинка, Лоик. Один лысый как коленка, его друг вихрастый. Первый – спокойный, даже слегка блаженный, второй – дерганый донельзя. Парочка явно не тянула на грозное войско, способное защитить караван хоть от каких-либо опасностей и невзгод. И это, с одной стороны, пугало. С другой – открывало путь к некоторым возможностям.

Имелась еще и рябая баба сомнительной наружности по кличке Лычка, настоящее ее имя Гилберт так и не вызнал. Выполняя роль кухарки (с довольно-таки паршивой стряпней) и прачки (по большей части для Руда), по совместительству она была той, с кем караванщик коротал ночи в пути, в одну из первых же стоянок ветерок донес до ушей носильщика это знание.

Погонщики, бакалейщики, мастера на все руки – компания подобралась разношерстная. Пассажиры, все как на подбор, были довольно жалкими, под стать самому Гилберту. Существование их как будто закончилось давным-давно, но, не желая мириться с этим, бледные тени, остатки людей, текли по дороге в поисках лучшей доли. Ну и немудрено: кто-то более достойный явно мог себе позволить поездку на караване рангом повыше.

Но не соврать, одна девчушка внимание Гилберта все же привлекла. Откликалась баба на имя Клара и была свежа и непристойно молода. Правда ли у мамы с папой получилось слепить что-то приличное, а может, на фоне прочих унылых рож ее личико начало радовать глаз, но неудачливый поденщик при каждом взгляде на нее ощущал тянущую тяжесть в штанах. Однако при попытке заговорить Клара задрала нос так высоко, словно он полез с разговором к правительнице каких-то там земель, не меньше. Гилберт озлобился пуще прежнего, но смолчал. Поднять бучу на середине пути, да еще ради какой-то девки? Тогда уж можно и срать начать прямо в штаны, чего мелочиться.

Так они и текли по дороге, почти три десятка человек. Рутина поглотила его, ломота в руках отошла на второй план, боль в коленях уже не отдавала с такой силой в поясницу. Справедливо рассудив, что не в его положении мордой светить, Гилберт разговоров больше ни с кем не заводил, лишь сидел в общем кругу на стоянках да делал свою работу, пусть и без особого рвения и удовольствия.

Наверное, в чужих глазах он смотрелся побитым мужиком, выглядящим гораздо старше своих лет, смурным, зато спокойным. Так что люди постепенно попривыкли, вроде как и признавая его за своего, но особым вниманием не докучая. Несколько раз Руд, хлебнув пойла за вечерним костром, бросил пару пробных, ехидных камней в его сторону. Гилберт это запомнил, но на людях лишь покивал. В конце концов караванщик махнул на него рукой, проклинать истеричную Лычку и шутить над стремительно краснеющим Лоиком ему было куда сподручнее.

Дни тянулись один за другим, жар на затылке окончательно спал, зато начали жечь мысли иного толка. По ночам он гладил подушечками пальцев мозолистые ладони и размышлял, что не за полсотни медяков он страдает. Ох, не за полсотни. Шутка ли, место в караване стоило больше, чем вся плата за его мучения. А значило это, что где-то в загашнике Руда ждет своего часа горка денежек. Мысли эти вызывали в Гилберте даже больше эмоций, чем постельные размышления о Кларе. И в течение дня, с каждым шагом приближаясь к раскинувшемуся в Столичных землях городу, он понимал: время скоро придет.

И на тебе: стоило приблизиться вплотную, оказалось, что город как бы и есть, а вроде и нет. Лето к тому времени передало свои полномочия осени, но лишь по календарю: солнце все так же нещадно жгло шею. В дороге новостями они балованы не были, а потому по прибытии челюсть Руда разочарованно отвисла: на подходах к городу развернулся настоящий караванный лагерь из таких же неудачников, как они. В Фарот никого не пускали.

Из обрывков чужой болтовни Гилберт сложил общую картину: вроде как полгорода кануло в никуда усилиями одного из седых мальчишек. Ну и ладно, случилось и случилось. В Фароте он до этого не бывал, а потому особой тоски по его жителям и местным домишкам не испытывал. Главное, что на ворота городские навесили замок. Все, кому у порога делать было нечего, либо покинули местные земли (малая часть), либо осели вокруг городских стен (большинство).

И без того паршивый груз Руда оказался не шибко кому нужен. Пассажиры тоже очутились на распутье – нести свои пожитки было некуда. В первый же вечер, немного покричав, порешили: караван встанет на лугу возле города. Все, кто остается, платят по несколько медяков в день за постой, пока ситуация не прояснится. Руд заикнулся о том, чтобы затребовать больше, но тогда перепалка едва не переросла в бунт.

Куковали так пару дней, Гилберт бродил по окрестностям, шурша пустыми карманами. Заработанные медяки Руд так и не выдал, наобещав заплатить чуть позже, еще и с надбавкой в пару монет, за дни простоя. Из его рассуждений Гилберт понял, что караванщик надеется на скорое открытие ворот, планирует продать скопленное, закупить новое, набрать людей и двигаться дальше. В том, что носильщик отправится с ним, Руд как будто и не сомневался и поэтому жал деньги, явно опасаясь, что новый работник сопьется в каком-нибудь кабаке, сродни предыдущему. Гилберт же свою судьбу связывать с погрузкой чужого добра не собирался, ведь он знал, что после открытия ворот в городе будет легко затеряться. Но Руда он пока решил не разочаровывать. Меньше знаешь – крепче спишь. А крепко спать хорошо, особенно если где-то рядом лежит набитый кошель.

И в тот же день все закрутилось. Народ зашелестел: ворота приоткрыли, но не для просто люда, а чтобы впустить столичную карету. Болтали, что Вильгельм прислал наконец одного из столичных хлыщей, высокородные разопьют винца и все порешат, ждать осталось недолго, скоро заживем как жили. Пальцы прикладывались ко лбам, улыбки расплывались на лицах. В противовес трактирным историям проповедники так и несли в народ темные предзнаменования, стоя на своих помостах, понося владыку и столичные нравы. К их завываниям Гилберт не прислушался. Он понял – вот оно, настал тот самый момент.

В лагерь он принес благие вести, приправив их подслушанными тут и там подробностями, по-умному рассудив: где радость, там и празднование. И не прогадал: народ воспрянул духом, за ужином откупорили больше бутылок со смердящим пойлом, чем дозволялось на протяжении всего пути. Гилберт же, проявив недюжинную выдержку, лишь пару раз облизнул протянутое горлышко, даже глотка не наберется. Ладно, десятка глотков.

Чуть позже, лежа в своей телеге, он смотрел в звездное небо, поглаживал припрятанный за пазухой инструмент и вслушивался, как затихают последние очаги веселья. Выждав еще часок для верности, приподнялся на локтях, размял шею и шмыгнул в темноту. Путешествие без гроша за душой имело свои преимущества: собираться ему вновь не пришлось.

Тени припорошенных дорожной пылью телег образовали своеобразный коридор, по которому он тихонько, крадучись, поплыл в нужную сторону. Темноту разрывали редкие звуки, по большей части приятные уху: шелест травы да очаги раскатистого храпа. То было царство пьяного сна, в котором он готовился стать королем.

Был ли на свете хоть один правитель, который чуть в штаны не наложил, услышав хруст ветки? Если нет, то Гилберт едва не стал первым. Когда тревожный громкий звук разорвал тишину, он дернулся, метнулся влево, уткнулся в колючий куст, шагнул вправо и врезался во что-то мягкое, пахнущее потом и чем-то сладким, по-странному притягательным. Отшатнувшись назад, в белеющем в темноте пятне он распознал Клару: распахнув глаза, девка теребила пуговицу на ночнушке.

Внезапное столкновение выбило из обоих дух, но, шумно втянув ноздрями воздух, он словно в киселе завяз, наблюдая, как открывается рот у бабы. Шла ли она от отхожей ямы или делила койку с кем-то из каравана? Как знать. И непонятно, собиралась ли она крик поднять или только прошипеть: «Какого он тут шляется по ночам?»

Гилберт не мог позволить случиться ничему из этого. Или мог? Слова девки в любом случае были бы пронизаны ядом, который мог отравить его, подставить под удар, свести в земельку. Казалось, что это не его, а чужая рука выдернула из-за пояса инструмент. Мелкий кузнечный молоток, стянутый из пожиток накануне, соприкоснулся с бледным виском, под удивленный хрип на руку брызнуло теплое. Ну было и было, правда? Правда же?

Вроде как он ударил еще разок, чтобы уж точно. Уже по лежащему телу, прежде чем затащить его поглубже в кусты. Отстраненно прикинул, что девка стала ни на что негодна: в ночнушке даже карманов нет, а ценность Клары как бабы упала в разы. Жалко. Тело отреагировало вопреки мыслям, в штанах он вновь ощутил противоестественную тяжесть.

Зрение тогда словно сузилось, в и без того темной ночи он видел лишь блеск серебра, маячащий где-то в конце этого разрушительного путешествия. Новый бросок сквозь тени – и раскатистый храп Руда стал близок как никогда. Стоило поспешить.

Начальник коротал ночи в своей добротной крытой телеге с арочным потолком. В темноте это сооружение на колесах и правда выглядело как столп каравана, боевая единица настоящего торгаша, к которой сбегаются взрослые и дети со всей округи, как только будет откинут борт. Но Гилберт знал, что при свете дня зрелище не столь радужное: количество прорех в потертых досках могло посоперничать лишь с объемами грязи, которая налипла на борта и колеса. Сейчас через дыры в дереве доносились звуки, которые издает спящий мертвецким сном человек. Пусть так и останется.

Поудобнее перехватив инструмент внезапно вспотевшей ладонью, Гилберт потянул на себя узкую дверцу в торце. Испуганно прикрыл веки, ожидая услышать скрип, но створка приоткрылась без сучка и задоринки – видимо, Руд как следует смазал петли алкогольным парами. В лицо ударил спертый воздух напополам с чем-то кислым, похожим на блевотину. Будь лучший носильщик всего каравана в подпитии, он бы и сам мог оставить содержимое желудка прямо на пороге, настолько сильно внутри воняло. Вместо этого, сглотнув, он вытер рот рукавом. А затем влез внутрь.

Лычка, к счастью, налакалась похлеще своего хозяина и до его койки доползти не смогла. Руд валялся внутри в одиночестве, разметавшись по дощатому полу, насколько позволяло пространство и нагромождение тюков. Не дав обилию товаров сбить себя с толку, Гилберт на цыпочках скользнул внутрь, задержав дыхание и пригибая колени: высота телеги не давала выпрямиться в полный рост. А как тут перемещается в обычное время Руд, не оцарапав пузо и не растеряв по пути все пуговицы с куртки, – оставалось загадкой.

Пуговицы эти в тот момент медленно приподнимаясь и опускались в такт дыханию караванщика. А еще едва заметно поблескивали: в щели под потолком проникало достаточно лунного света, чтобы он мог осмотреться. Впоследствии Гилберт прикинул, что провел внутри от силы несколько минут, однако в тот момент казалось, что прошли бессчетные часы. То, что толстяк хранит денежки при себе, было ясно как день. Оставалось только протянуть руку и взять. Да и пути назад уже не было. Но поначалу ничего кроме пары заноз он к рукам не прибрал. Покопался тут, заглянул сюда, не желая признать очевидное: подобные ребята хранят добро на теле или как можно ближе к нему.

Стоило этой мыслишке сформироваться в голове, как тут же пальцы нащупали искомое: полированную доску среди щербатых собратьев. Пухлая рука, неоднократно эту половицу вынимающая, безвольно лежала совсем рядом, будто перед сном караванщик ласкал свои сокровища сквозь пол. Гилберт с замиранием с сердца отвел чужую лапу в сторону и, ломая ногти, вцепился в дощатый настил. Содержимое вбитого в днище ящика было заботливо упаковано в холщовый мешочек и потому не блестело, нет. Но для бывшего носильщика оно сияло ярче солнца.

Как засияли где-то на границе лагеря факелы. Сначала один, потом другой. Тихий, едва различимый ропот внезапно начал нарастать, но все внимание Гилберта было обращено к собственной находке. Вцепившись в нее руками и чувствуя, как на лбу проступает холодный пот, он успел подумать, что девка-то, видать, не из отхожего места шла. Отхожее место у нее было между ног.

Оцепенение спало, содержимое ящика упокоилось в кармане, храпящий хозяин каравана на это никак не отреагировал, как и на нарастающий в лагере шум. На прощание, руководствуясь каким-то безумным озорством и ощущая безнаказанность, Гилберт сорвал фальшивое серебро с пухлого живота. Ну а что? Пуговица и так-то держалась на паре ниток. Сунув трофей в карман, он рванулся к выходу. А дальше была лишь темнота.

Пару раз она отступила. На достаточное время, чтобы осознать, как сильно болит лицо. Тот, кто его упокоил на выходе, кулак явно не придержал. Вся физиономия пылала болью, как и остальное тело, поэтому Гилберт то вываливался обратно в Мир, то вновь погружался в агонию. Чувствовал голоса вокруг, как его волокут куда-то. Ощущал, один за другим, болезненные тычки. Машинально попытался запихнуть награбленное поглубже в штаны, тут же осознал, что монеток при нем больше нет. Забрали. Сволочи, гады.

Затем его вновь избили, бросили куда-то, но куда, он не видел. Все равно кругом была лишь тьма. Иногда где-то на границе слуха журчали чужие голоса, в забитые кровавыми потеками ноздри проникала затхлая вонь. Да уж. Из всех развилок в тот раз ему явно досталась не лучшая. Быть может, заканчивающаяся могилой.

Сколько он провалялся в забытье – Гилберт не помнил. Очнулся лишь тогда, когда его грубо подняли на ноги, окатили водой и вывели на свет. Отплевываясь, ощущая боль каждым кусочком своего тела и щурясь от бьющего в глаза солнечного света, он замер на подгибающихся ногах. Получилось не с первого раза. Гилберт повалился на колено, но тут же был поднят обратно и получил такой тычок, что ноги сразу окрепли. Локтями он почувствовал стоящих по бокам от него, таких же несчастных, подумал, что его вздернут в компании. Или не вздернут? Странный звон ударил по ушам; продрав глаза, он наконец разглядел снующих туда-сюда солдат. Мечи вокруг точились, доспехи звенели, стоял гомон и гогот десятков глоток. Ошалело покрутив головой, он уткнулся взглядом в могучую грудь, боязливо поднял глаза. Еще не соображая до конца, что случилось и где он находится, надломившимся голосом пролепетал:

– Что… Что такое тут? Где я?

Стоящий перед ним солдат, без сомнений, тот самый, что отвесил ему такое количество болезненных ударов, нахмурил брови. Наклонился вперед, словно опускаясь до нужного уровня тупости. В лицо Гилберту пахнуло луком, а затем вояка молвил:

– Где-где? Ты на войне, парень.

Глава 2. Три кружки

– Здравствуйте, здравствуйте! Ждал вас! Давно не виделись!

Эдвин поморщился и, скосив глаза, увидел на лице Ани такую же гримасу. Лицо Баси не выражало ничего, но к этому он уже привык. С этим дельцем стоило разобраться побыстрее.

– Да-да, и вам доброго дня. Все готово?

Торгаш кивнул, суетливо метнулся вдоль стойки в одну сторону, затем в другую, придерживая сумку левой рукой и активно орудуя правой. Насчет «давно не виделись» он слукавил, ведь виделись они всего несколько дней назад ровно на этом самом месте. Наблюдая за его телодвижениями, Эдвин ощутил тоску напополам с нетерпением. Почти все готово, а значит, скоро он вновь будет спать на голой земле. Приятного мало, но ожидание убивало сильнее. Ожидание начала пути, а не конца. Он знал, что, когда их группа покинет город, он будет мечтать, чтобы время текло помедленнее.

Сборами они занимались на пару с Ани. Эдвин – по своей инициативе, сидеть без дела не хотелось. Бывшая торговка же вцепилась в возможность поторговаться, а не торговать, так ему, во всяком случае, представлялось.

Парацельс от походов по городу был освобожден якобы в силу возраста, а на деле из-за того, что у него под боком оказалась одна из крупнейших библиотек на континенте и никто не пожелал встать между пожилым целителем и его тягой к знаниям. Сэт и Лира от походов по магазинам освободили себя сами, сославшись на занятость.

Басю отправили с ними в качестве провожатого, хорошо знающего город, но Эдвин не сомневался: по большей части он выполняет роль охранника. По Аргенту они бродили следом за Ани, которая находила нужные места, руководствуясь каким-то внутренним чутьем, не иначе. Здоровенный истукан за это время сказал едва ли пару слов, голос его был под стать внешности: низкий, гудящий, заставляющий вздрагивать от неожиданности каждый раз, когда серый плащ открывал рот. Лорек, его собрат по профессии, остался вместе с Лирой, все так же неотрывно следуя за паломницей.

Вдоволь насладиться городом, который его настолько впечатлил в первые часы, у Эдвина так и не вышло. И, похоже, уже не выйдет. Они потратили кучу времени на всевозможную болтовню, объяснения и уточнения, а также на высокопарные обещания, но итог у всего этого был один: скоро им придется двигаться дальше. Так разумно рассудил Лис: какие бы проблемы и беды ни ожидали их в будущем, сидеть в самом населенном городе Симфареи и трястись от страха – толку чуть. Особенно если учесть, что по нему в этот самый момент шныряли те, кого им стоило опасаться сильнее, чем предстоящей дороги. Поэтому присутствие маячившего за спиной Баси было вполне оправдано.

На бегство из Вествуда у них были считаные часы. В этот раз дорога предстояла куда более дальняя, и подготовиться, даже с учетом всех опасений, все равно стоило. Большую часть времени, проведенного в Аргенте, они потратили на хождение по лавкам, докупая все, что могло пригодиться в пути. При этом, по мнению Эдвина, на это ушло какое-то несуразное количество времени: там, где можно было разделаться за десяток минут, они тратили час. А все потому, что Ани с упрямством осла и упорством вола сбривала с любой названной им суммы минимум пару серебряных монет (а лучше – больше). И это несмотря на то, что все расходы покрывались Лирой, – похудевший с момента выхода из Вествуда кошель Ани на сей раз был неприкосновенен. Наряду с этим юноша все равно считал цены безумными: в этом городе за одну сделку передавали из рук в руки суммы, которые он когда-то мог скопить только за несколько недель усердного труда.

В первые разы Эдвин пробовал вклиниться в противостояние бывшей торговки с торговцами нынешними, но с тем же успехом можно пытаться остановить телегу руками. В конце концов он сдался, присоединившись к Басе, который просто созерцал происходящее, скрестив руки на груди. На серого плаща также легло бремя транспортировки всего приобретенного, обычно к концу дня он был обвешан тюками и мешками до такой степени, что даже звук тяжелых шагов был едва слышен. Убедившись в способностях Ани, Эдвин закрыл рот и ныл уже тихонечко, про себя.

Очередным штрихом, тем самым, что привел их в эту лавку, должна была стать одежда. Та, в которой они покинули Вествуд, включая подарки Ани, успела изрядно поистрепаться. В былые времена он бы просто заштопал все дыры, в том числе арбалетную прореху на бедре, вытряхнул бы прочь пыль, въевшуюся в ткань после долгой дороги и инцидента в башне. Но в столице проблемы решались иначе – властно поведя рукой, Лира отправила их снять мерки, отчего глаза Ани тут же загорелись.

Сэт расставаться со своим одеянием наотрез отказался, мерки с Парацельса торговка сняла сама, на глаз. А после, уже в городе, коршуном атаковала суетящегося перед ними портного, заставляя его ворошить рулоны тканей, один за другим, перебирать пуговицы и ленточки, назначение которых было для Эдвина загадкой. В глазах торгаша мелькало раздражение, постепенно сменявшееся восхищением; к концу он уже не спорил, а восторженно уточнял: «Не желает ли дама добавить еще что-нибудь?» Эдвин за это время успел изучить каждую трещинку в половицах и облегченно выдохнул, когда с него сняли все иголки и выпустили обратно на свет – с наказанием вернуться через несколько дней. За срочность в качестве задатка на прилавке осталось столько монет, что глаза его заслезились. И это при том, что торговке удалось скостить значительную часть запрашиваемой суммы.

Пока он упражнялся в воспоминаниях, стопка на стойке прекратила расти, была тщательно отсмотрена, изучена и ощупана. Все замерли. Торгаш смотрел на Ани с толикой благоговения, Эдвин косился в ее сторону с опаской. Наконец девушка благосклонно кивнула.

– Хорошо. Просто здорово. Я бы даже сказала – отлично. Бася, будь так добр…

Портной и Эдвин почти синхронно выдохнули. Здоровяк запустил руку под плащ, прогудел:

– Сколько?

– Три золотых… – Голос торгаша сбился до лепета.

Вздох Эдвина прекратился в хрип, он закашлялся. Ани уставилась на него своими темно-карими глазами, но промолчала. Бася без лишних слов вытянул на свет кожаный кошель, развязал тесемки, по одной отсчитал на стойку три монетки.

– Сдачи не надо, – сказал серый плащ, тем самым вогнав владельца лавки в небольшой ступор. После чего одной рукой подхватил все покупки и замер у двери, ожидая, когда Эдвин и Ани первыми выйдут за порог.

Юноша взялся за ручку и толкнул дверь. Лицо его окатило жаром, лето все никак не желало передавать бразды правления осени. Ноздри тут же забились от кучи запахов; если Эдвин был сейчас не в центре столицы, то в ее носу – точно. Аргент умудрялся одновременно благоухать и вонять. По ушам ударили звуки, издаваемые сотнями ртов. Он придержал створку, давая проход спутникам, и, шагнув на улицу, Ани салютовала ему от виска, Бася сдержанно кивнул. Эдвин задрал голову, в очередной раз поражаясь высоте местных зданий. Улочки торгового квартала можно было назвать «улочками» лишь по привычке; даже здесь, на задворках, меж домов могли спокойно разминуться две телеги. Дома высились над головой, и даже самые небольшие, до трех этажей, за счет высоты потолков казались огромными.

Почесав затылок, он уточнил:

– В библиотеку?

Ани развернулась и прищурила один глаз.

– Зачем? И что там делать? Честно сказать, мы еще успеем выслушать все наставления паломницы. Без обид, – она стрельнула глазами в Басю, тот никак не отреагировал, – а пока предлагаю отдохнуть. День только начался.

– Отдохнуть…

Это слово хотелось подержать на языке, распробовать как следует. По ощущениям, он давно не занимался ничем, что можно было бы назвать отдыхом. Эдвин стер капли пота со лба, провел рукой по ежику на макушке. По его собственной просьбе (и настоянию паломницы), голову наконец обрили нормально, а не так, словно сумасшедший решил заточить о юношу грабли.

Итог все равно оказался неутешительным: если в пути он мог видеть свое отражение лишь в совсем мизерных и искаженных формах, то в Аргенте стало окончательно ясно – седина разрослась по голове куда сильнее, чем казалось поначалу. Потоки бледных волос растеклись по всей голове, уже всерьез конкурируя с его обычной темной шевелюрой. Такими темпами даже короткий ежик будет выдавать его, что называется, «с головой». Парацельс выразил надежду, что Эдвин сможет сойти за любого из полукровных северян, щеголяющих не светлыми глазами и волосами, а чем-то одним из этого. Но приятного все равно было мало, и он с нетерпением ждал, когда жара хоть немного спадет: вновь нацепить чепец в нынешних условиях было бы невыносимо.

«Что ты можешь знать о безысходности?»

Эдвин даже не дернулся, пусть для этого и пришлось собрать волю в кулак. Шепот, затаившийся было, недолго баловал его своим отсутствием и вернулся, будучи куда более пространным и едким. Где бы Годвин ни находился, в целости или нет, отголосок его сознания явно давал понять: ничего хорошего изначальных на той стороне не ждало. Во всяком случае в той форме, на которую себя обрек главный из них.

Ани истолковала его замешательство иначе.

– Ты еще здесь? Эй, не кажется, что долгое путешествие с Лисом на тебя дурно влияет? Скоро тоже будешь хмуриться на всех исподлобья, хрипеть о том, как погана жизнь, и все такое?

– Мне кажется, дурно влияют на меня другие вещи.

– Тоже верно. – Ани помрачнела, но тут же хмыкнула. – Но тем важнее развеяться, пока есть возможность. Уважаемый сопроводитель по городу, – она повернулась к Басе, – не соизволите ли отвести нас в место, где мы сможем укрыться от полуденного солнца? Мои полномочия закончились после того, как были совершены все покупки.

Плащ и бровью не повел. Эдвин так и не разобрался: может, в ордене с корнем выкорчевывали чувство юмора и какие-либо эмоции, а может, их спутнику и правда было наплевать на все, кроме узкого круга обязанностей. В ответ на иронический выпад торговки Бася размеренно молвил:

– Пошли.

После чего развернулся и двинулся в сторону, противоположную той, откуда они пришли. На каждый его шаг Эдвин делал своих полтора, а Ани – два, они суетливо поспешили следом. В таком темпе вести болтовню было не с руки, но, к счастью, не прошло и пары минут, как Бася затормозил у деревянного крыльца и сделал приглашающий жест ладонью.

Эдвин справедливо заподозрил, что плащ особо не мучился с выбором, а просто отвел их в ближайшее место. Весь этот процесс, должно быть, выглядел для него как сопровождение пары детишек, которых ему навязали без возможности отказаться. И это несмотря на то, что, если отбросить могучий вид, на лицо Бася навряд ли был сильно старше самого Эдвина и едва подобрался к тридцати годам.

– Крыльцо, определенно мы сядем на крыльцо. – Глаза Ани загорелись.

Эдвин сдержался, но ее энтузиазм разделял. Все трактиры, в которых он успел побывать или увидеть со стороны, во многом напоминали забегаловку его родной деревни, отличаясь по большей части размерами. Тянущиеся вдоль стены деревянные стойки, забитое столиками пространство, камин и пышущая жаром кухонька в углу. Порой – лестница на второй этаж. Питейное царство начиналось сразу за порогом и ни шагом раньше. В столице все было иначе, город отстаивал свой главенствующий статус.

В месте, к которому их привел Бася, часть заведения была вынесена прямо на деревянное крыльцо, достаточно широкое, чтобы без проблем разместить тройку лошадей. Но все пространство было занято двумя широкими столами (по обе стороны от лесенки), вдоль которых тянулись длинные скамьи. Вход был утоплен в здание, скамейки пустовали и терялись в тени, от полуденного солнца их защищала выступающая кровля второго этажа.

Они прошествовали по ступеням, под Басей доски жалобно скрипнули. Мужчина возложил тюки на одну из скамеек, Эдвин расположился с другого конца так, чтобы видеть улицу, Ани уселась по левую руку, подперев собой стопку покупок. Серый плащ, не споря, устроился напротив – темный силуэт на фоне искрящихся на солнце домов.

Эдвин моргнул в замешательстве, всю свою жизнь за кружкой чего угодно он прогуливался до стойки и обратно. Ответом ему был скрип входной створки – оглянувшись через плечо, он увидел, что здесь роль владельца выполняет дама дородного, прямо сказать, телосложения. Ее мощные загорелые руки лучше любых слов могли рассказать о сотнях и тысячах наполненных емкостей, переправленных от бочки до пересохших ртов. Пробурчав что-то похожее на приветствие, она уставилась на них пустым взглядом и замерла в ожидании.

– Эль. Светлый. – В своем заказе Бася был столь же лаконичен, как и во всем остальном.

Эдвин пожал плечами.

– То же самое…

Еще раньше Ани открыла рот, без сомнений, намереваясь запросить некую высокородную ерунду, например охлажденный напиток, сваренный из известных-только-большим-шишкам горных трав. Несмотря на заверения, что ее жизнь в верхнем городе Вествуда закончилась после смерти отца, в столице заложенные с детства повадки проявились сполна: Эдвин уверился, что при желании Ани могла заткнуть своим гонором и обитателей самых высоких этажей.

Это одновременно отпугивало и привлекало. Он чувствовал разделяющую их пропасть, ставшую еще шире после озвученных Лирой предзнаменований. Но побороть свой интерес не мог. Все в ней, от огонька в темно-карих глазах до небрежного почесывания загорелого затылка, заставляло желудок делать настоящее сальто, порой в совсем не подходящие для этого моменты. Как сейчас, например.

Ани, не ведая о его мыслях, поперхнулась заготовленными словами. С укором оглядела обоих мужчин за столом, почти сочувственно вздохнула. Но правила игры все же приняла.

– Мне тоже.

– Эль. Три кружки. Светлые.

Без лишних вопросов женщина удалилась исполнять заказ. Ани закинула ногу на ногу.

– Ребята, в вас никогда не было жажды новых впечатлений? Кружку напитка, именуемого «эль», можно заказать в любом трактире, от южного края континента до северного. А мы, кто бы мог подумать, в столице. В столице! Наконец-то. М?

Эдвин решил оставить очевидно риторический вопрос без ответа. Бася же сдвинул брови, словно выпад торговки и правда заставил его пошевелить извилинами. Оперся локтями на стол.

– Можно. Но во многих местах тебе его наберут из отхожего места. Пиво пиву – рознь.

Быть может, чувство юмора в ордене и не выкорчевывали. Торговка и Эдвин переглянулись. Плащ вновь замер, будто не произнес только что самую длинную фразу за все время, приуроченную к разливу содержимого ночного горшка. Ани заглотила крючок:

– А ты… Много где был? Я хочу сказать… – Она неуверенно покрутила пальцем в воздухе. – Паломничества и все такое – это ведь много походов… В паломничества? А значит, много новых мест?

Вновь несколько секунд на раздумье. Эдвин понял, что Бася ни капли не глуп, впрочем, в обратном сомнений и не было. Пожалуй, он был даже слишком умен, взвешивая каждое слово, которое могло выпорхнуть из его рта.

– Достаточно. Особенно в былые годы. В последнее время – не так часто.

– Почему?

– Лира нужна в столице.

Имя паломницы было отчеканено таким образом, чтобы сомнений не осталось: куда двинется она, туда и Бася. Эдвин подметил оттенок печали в его словах, но причин распознать не смог. С другой стороны, у каждого из них было достаточно поводов для грусти в последнее время.

Почему «Лира нужна в столице», вопросов не возникло. Ждала, пока к ней в руки попадет блестящая безделушка, украденная в далеких землях. Вот только донес ее не опытный, закаленный войной ветеран, а юный дурак, оказавшийся не в то время и не в том месте. И все пошло прахом.