Читать книгу "Память Небытия"

– И как выглядит паломничество? – Ани явно была намерена вытянуть из разговорившегося плаща побольше информации. – Намечаете какую-нибудь интересную штуковину, оставшуюся со времен Го… С древних времен… И скачете к ней на лошадях?

Три кружки со стуком соприкоснулись со столешницей, капли напитка потекли по стенкам. Бася ссыпал в руку трактирщицы горстку медяков, она, все так же молча, удалилась. Пригубил пенную шапку, проглотил, облизнул губы.

– Это поверхностное суждение. Человека, не знакомого с орденом. Большинство известных Миру святынь были обнаружены многие десятилетия назад. Десятки из них – уничтожены временем и чужими руками, сотни – всего лишь подделки. Подделки, которые мы не раскрываем, чтобы самолюбие отдельных жадных душ тешилось сполна.

Эдвин тоже пригубил прохладный эль и весь обратился в слух.

– Те немногие вещицы, которые и правда когда-то застали эпоху изначальных, – все они существуют под пристальным взором ордена. Не все из них таят секреты, подобные тому, который открылся нам совсем недавно. – Бася задержал взгляд на Эдвине. – Но если подобное произойдет… Уже произошло. Мы готовы. Были и будем.

Он ощутил холодок. Шел ли он от упрятанной в карман безделушки или нет, сказать было сложно. Сэт настоял, чтобы медальон и впредь покоился у него за пазухой, дабы не нарушать уже установленный порядок.

«Ты пронес ее сквозь кошмар, и вот мы здесь. Оставь его в покое, и, будь уверен, сразу произойдет какое-то дерьмо».

Несмотря на то, как неприятно безделушка оттягивала карман, Эдвин был склонен согласиться. С проклятой вещицей он почти сросся. Оставалось еще и смириться. Насчет этого пока были большие сомнения.

– Я должен поблагодарить тебя.

Бася уже успел осушить половину кружки, но слова явно шли от сердца, а не от языка. Эдвин подавился вторым глотком.

– За что?

– Последние месяцы прошли под знаменем ожидания. В моем случае это было ожидание того, чего я желаю меньше всего.

Эдвин сглотнул, Ани озвучила очевидное:

– Пока вы ждали прибытия Сэта, чтобы отправиться в путь, ты знал, что план Лиры погубит ее?

– Да.

Воцарилась тишина, юноша спрятал лицо в кружке. Взгляд Ани потух, напускной энтузиазм ушел. Прозвучавших в библиотеке истин она паломнице так и не простила. Бася размеренно продолжил:

– Я не могу пойти против чужой воли и воли ордена. Но твое прибытие порушило старые планы и возвело новые. Пусть мои с Лирой дороги из-за этого расходятся, я сделаю все, чтобы исполнить ее волю. И брошу на это все силы, зная, что ей ничего не угрожает.

– О чем идет речь? Дороги расходятся? – Прежде чем вопрос прозвучал, Эдвин догадался и сам.

– Когда время придет – я отправлюсь с вами.

Сказав это, Бася вновь отпил прохладный напиток и замолчал, будто его слова были чем-то само собой разумеющимся. Ани нервно дернулась.

– С нами? С нами на север? Зачем? И какой в этом толк? Я уверена, Сэт…

– Старый лис, скорее всего, противится этому прямо сейчас. Лира обещала обсудить это с ним и с целителем Гаазом сегодня утром. Но, как бы то ни было, он достаточно мудр, чтобы в конце концов понять необходимость подобного решения.

– А поподробнее?

– Это долгий путь.

– Об этом мы и так знаем. – Ани скрестила руки на груди.

Эдвин подумал, что он-то как раз слабо представляет, какое количество дорог им придется пройти. Судя по общему настроению – немало. Даже путь до столицы получился вымученным и долгим, по ощущениям. Что уж говорить о предстоящем броске к северному краю континента. Бася тем временем спокойно ответил:

– На этом пути вам понадобится защита и поддержка.

– Но Сэт…

– Лис искусен, но ему будет чем заняться, помимо того, чтобы охранять каждого из вас. «Защита и поддержка» – это девиз каждого серого плаща. Поэтому я иду с вами. Кроме того, у ордена налажены дипломатические отношения по всему континенту. Это пригодится, во всяком случае до тех пор, пока мы не окажемся совсем уж далеко от Столичных и прилегающих земель.

– Ты уже знаешь, каким путем мы двинемся?

– Предполагаю. Но лучше это обсудить в присутствии всех остальных.

Одной тайной меньше. Даже двумя. Понятно, почему в некоторых словах плаща сквозила такая тоска: предстоящая вынужденная разлука с паломницей подтачивала его изнутри. Однако противиться приказам и долгу Бася не мог. И не хотел. Также стало понятно, почему его отправили с ними в город. Не просто в качестве проводника и охраны. Своеобразная подготовка к новой роли и новым условиям. Как для него, так и для Эдвина с Ани.

Торговка так и сидела – скрестив руки на груди, но напряжение из позы выветрилось быстрее, чем исчезал эль из Басиной кружки. Она с самого начала ревностно относилась ко всему, что могло повлиять на успех их вынужденного путешествия. Впрочем, тут и дураку было ясно: серый плащ и правда может быть полезен. И ему тоже пришлось идти на жертвы.

Разве что их вновь разросшаяся группа будет привлекать еще больше внимания, но иначе было никак. Иллюзорный зуд в бедре не давал Эдвину забыть: помимо бродящего по городу, выпрыгнувшего с верхнего этажа башни убийцы, по их следу шла Далия. С каждым днем фора шла на убыль, а расстояние между ними и решительной воительницей с востока только сокращалось.

Ани, либо не желая проявить должный такт, либо не в силах совладать с любопытством, все же уточнила:

– Но вроде как по долгу службы в ордене вы неразрывны с Лирой. Путешествие выйдет долгим, это верно. Что будет с ней, пока ты в отъезде?

– Лорек справится. И еще…

Кто-то мог бы подумать, что голос Баси сорвался под напором нахлынувшей тоски. Однако спустя мгновение Эдвин понял, что нет, плащ выдержал паузу намеренно, придавая веса тому, что хотел сказать.

– И еще вы должны знать: нет ничего важнее этого похода. Лира это понимает, поэтому отправляет меня с вами. Я это понимаю, поэтому повинуюсь приказу. И ты, Эдвин, – он встретился с юношей взглядом, – тоже это понимаешь. И поэтому согласился исполнить свой долг.

– Я бы поспорила со словом «свой»… – но заканчивать фразу Ани не стала.

Повисло молчание, нарушаемое лишь стуком кружек. Эдвин сделал последний глоток. Понимая, что скоро придется двинуться в путь – во всех смыслах, высказал мучивший его вопрос:

– Ты опасался за жизнь Лиры. Нет, не так. Ты знал, что если она примет бремя ношения медальона на себя, то погибнет. Там, в библиотеке, она обрисовала все иначе. Скажи мне теперь, оплот защиты и поддержки: ты веришь в ее слова о том, что мы с Сэтом сможем выбраться? Если сильно постараемся?

Бася убрал локти со стола, проигнорировав воинственные нотки в голосе юноши. Слизнул капли пойла с верхней губы. Будь проклят этот орден и его представитель, берущий столь длинные паузы в диалоге. Момент растянулся для Эдвина в вечность. Он со страхом осознал, что серый плащ явно не из тех, кто обманывает. А ответ, который у него заготовлен, присутствующим явно не понравится. Но здоровяк сказал только:

– У тебя есть все возможности удивить меня.

Должно быть где-то там далеко шепот взорвался безумным хохотом, но до ушей Эдвина издевательский смех не дошел. Скупо кивнув, он оперся на стол, поднялся со скамьи.

– Умою лицо и двинемся в обратный путь. Нужно будет многое обсудить. Как минимум, предстоящую дорогу.

Ани посмотрела на него с тревогой, но Бася просто кивнул. Эдвин быстрым шагом преодолел крыльцо, нырнул в прохладу помещения: благодаря навесу комната не успела нагреться. Внутри был занят всего один стол, кучка парней заливались пивом с самого утра, забившись в уголок. Трактирщица за стойкой даже не подняла головы, юноша пересек главный зал, свернул в узкий коридорчик, ведущий, скорее всего, на задний двор.

Как и ожидалось, в небольшой нише упокоился побитый жизнью рукомойник. Без каких-либо столичных изысков, местный архитектурный гений обошел это здание стороной, воду внутрь заливали по старинке, из бочки. Сделав пару движений ладонью, Эдвин смочил влагой затылок. После чего оперся лбом в стену, тупо глядя на шершавые доски перед собой.

Сердце бешено колотилось в груди с тех самых пор, как он встал со скамьи. Внезапно ему показалось, что из коридора выкачали весь воздух, голову повело в сторону, Эдвин сипло вздохнул. По груди под рубашкой потекли капли; он не мог понять, вода это или пот. Пространство вокруг стало тягучим, вязким, каждая попытка вдохнуть лишь усиливала панику. Он понял, что руки дрожат, а виски словно сдавило тисками.

И вдруг – будто натянутая струна лопнула. Сердце всё ещё билось часто, но уже не вырывалось из груди. Воздух стал проходить глубже, легче. Мир больше не плыл перед глазами, а руки, дрожащие мгновение назад, теперь казались просто слабыми, как после долгой работы. Тепло и холод сменяли друг друга, оставляя после себя странную опустошённость. Окружавший его вязкий кошмар не исчез окончательно, но отступил в тень, как хищник, затаившийся в темноте. Осталось только тяжёлое дыхание, усталость и чувство, словно тебя выбросило к берегу после долгих попыток не уйти ко дну.

Можно сколько угодно храбриться в присутствии других. Ощущать за спиной Старого лиса, смотреть в мудрые глаза доктора, любоваться ужимками торговки. Обладать поддержкой древнего ордена и опираться на плечо здоровяка в сером плаще. Готовиться, собираться, обсуждать и принимать решения.

И все же сейчас, наедине с собой, глядя на грубую поверхность стены, Эдвин прекрасно понимал: он не готов к смерти. Но точно так же он знал: где-то далеко, в одном из лесов, шумит дерево, из которого сделают его гроб.

Глава 3. Пристанище для больных

Холодный пот стекал по вискам, а от боли хотелось выть. Впрочем, в сравнении с пережитым это и болью-то было стыдно назвать. Скорее назойливый, подтачивающий изнутри зуд. Шуршащий где-то в горле, отдающий в нос и в голову, сдавливающий виски. В груди хрипло клокотало, из ноздрей текло. Да, прогуливаться в ночи по развалинам Фарота было плохой идеей.

К счастью, все страдания бренного тела уходили на второй план, пока кровоточили рубцы на душе. Райя прекрасно знала, что они не закроются: не в ближайшее время и, быть может, никогда. Комната, отведенная ей в доме Фрея, расплывалась, гардины на окне были зашторены, узкий лучик закатного света терялся в ворсе ковра. Все вокруг было серым, безжизненным.

Она почти приросла к кособокому креслу, сиротливо стоящему в уголке. Развернула его так, чтобы видеть входную дверь. Села на мягкую подушку и не нашла в себе сил встать. То было почти сразу после возвращения из замка. Потом – не было ничего.

Конечно же, иногда в связи с телесными капризами приходилось выбираться из своего логова. Но стоило опорожнить организм и насытить его новой порцией питательной массы (из-за забитого носа вкус все равно почти не чувствовался), как она возвращалась в свою обитель, прямо к зашторенному окну и закрытой двери напротив.

Почему Райя смотрела на нее? Опасаясь вторжения тех, кто желал зла ее стране и близким? Отнюдь. Навряд ли им была интересна опростоволосившаяся высокородная, потерявшая на своем пути все. Или почти все. Остались только приказы, которые она не смогла и не могла выполнить.

На появление кого-то дружественного надеяться не приходилось. Коска стучался поначалу, желая выведать как можно больше. Уточнить. Подсказать. Но бравый капитан оказался в том же положении, что и она: в изоляции, с грузом на душе. И без возможности все исправить. Они оба подвели тех, с кем отправились в дорогу. Последние пару дней Райя видела его только за обеденным столом.

Фрея она не видела даже там. В доме не было трактирной стойки, столь привычной лысому здоровяку, а потому домой он приходил засветло, пару раз разорвав вуаль ее сна стуком дверей и тяжелой нетвердой поступью. Одинокая хрустальная рюмка, служившая почти символом «Кошачьего двора», сменилась посудой куда менее изысканной. Зато наполненной до краев, что для бывшего трактирщица теперь было немаловажно.

И совсем уж сказкой представлялся приход тех, кого Райя правда ждала. Ждала и понимала, что живет в мире иллюзий. Рик, Вернон и Гойб упокоились где-то там, под крепостными стенами. Отец, если еще был жив, расположился неподалеку. В заточении и, быть может, мучимый своими тюремщиками и тиранией Осфетида. Последнее было справедливо для всего континента.

Первые дни она пыталась сделать хоть что-то. Разобраться в происходящем, придумать новый план. Остановить грехопадение Фрея и исправить собственные ошибки. Донесения просачивались сквозь щель под дверью, и каждая новость всегда была хуже предыдущей.

Война. Двадцать с лишним лет это слово казалось лишь отзвуком былого. Чего-то далекого, пережитого их отцами и дедами, а сейчас оставшегося лишь на страницах летописей и языках болтунов. Теперь война вновь была прямо за окном, прямо на улицах Фарота. И стремительно неслась прочь, выплеснувшись за его стены и рассчитывая снова заполонить весь континент.

В то же утро, когда они вернулись из своего путешествия в подвалы обители, риторика стоящих на помостах церковных (и не очень) болтунов в одночасье ужесточилась. Если до этого они поносили ее родной город, владыку и всех причастных, то отныне для пространных фраз и оскорблений не было места. Власть захватила ее величество конкретика. Как известно, истину плодят те, кого слушает народ. И плевать, что правды в их речах не было отродясь.

С годами тирании покончено! Половина города уничтожена, а что делает Аргент?! Заместо поддержки и послаблений пытается отобрать последнее! Люди достаточно страдали! Мы заберем то, что наше по праву! Терять уже нечего!

И прочий бред.

Разложив безумные выкрики по полочкам, можно было вычленить и суммировать основное.

Кратер в Фароте стал результатом попустительства со стороны столичных прихвостней. Устоявшиеся порядки не работают – чтобы увидеть, к чему это привело, многим жителям теперь достаточно выглянуть в окно.

И что же делает Аргент? Тот самый, в который стекаются монеты со всего континента и который был удавкой на шее местных жителей последние двадцать лет? Выжидает кучу времени, владыка отправил своих людей на переговоры лишь спустя время. И с чем они заявились на порог? Со словами поддержки и протянутой рукой помощи? Никак нет. С требованиями. Обвинениями. Желанием наказать и забрать последнее.

Но нет, в этот раз все будет иначе. Осфетид не позволит родному городу кануть в небытие из-за амбиций безумного властолюбца. Народ должен объединиться вокруг своего правителя! Один рывок – и все, что было потеряно, будет забрано обратно! На руинах старых порядков мы вырастим новые, Фарот будет процветать, как и весь континент.

То, что для Райи звучало как абсолютное безумие, для простых людей стало глотком свежего воздуха. Громче всех кричали те, кто оставил частичку себя в кратере. Как-то подзабыв, что пшик и медные монеты они получили от Осфетида, а не от Вильгельма. Но отчаяние и ярость застилают глаза лучше любой отравы. Те, кого катастрофа не затронула напрямую, вливались в общий поток, слыша вопли собственных соседей. А те, кто пытался проявить хоть толику здравого смысла, выставлялись чуть ли не врагами Фарота и агентами столицы.

Немного просело общее единодушие, когда оказалось, что на войне и правда нужно воевать. Что стражники имеют право изымать почти все, от краюх хлеба и кузнечных молотков до тех, кто эти краюхи пек и этими молотками ковал. Армии нужны ресурсы и люди. Остальное подождет. Впрочем, тут уж подключились церковники и личности, белые мантии не носящие, но столь же лояльные Осфетиду. За первые дни тюремные камеры успели как следует заполниться, до настоящего бунта не дошло даже близко.

Имевшие достаточно монет, чтобы озолотить нужные ладони, продолжали жить как жили. И замерли в ожидании, пока те, у кого этих средств не было, должны будут установить на континенте новый порядок. А точнее, чужими руками установят порядок те, кто все затеял.

Сошел ли Осфетид с ума, возжелал власти или правда верил в собственную правоту – этого Райя не знала. Да и не интересовалась, если честно. Куда больше ей хотелось знать, как правитель собирается провернуть задуманное.

Да, он мог забрать с улиц всех, кто был способен воевать, от детей до стариков. Мог стянуть войска с окружных земель, рискуя обнажить тылы, которым пока что ничего не угрожало. Мог опустошить город. Половину Фарота уничтожил кратер, вторую заберет война, почему бы и нет. Но даже при самых смелых раскладах Аргент имел превосходство в мощи, крайне ощутимое. И это без учета куда более обильного людского, территориального и военного ресурса.

Оставалось уповать на дипломатию, но эту головоломку Райя сложить так и не смогла, даже применив весь свой, уже не столь скудный, опыт. Да, безусловно, Вильгельма поддержат… Немногие. Пораскинув мозгами, она пришла к этому выводу – слишком уж сильно волнения и недовольство разобщили континент. Но кто-то – да, поддержит. Если Осфетид и перетянул (или собирается перетянуть) на свою сторону правителей со всей Симфареи, то на военный марш до столицы у них уйдет значительное количество времени. Любая осада – тяжелое испытание для тех, кто окопался за стенами, однако Райя не понаслышке знала о возможностях столицы. Владыка мог сдерживать врагов долго. Достаточно, чтобы дождаться подкреплений со стороны лояльных ему земель и ударить с двух сторон. И это был прогноз не каких-то недель, а месяцев.

Значительной силой на карте возможных боев оставалась столичная гвардия. В их случае Райя не сомневалась: каждый серебряный доспех будет биться за Аргент до конца. В той же степени она была уверена, что рунные клинки вновь пойдут в дело, слишком уж большое преимущество они давали. Неизвестно, какое количество своих людей Осфетид успел одарить браслетами, подобными тому, что она вынесла из дворцовых катакомб, но простой народ на такую драгоценность рассчитывать не мог. А значит, будет резня, покуда чудесное оружие не проредит сполна шеренги несчастных и закованные в доспехи воины не встретятся, наконец, в честном бою. Но так далеко Райя старалась не думать.

А пока Осфетид гнал своих людей в безумный, убийственный для обеих сторон поход. С целью, как было сказано, донести до Вильгельма требования простого народа. А именно: сложить оружие, покаяться и сдаться. Чего, Райя прекрасно знала, никогда не будет.

Что касается покаяния, церковный вопрос встал ребром, пусть пока и не так остро. Байрон ушел в тень сразу после катастрофы, да так и остался в ней. Райя допускала, что после произошедшего он оборвал все контакты с ними, справедливо рассудив, что самоубийственная вылазка провалилась. А если нет, то от добытых сведений пользы уже не будет. В проповедях явно сквозил посыл о том, что достопочтенный святой отец полностью на стороне Осфетида. И Урбейну, как главе церкви, стоит как следует призадуматься: уж если его родич на правильной стороне баррикад, то никогда не поздно принять решение самому.

Пока Райя размышляла обо всем этом, перед глазами мелькали лица участвующих в государственном совете. В ушах гремел марш сотен серебряных доспехов и звон столичных колоколов. Хитрый, но усталый взгляд Вильгельма, его узловатые руки, сложенные в замок при последней встрече. Безумный огонь в глазах Урбейна и презрительный изгиб его губ. В противовес этому – блеск серебряного ободка на голове Осфетида и статная фигура Байрона, смиренно склонившего голову. Десятки и сотни лизоблюдов, стоящих за их спинами. И чем больше она тонула в воспоминаниях, тем четче осознавала: все эти люди сведут Симфарею в могилу.

Весь процесс набирал обороты с пугающей быстротой. Первая военная колонна покинула город практически сразу после того, как Райя замкнулась в своем добровольном отшельничестве. Вроде как состояла она частично чуть ли не из выдернутых прямо с улиц крестьян и нищих, нелепое войско было сколочено в кратчайшие сроки и под присмотром гарнизона военных отправилось на запад, к столице. А следом еще. И еще.

Со стороны от столь поспешных действий толку было мало, и все же Райя прекрасно осознавала задумку. Вынужденный скорый марш, но крайне полезный. Любой гонец донесет до Аргента новости ненамного быстрее этой толпы. А значит, к моменту, когда Вильгельм прознает о готовящемся нападении и крахе Гидеона, какая-то часть армии подойдет к городу достаточно близко.

Горько было признать, но годы мирного времени оставили отпечаток на военной мощи столицы. Насколько Райя знала с чужих слов, подготовку к собственной экспансии Вильгельм вел годами, нанеся внезапный удар по ближайшим землям и двинувшись дальше по континенту. Теперь же у Аргента не было возможности подготовиться. А у тех, кто мечтал узурпировать власть, – была. Пусть и в меньшей мере, нежели два с лишним десятка лет назад.

Мобилизовать ресурсы города – время. Огромные куски столичной гвардии расквартированы по всему континенту. Призвать их обратно на защиту города – тоже время. И как следствие – оставить без присмотра города, без четкого понимания, насколько они лояльны столице. Предательство Осфетида вбросило стопку иголок в стог с сеном: запустив туда руки, никогда не угадаешь, в какой момент острие вонзится в палец.

А потому, пока верховные умы Аргента, плюясь слюной, будут обсуждать план ответной атаки, первые куски фаротской армии уже закрепятся в Столичных землях. Столицу не возьмут, нет. Но окажутся в положении, позволяющем диктовать условия, хотя бы на какое-то время. И кучка несчастных, до этого меч ни разу не державшиих, прекрасно подходила на роль расходного материала, который подготовит плацдарм для будущих успехов. Которых, как Райя надеялась, не случится. Надеялась, но не верила.

Как бы ни закрутилась спираль судьбы в ближайшие дни, недели и месяцы, обстановка на континенте изменится навсегда. Если Аргент пойдет на уступки, влияние столицы во всех регионах значительно снизится. Стоит хоть раз сбиться с шага, и стая, что шла бок о бок, вдруг обернётся хищниками, ощутившими запах раненого. Одна война просто потянет за собой другую. Все разы, когда Райя видела Осфетида, он не произвел на нее впечатления человека, который способен держать в узде весь континент.

И даже если, наоборот, Аргент каким-то чудом выкрутится из ситуации без потерь – Фарот будет стерт с лица земли. Сомневаться не приходилось. Для этого не понадобится ни еще один кратер, ни осада, ни мечи гвардейцев. Осфетид поставил на карту все, а Вильгельм был не из тех, кто прощает обиды. Город просто истлеет, превратившись в забытые всеми руины.

И что ее пугало больше всего – все это происходило на фоне кошмара с белоголовыми. Кто и зачем их похищал, они так и не узнали. Стало ясно лишь то, что Осфетид, если и был причастен, сохранил эту часть своих секретов в целости. Однако Райя верила в обратное: правитель Фарота и правда готовился к войне и ни к чему другому. Быть может, кратер и повлиял на поспешность его решений, но устроил все кто-то другой. И кем бы ни были эти люди, в их планы явно не входил обычный захват власти и добыча монет.

Все эти мысли роились в голове Райи день за днем. Уже не осталось углов, под которыми она бы не посмотрела на происходящее, но выхода из ситуации так и не находила. Донесения истончились, даже война может превратиться в рутину довольно быстро. По улицам стало просто опасно ходить. Ей – особенно. Без сомнений, дочка главного столичного дипломата, оказавшись в руках правящей верхушки Фарота, послужила бы отличным дополнительным рычагом давления на ее родной город. Впрочем, и простым людям расслабляться не приходилось. Нужды военного времени требовали отдачи от каждого жителя (другими словами, в лапы стражников мог попасться любой прохожий), а царящая вокруг паранойя и страх перед будущим (несмотря на восторженные крики толпы во время проповедей) заставляли людей жаться к стенам, передвигаясь по улицам перебежками.

А главное, Райя впервые за долгое время не знала, что же ей делать дальше. Двигаться к столице? Зачем – чтобы по пути быть захваченной вражескими войсками? Или чтобы в конце концов оказаться в осажденном городе, бросив отца на произвол судьбы? Выстроить коварный план, пробиться в обитель и вызволить Гидеона? Смешно. Одна вылазка в фаротский замок уже сполна продемонстрировала, к чему может привести подобное вольнодумство. Саботировать политику Осфетида изнутри в надежде, что трещина в фундаменте со временем превратится в обвал? Сомнительно.

Таким мыслям она и предавалась вновь и вновь в этом самом кресле, страдая от лихорадки, набросившейся на нее после их вылазки. Недуг мучил ее, но и одновременно дарил успокоение. Беспокойные мысли в гудящей голове расплывались, иногда совсем ненадолго позволяя ей окунуться в приятный омут забытья.

В подобном состоянии, скорее всего, находился и Фрей, топящий свое горе во всех окрестных трактирах. Главным отличием было то, что форму болезни он выбрал себе сам в попытке как можно меньше вспоминать о смерти брата. Как справлялся с неудачей Гектор Коска – Райя не знала. С его слов она поняла, что капитан тяжело переживает произошедшее в замке, потерю сослуживцев и друзей, а также все случившееся с Гидеоном, которого он должен был охранять. Но внешне Коска никак этого не показывал, тоска сквозила где-то глубоко в глазах гвардейца.

Будто пытаясь отвлечь ее от подобных мыслей, внезапно раздался стук в дверь. Райя вздрогнула – этого давненько не случалось. Справедливо полагая, что это как раз таки Коска, она хрипло прошептала:

– Входи.

Сообразив, что навряд ли ее возглас долетел и до середины комнаты, она откашлялась и каркнула громче:

– Входи!

Ничего. Затем опять раздался аккуратный стук, чужая костяшка опустилась на створку ровно три раза, и вновь все затихло. Казалось, стоящему за дверью было важно, чтобы ему открыли.

С каких пор живущие на этаже стали так сильно ценить этикет? Райя недовольно сморщилась, поднялась на ноги, послышался глухой звук падения. Опустив глаза, она увидела, что покоившийся до этого на коленях дневник Фелестина Тавора свалился на ковер. Она уже успела забыть о книжице, которую неизменно брала с собой в кресло. Увы, пожилой экспедитор был абсолютно прав: понять хоть что-то из написанного на тонких страницах было решительно невозможно. Лишь малую часть – из-за почерка, порой буквы начинали плясать по строчкам так, словно руки писавшего тряслись от возбуждения, но чаще странички были заполнены ровным, строгим почерком ученого. Только вот большая часть записей представляла собой изыскания и научные заметки, в которых Райя не понимала решительно ничего, у нее просто не было необходимого багажа знаний. Еще одно знамение неудачи, которой обернулась их вылазка.

Вновь тихо постучали в дверь. Резким жестом, стараясь не выказывать раздражения, Райя подняла книжицу с ковра, шагнула к лежащей за креслом сумке, запихнула бесполезное сокровище внутрь. Попутно отпихнула в сторону дневничок Пинкуса, скользнула тыльной стороной ладони по прозрачным кольцам, а валяющаяся в складках серебряная брошка кольнула ей палец, и, тихо выругавшись, девушка отдернула руку. Глаза слегка увлажнились, но не от боли. Поднявшись на ноги, она задержала взгляд на пыльной кожаной материи – на полу покоилось последнее воспоминание о белоголовом, которое он вручил ей перед подъемником. А все вещи, хранимые внутри, были своеобразным наследством. Сглотнув и словно желая выкинуть воспоминания из головы, она пинком зашвырнула сумку глубже под кресло и шагнула ко входу.

Взялась за ручку двери и рванула ее на себя, собираясь высказать Коске все, что она думает о подобном вторжении, независимо от того, что он хотел обсудить. И тут же подавилась собственным хрипом.

Темные вьющиеся волосы, лицо в форме сердечка, черное одеяние. Зеленые в крапинку глаза, которые смотрели прямо на нее. В последний раз она видела это лицо до того, как все прошло прахом. Алиеонора склонила голову в приветствии и мягко произнесла:

– Позволите?