Текст книги "Там, где сходятся меридианы"

Вскоре под монотонный разговор своих спутников задумался о событиях осени. Андрей брал Данилку с собой на исследование местности вокруг военных поселков Корзуново и Луостари. Эти поселки танкистов и морских летчиков выросли после войны на территории монастыря. Ему очень хотелось найти следы монастыря. Но все было тщетно. Ничего не напоминало о том, что здесь была монастырская пустынь. Да что там пустынь. Не было лопарских селений. Ушли из этих мест лопари сразу же после Зимней войны, а которые остались, то успели уйти в Финляндию или в Норвегию в 1944 году. Только гора Спасительная, где находил свое убежище от разгневанных лопарских шаманов-кебунов преподобный Трифон, угрюмо нависала над Печенгским шоссе.

Друзья не унывали. Следующим объектом их исследования было западное побережье реки Печенга. Андрей хотел убедиться в целостности старых церквей, на описания которых он наткнулся в материалах, которыми снабдил его перед отъездом духовник.

Одной из них была старая Свято-Трифоновская церковь. Эта небольшая церковь была построена в 1808 году местными рыбаками на месте древнего Свято-Троицкого монастыря у могилы 116 мучеников. Она получила название «Старая рыбацкая церковь».

Еще в 1900 году ее перенесли в рыбацкую колонию Баркино и освятили в честь Архангела Михаила. Она дожила до нынешних дней, но как… Андрей и Данилка стояли перед ветхим заброшенным зданием, меньше всего напоминавшим храм. Они не знали, что остатки церкви будут уничтожены в 1998 году решением командования Печенгского гарнизона. Разобранную на бревна церковь сожгут. Сожгут при возмущении местного населения и полном молчании наместника монастыря. Чем не шаманство лопарских кебунов! И это все произойдет не во времена коммунистической идеологии, когда церковь даже заикнуться не могла о возврате зданий. Нет. Это произошло, когда бурными темпами развивался Трифонов Печенгский монастырь, и местные власти вкупе с командованием всячески старались показать свою лояльность к возрождению церквей.

Затем друзья наткнулись на старое пожарное депо. Трудно было догадаться, что это бывшее культовое учреждение, построенное в 1912 году. Андрей не смог сразу понять, что это церковь апостола Андрея Первозванного и святителя Николая Чудотворца. Они стояли у старого обветшавшего здания, и в свисте ветра ему слышался стон колоколов, которые некогда собирали рыбаков на благовест. Он явно ощущал, как рыбаки, занятые тяжелой работой по постановке яруса, поднимали головы, вслушивались и осеняли себя крестным знамением.

Андрей с горечью ходил вокруг церкви, превращенной в пожарную часть, и не мог понять действий епархии, которая терпела подобное святотатство. Он вспоминал, что важное место в деятельности монастыря занимало восстановление, поддержание имеющихся церквей, часовен и строительство новых, необходимых для осуществления главной цели монастырской жизни – спасения братии, молитве за весь род человеческий. Казалось бы, что в годы перестройки, когда возрождалось духовное начало, когда создалась Мурманская и Мончегорская епархия, ни одно бывшее церковное здание не должно быть брошено или угнетено не присущими ей функциями. Верующие Кольского полуострова, не избалованные православными святынями, поклонялись любым намоленным местам, связанным с воскрешением духовности. А наяву на глазах у епархии и местных органов власти доживали свой век в забвении не только церкви, исчезали с лица земли исторические здания.

Снова в душе Андрея колыхнулось чувство сомнения в искренности современного христианства. Не слишком ли увлекается нынешнее духовенство укреплением своих позиций у современной власти? Пройти мимо кричащих, молящих о помощи церковных зданий было невыносимо.

Данилка с непониманием смотрел на друга, который на глазах чернел лицом. Он был еще слишком мал, чтобы понять сомнения, одолевающие Андрея. А тот сел на выброшенный морем позвонок касатки и замолчал, глядя на туман, клубящийся над бухтой «Девкина заводь». Не напоминает ли эта история нашу многострадальную историю современности? Развалился Советский Союз. Рвался как живая плоть, кровоточа, рвались связи экономические, исторические. И самое главное, людские. В мгновение ока тысячи людей оказались за границей России. И новоявленное российское правительство палец о палец не ударило, чтобы вернуть единокровных братьев на свою историческую родину. Чем не брошенные лопари – саами, которых приручил преподобный Трифон Печенгский!

– Что, устал? – окликнул его водитель. – Потерпи, за поворотом Приречный.

Судьба Веры – судьба государства

Полярная ночь, навалившаяся на Кольскую землю, убавила нагрузку на насельников монастыря. Уехали трудники, обещавшиеся приехать на следующий год. Покинули стройку и шабашники, выполнив все подряды. Старик-келарь хоть и поворчал для приличия о дороговизне работ, но был доволен качеством выполненного. На подворье остались только монахи и послушники. Неожиданно у всех появилось свободное время. Андрей просиживал в своей келье и разбирал бумаги, которыми его нагрузил духовник. Он перебирал материалы и вспоминал последнюю беседу перед отъездом.

– Я почему тебя отправил туда, в Кольский край, Андрей, – духовник внимательно посмотрел на послушника. – Сейчас самое время посмотреть назад и задуматься о крушениях таких обителей как эта. Причины здесь не материальные, а духовные. Да-да, именно духовные. Причина этой беды как проказа тянется из глубины веков и разразилась в начале века. Как угодно ее называй: революцией или переворотом, дело не в этом.

– Ты думаешь, мир освободился от этого, избрав путь демократии? Ошибаешься, мой друг, ошибаешься, – духовник встал из-за стола и заходил по комнате. Худшее еще впереди. Ты ж богослов, теолог с академическим образованием. Вспомни Византию. Это вознесся второй Рим. Казалось, что Византия учла все ошибки первого Рима. И развивалась основательно, на тысячелетия. Тем более что была высочайшая духовность, православная вера.

Наставник повернулся к иконам и широко перекрестился. Он постоял у окна, собираясь с мыслями.

– Не мне тебе говорить, что мир развивается по спирали. Несмотря на предупреждения таких духовных светил как Багрянородный, тогдашние правители уверовали в свою безнаказанность, исключительность. Пошли перекосы в экономике, увеличение податей. Да что это! Пошатнулись православные основы духовности! А где слабая духовность там проблемы с внешним миром начинаются. Вся пакость, ересь людская лезет. А рядом Оттоманская империя. Ислам, он агрессивный, своего не упустит. Да и католические миссионеры не дремали. Так что выводов, сделанных из ошибок Рима, хватило ненадолго. А где хорошо живут, там начинается пьянство, злоупотребление властью. Кому же не хочется жить лучше. – Духовник остановился возле стола, сделал глоток чая.

– Ты знаешь, Андрей, что мне нравится в лютеранской церкви? Да не удивляйся. Именно в протестантизме. Самоограничение и самодостаточность. Слушай.

Наставник надел очки, взял книгу со стеллажа и раскрыл ее на закладке:

– «Спасибо за все, что у меня есть, и хорошо, что я никогда не думал, чтобы иметь больше» – так говорят норвежцы. Вот это чувство меры, благодарность за достаточное. Эти слова определяют достоинство норвежца, уравновешивает его психологический склад, гармонизует личность. Ну как? Смотри далее.

Духовник берет листы бумаги и начинает читать:

– «В Византии становится модным получать образование в Италии, Британии, Франции. Власть перестает оказывать поддержку науке, образованию, медицинские услуги становятся не по карману населению. Реформы саботируются чудовищным бюрократическим аппаратом, развивается демографический кризис, идет то, что сегодня у нас называют «вывозом капитала за рубеж». В Византии укрепляется фискальный, карательный аппарат, одновременно слабеют, разрушаются ее армия и флот. Военная реформа с треском проваливается, «профессиональная» армия из наемников-иноверцев оказывается абсолютно небоеспособной» – тебе это ничего не напоминает?

Наставник строго посмотрел из-под очков.

– Про коммунистов я не говорю. Что страна развалилась – это глупость почтенных старцев со значками «Пятьдесят лет в партии» на лацкане. А современные функционеры, в отличие от стариков, не выезжающих дальше Завидово, посмотрели, как живут их коллеги на Западе. Вот отсюда и пошла коррозия! Коррозия умов. И умов не только политических деятелей, а и населения тоже. Кризис вызревает в головах. Народ забыл, что изучал на лекциях политэкономии и решил, что новая фаза даст импульс развитию страны. Народ забыл, что не заходят два раза в одну и ту же реку. Он решил, что те блага, которые он получал от государства, будут вечно, и на этом экономическом фундаменте они дружненько войдут в светлое будущее, и каждый будет собственником. Глу-пос-ти!

– «…В итоге великая империя распадается на осколки, часть которых «уходит» в Европу, часть поглощается Турцией, но ни в одном из них не возродилось былого могущества Византии, воспоминания о котором тщательно вытравливаются из летописей», – духовник умолк, положил бумаги на стол и сел в кресло. Какое-то время молчали.

– Так что это, отче? Удел всех империй? Или результат изначальной порочности человеческой натуры вообще? – тихо спросил Андрей.

– В духовности вся проблема, друже, в духовности, – поднял на Андрея усталые глаза наставник. Дело в том, что мир одолел духовность. Казалось бы, ладно. Произошла социальная революция. Вступили на демократический путь развития. – Здесь наставник вытащил носовой платок, шумно высморкался и продолжил: – Как на любом переломе, миру сатана заботливо подсовывает лидеров различного толка. России как всегда не повезло: ограниченный президент и бесовщина вокруг него. От них темно на Руси. Темно и холодно. А луча светлого нет, и пока он не проявляется. И будь уверен, Андрей, – здесь духовник строго посмотрел на воспитанника, – будь уверен, – повторил он, – будет крах у России, будет. Та бесовщина, которая овладела властью, еще дел наделает. Народ вздрогнет, но дальше этого дело не пойдет. Народ у нас раб.

– Смотри, сколько лет новой власти, которую так с восторгом принял народ? Нет и десяти! А сколько пороков получили вместе с пресловутой демократией, Византии потребовались столетия, чтобы наработать их. Это и коррупция, криминализация общества. Один термин только чего значит: олигархи! – здесь наставник остановился.

– Люди, вставшие у власти, должны отвечать за общество, жить его проблемами. А что получилось? Откуда все эти чубайсы и абрамовичи? Они морально не готовы стать элитой общества, как тут как-то высказался президент, – духовник невесело усмехнулся.

– Люди опомнятся, – продолжал наставник, – поймут, что случилось, но новая власть умна: она себя уже обезопасила законами, в которых четко прописаны основные постулаты их безопасности. «Всенародный Президент», понимая мощь и силу КПСС, поторопился ее объявить вне закона, тем самым показав, кто он на самом деле. А его конституция. Не читал?

– Нет, – растерянно ответил Андрей.

Он слышал по радио о новом документе страны, но прочитать, как то не удосужился. Но священник почему-то развеселился:

– Не огорчайся. Я тоже не читал. Никто не читал. О ней только говорили, что идет всенародное обсуждение. Но никто ее в глаза не видел.

– А как же вера, отче? Православие, – тихо спросил Андрей. – Вон как новая власть активно пошла в церковь.

– Это ты про подсвечники говоришь? – оживился священник. – Насмотрелся я на них в церкви, насмотрелся.

Он снова замолчал, и Андрей, помолчав, спросил:

– Скажи, отче, сейчас церковь в почете у государства. Может она стать цементирующей силой общества?

Священник долго молчал. Потом снова встал, подошел к стеллажу и взял папку.

– Я, Андрей, выполняя твою просьбу в поиске материалов по истории православия, натолкнулся на интересные моменты. Вот смотри: «Настало время задуматься о глубоких духовных причинах сокрушительной катастрофы, которая постигла Трифонов Печенгский монастырь. А это была богатейшая обитель на крайнем русском Севере. Причина та же, что и рухнула держава Российская – Царство Православное». И причина здесь одна, мы ее проговорили: мир одолел! Увлеклись деятели духовные хозяйствами церковными и монастырскими. А церковь должна заниматься своим прямым делом: молиться и окармливать стадо свое, то есть верующих.

– Как народу обрести храмы? – Священник остановился посредине комнаты.

Он помолчал, потом произнес:

– Это хорошо, что ты задумываешься над этим. Хорошо. История человечества по нашим церковным канонам продолжается до тех пор, пока звучит молитва Веры Христовой. Когда наступает утрата пониманий этой истины, то все наши церкви перестают быть местом для молитвенных подвигов, не служат Господу, а становятся, как я тебе уже сказал, «религиозно-промышленной колонией». Да чего далеко ходить, – священник оживился. – Ты бассейн помнишь? Да-да, на том месте, где стоял храм Христа спасителя. Так вот, нет бассейна! Засыпали его. Нынешний городской голова, мэром его теперь кличут, решил восстановить взорванный храм. Ты можешь это представить? Я – нет. – Священник вновь заходил по комнате. – Да может ты и слышал его фамилию. Лужков. Всплыл на демократической волне. Разбогател на приватизации и решил наследить в истории. Это что, Вера? Кому нужен этот храм, когда прервалась цепь времен. Часовня в память о разрушенном храме нужна, но восстанавливать храм… В лучшем случае это будет музей, в худшем – место для отправления амбиций нынешней власти. Я бы его понял, если бы он от щедрот своих часть средств отнял и на строительство вложил. Вот в папке почитаешь, как кольский купец Роман Шабунин в 1808 году поставил Троицкую часовню взамен пришедшей в негодность над могилой убиенных монахов. Никто его не понуждал.

Старик продолжал:

– Нужен ли такой вселенский масштаб духовного наследия? Не напоминает ли он коммунистические призывы «догнать и перегнать»? Большевики тоже хотели даровать человечеству «рай на земле». Все несчастья, как ты знаешь, происходят от благих намерений.

– Сложные задачи стоят перед церковью, архисложные. Это не храм построить. Нужно людей к церкви повернуть. Вот в чем есть сейчас основная задача. Мы имеем дело с неподготовленной паствой. У нее нет тяги к православию. Люди без православного окормления могут попасть под влияние любой церкви. – Духовник замолчал и внимательно посмотрел на Андрея. – Что мы сейчас имеем? Паству, которая хуже чем язычники. Это образованные, воспитанные на циничном безграмотном атеизме люди. Если бы в советских вузах атеизм нормально преподавали! – воскликнул духовник. – Тогда бы хоть вопросы возникли.

Андрей вздохнул, сложил пачку бумаги, исписанной мелким почерком. Ныла спина. Давно уже ночь занавесила окно, спала наработавшаяся за день братия. Он потер уставшие глаза. В который раз он вспомнил укоризненные слова своего духовника: «А ведь ты в Бога не веришь».

– Бог, Бог, если ты есть помоги разобраться в этом хаосе. Наставь нынешнее руководство страны на истинный путь. – С этими словами он распрямился и размашисто перекрестился в сторону темного иконостаса, слабо освещаемого лампадой.

Форпост православия

Настоятеля монастыря отца Владимира Данилка видел редко. Он почти не правил требы в монастыре, перепоручив всю ответственность за духовную жизнь старцу.

– Погряз в миру, – ворчал тот.

Отец Владимир ездил по району, проводил службы. Население района потянулось к религии. Администрация шла навстречу своему населению и отдавала под церкви разные помещения, вплоть до магазинов.

На смену советским органам власти пришли неслыханные ранее названия: «глава администрации», «мэр» города. Им нужно было зарабатывать доверие народа. Они неумело крестились, подходили за благословлением.

Эта тема была предметом богословских споров в монастыре. Не знали святые отцы, как реагировать на просьбу освятить магазины, машины. Отец Владимир понимал искусственность создавшейся ситуации: это было не что иное, как мода. Но форма должна перейти в качество. Он был уверен в этом. Спорили много, но вердикт был один: «Святить».

Данилка с отвращением наблюдал, как новые хозяева жизни приезжали, чтобы освятить своих любимцев: черных хромированных чудовищ с мертвыми тонированными стеклами. Он насмотрелся на это действо еще в Мурманске. Святые отцы скороговоркой читали молитву, брызгали имущество новых русских и торопились уйти. Старушки, присутствующие на таких мероприятиях, осуждающе качали головами и прижимали краешки головных платков к сухим выцветшим губам.

– Отмолим, – говорил отец Владимир. – Деньги пойдут на обитель. Строить нужно, храм возводить. Где деньги взять? – отвечал он на вопросы особенно ретивых.

– Ох, младень, – шептал старец, – увлекаешься ты мирским делом, ох, увлекаешься. Трифон-то Печенгский уж на что устроитель был земель лопских, и то предупреждал: «Не любите мира и яже в мире – окаянен мир сей…» Мирские попечения захватили братию, забыли они слова Господа: «Дома Отца Моего не делайте домом торговли».

Отец Владимир вышел из здания администрации раньше обговоренного срока. Машины, как и следовало ожидать, не оказалось, что его нимало не смутило. Перед ним раскинулся поселок Никель, поселок горняков и металлургов. Некогда жемчужина Кольского Заполярья выглядела как кадр из фильма «Через тернии к звездам». Поселок явно агонизировал. Гвардейский проспект имел вид далеко не гвардейский: облупившиеся фасады домов, побитые шиферные крыши. Вспоминая историю поселка, отец Владимир стал ходить вокруг стелы, стоявшей посередине площади. Затем остановился и, заложив руки за спину, стал ее рассматривать. Это была высокая гранитная стела с выбитым текстом о вечности и незыблимости Печенгской земли.

– Интересуетесь, святой отец? – раздалось за спиной.

Владимир вздрогнул от неожиданности и обернулся. Перед ним стоял пожилой человек в синем форменном диагоналевом пиджаке. Застиранный воротник зеленой рубашки военного образца стягивал морщинистую шею. Синие брюки заношены, но тщательно выглажены. Все кричало о бедности, но бедности достойной, не доходящей до попрошайничества.

«Вот оно, достояние перестройки, – подумал отец Владимир. – Пенсионер, которого обобрало государство, спалило сбережения в сбербанке и не дало возможности уехать доживать свои дни в среднюю полосу».

Он видел много таких стариков в церкви, но те были другие. Они искали защиты у Бога, у него, священника, как посредника. «Этот ни искать защиты, ни просить не будет», – подумалось отцу Владимиру. Незнакомец тем временем спокойно смотрел на него голубыми выцветшими глазами из-под нависших кустистых бровей.

– Интересный памятник? – переспросил он.

– Да, – ответил священник. – Это откуда же вырезали такую стелу и как привезли?

– Из Германии, – усмехнулся мужчина, – на судне, потом на машине к Генеральской сопке. Слыхали про такую?

– Гора Спасительная? – переспросил отец Владимир.

– Молодец, святой отец, знаешь старинные названия, – одобрительно заметил человек. – У нас она больше как Генеральская сопка зовется.

– Зовите меня отцом Владимиром, так проще, да и правильнее, – попросил священник.

– Да как Вам удобнее, – ответствовал пожилой человек. – Мы ведь вашей церковной практике не обучены. А я – Александр Семенович.

– Вот и познакомились, – улыбнулся отец Владимир.

– Александр Семенович, можно про памятник подробнее? – полюбопытствовал священник.

– Так памятник хотели поставить на сопке, да власти запретили, – откликнулся собеседник.

– Как это? – удивился отец Владимир.

– На этой сопке КП был немецкий, с генералом ихним, – продолжил мужчина. Так вот, генерала там убило, и вдова его хотела ему поставить памятник. Но его ставить запретили. Не везти же его обратно. Вдова уехала, а стелу превратили в монумент. Да ты приезжий, наверное, не местный? – как-то запросто спросил мужчина. – Наш край историей богат. Древний край, российский. Ты, наверное, всех церквей-то и не знаешь? В Луостари церковь была. Звалась… вот ведь запамятовал… Да как же… – мужчина потер лоб.

– Сретения господня, – подсказал Владимир.

– Точно, – обрадовался старик, – именно она. Я ее до войны помнил. Она у финнов была, а потом, когда мы наступали, спалили ее, не уберегли. Да как убережешь. Такие бои здесь шли… – Мужчина задумался. Потом добавил: – В Борисоглебске тоже много попалили, когда наступали. Бывал в Бориглебске? – спросил пытливо.

– Бывал, – подтвердил Владимир. Ему начинал нравиться, этот уверенный в себе человек.

– Наверное, не знаешь, что когда каскад Пазских ГЭС строили, так там кабак сделали для норвежцев. Валюта была нужна. Посему и церковь подремонтировали. А вот в Баркино, посмотри, отче, посмотри. Две церкви на ладан дышат. Войну пережили, а сейчас разваливаются. В одной пожарники прижились, другая едва теплится.

Спокойствие, которым веяло от собеседника, странным образом влияло на отца Владимира. Ему хотелось поговорить с этим человеком. В церкви он его не видел. Вроде из неверующих, а церкви жалеет. Чтобы поддержать разговор, священник поинтересовался, как долго живет он в Никеле.

– В Никеле-то? – переспросил мужчина. – Да почитай с 1937 года, как служить призвали в погранвойска. – Я-то самарский, – добавил он.

Потом, помолчав, задумчиво сказал:

– Только было срочную дослужил, ан – финская, а там и Отечественная подоспела.

– И все здесь живете? – спросил отец Владимир.

– Да, – словоохотливо отозвался мужчина. – Всю войну здесь. Сначала на Рыбачьем стояли, потом немца погнали в Норвегию. Металлургов в 1944 году демобилизовали из армии комбинат восстанавливать, а мы дальше пошли. Да вы бы, отец Владимир, пришли к нам на собрание, когда мы, ветераны, собираемся. Мы бы уж вам всю правду-матку в глаза высказали.

– Что у вас наболело? – спросил, внутренне напрягаясь, отец Владимир.

– Что наболело, спрашиваете? Скажу, коли послушаешь. Только я смотрю, вы не больно народ слушаете. Больше по администрациям ходите, – мужчина заметно заволновался, но продолжил: – Вот сейчас принято коммунистов ругать. На всех углах их хают. А вот это кто построил? – мужчина показал рукой на комбинат. – Он в руинах лежал. Я помню 1944 год. Тогда и коммунисты, и беспартийные все в одной цепочке на развалах работали.

– Ты-то молодой, этого не знаешь. Бедно жили, но радостно. Стариков обездоленных не было, детям слезы утирали. А сейчас что? Кто эту мерзость узаконил? – мужчина показал рукой на вывеску: «Администрация Печенгского района».

– Милицией от народа отгородились. В райком можно было в любое время зайти. Эх, да что говорить! Потеряли страну.

– Эти демократы ворвались в страну, как бандиты врываются в дом. А мы оказались плохими хозяевами: стоим и молчим. И сейчас не лучше. Чиновники обнаглели, ворье кругом, а мы послушной толпой в церковь идем, – мужчина остановился и посмотрел на Владимира. – Простите отец Владимир, ежели что не так сказал.

– Ничего, – кивнул головой отец Владимир.

– Это же как нужно потерять веру в себя, чтобы перестать сопротивляться! – продолжал собеседник. – Мы проходим мимо нищих, которые роются в баках, дети бегают беспризорными, – горячился мужчина. – А вы церкви открываете. И где? В магазине! Вы столовую для бедных откройте. Мы в войну, когда в Киркенес вошли, сами голодными оставались, а детишек норвежских кормили. Я после войны в милиции работал, так у нас ни одного беспризорника не было. Кого в семьи забирали. Нет родных – в детдом. Но обездоленных – не было.

Отец Владимир понял, кого напоминал ему этот мужчина: духовника, монастырского старца. Такой же прямой, бескомпромиссный. Только один служил Богу, а другой – народу.

– Ну ладно, заговорил я вас, отец Владимир, – спохватился собеседник. – Извините, если что не так. Наболело, вот и высказался.

– Ничего, все правильно, – неожиданно для себя произнес отец Владимир. И уж совсем неожиданно добавил: – Заходите в храм.

Мужчина остановился, подумал и с раздумьем ответил:

– Нет, не приду. – Потом добавил: – Не готов я, отец Владимир, не готов. Ты уж вон этих обслуживай. Они рвутся свою принадлежность церкви доказать.

В это время из администрации вальяжно вышла чиновничья братия. Мужчина совсем уже по-свойски добавил:

– Ну, прощевай, покуда. А со зданиями в Баркино посмотри. Ведь раскатают военные все по бревнышку.

Отец Владимир долго смотрел ему вслед и с грустью понимал, что этот еще крепкий мужчина не придет в храм. Он ничего не станет просить у Бога. Он все сделает сам.

Мысли роились. Перед ним мелькали лица административных чиновников. Чванливые, самодовольные, «ухватившие бога за бороду». В церковь приходили другие: подавленные, с опущенными плечами, ищущими забвения. Этим было без разницы, где размещены церкви, даже если храм размещен в бывшем вино-водочном магазине. Неумело крестились и шли дальше, кто куда: кто копаться в мусорных баках, кто воровать еще не украденное, чтобы вечером поперхнуться стаканом паленой водки и закусить куском дрянной колбасы.

«Этот не придет, – с необъяснимой тоской думал о своем отец Владимир вечером, когда утих монастырь, ушли дневные хлопоты, и можно было посидеть в своей келье, собраться с мыслями. – Ему не нужна церковь. Такой человек быстрее вспомнит, что булыжник – оружие пролетариата, но не покорится. Не покорится бритоголовым браткам, правящим бал в стране, не покорится паханам, занявшим места в администрациях. Не покорится никому, но, что самое обидное, не пойдет с церковью».

«Каким путем должен сегодня идти человек, каким путем должна сегодня идти Россия? Есть только один путь – путь с Богом. Если мы пойдем по этому пути, то никакие опасности ни в общественной, ни в государственной жизни не поколеблют нашего духа. Никакие скорби не надломят нас и не омрачат нашу жизнь. Потому что с нами Бог. Нет никакой силы, которая могла бы преодолеть силу Божию и которая могла бы разрушить нашу жизнь. Это, может быть, самый важный вывод, который следует сделать из всей истории Церкви, из истории рода человеческого, но, может быть, особенным образом из истории нашего Отечества», – думал настоятель Трифонова Печенгского монастыря. Но какой путь должна выбрать Россия, он не знал. Много, много еще в России таких Александров Семеновичей, которые до сих пор носят партийный билет несуществующей КПСС и упрямо верят, что закончится беспредел, устроенный новоявленными демократами. Но вести этих «старообрядцев» некому. Перевелись на Руси попы Аввакумы.

Отец Владимир сел за стол, обхватил голову. Александр Семенович не выходил из головы. Его потряс этот человек. Вот именно в таких людях нуждается церковь. Тут же иронично усмехнулся, вспомнив, как он ему ответил: «Ты, святой отец, вон, этих окормляй», – показывая на вышедших из администрации чиновников. И, словно в издевку над ними, блеснул купол маленькой церквушки, переделанной из магазина «Культтовары».

– Светские здания занимаем, а свои, исконные, намоленные – бросаем, – вспомнил он просьбу никельчанина позаботиться о брошенных церквях на побережье.

Перед ним, словно в калейдоскопе, возникла череда картин поездки в Норвегию. Он был приглашен местной общиной скольт-саамов, которые упорно называли себя православными. Там он мог поклониться часовне святого Георгия в небольшом городке Нейден. Посетил церковь Бориса и Глеба, что оказалась в анклаве на территории северной соседки.

– Другая вера, а поди ж ты, как норвежцы бережно относятся к историческому наследию, – горько усмехнулся он.

Он вспомнил как на берегу реки Пасвик увидел нечто такое, отчего его сердце захолонуло. Избушка, но не лопарская вежа. На коньке крест, не католический, православный. Видение дрожало в мареве брызг, но было уже ясно, что это часовня. Отец Владимир быстро сбежал с моста и припустил рысцой, не подобающей его чину. Мало этого, он прихватил полу рясы, чтобы не мешала. Слегка запыхавшись, он встал напротив часовенки. Сколько раз представлял ее в своем воображении. Часовня святого Георгия. Подобно русскому богатырю стояла она на форпосте православной веры. Как русский Ванька-встанька подвергалась гонениям, но выстояла. Завтра он будет вести здесь службу. Кто придет? Сколько православных осталось в районе Нейдена? Часовня оказалась отрезанной от основных сил православия. Трифонов Печенгский монастырь в России, церковь Бориса и Глеба хоть и рядом, но отделена границей. Вот и теплится огонек православия в этой часовенке, а мимо несется чужая, непонятная русскому сердцу жизнь.

Утром местный чиновник администрации Финмарка открыл замок, и отец Владимир зашел в часовню. Трудно сказать, построил ли нейденскую часовню сам преподобный Трифон, «лопарский апостол», или кто-то из его сподвижников. Возможно, она была сооружена много позже, а народная молва связала ее появление с окруженной легендами личностью. Но как бы то ни было, часовня, освященная когда-то во имя Георгия-Победоносца, сохранилась. Похожая на сказочную избушку с православным крестом над входом. Часовня, в которую отец Владимир зашел, пригнувшись через низкую дверь, поразила своими маленькими размерами: в ней едва можно было стоять во весь рост. Одна из внутренних стен – алтарная – покрыта грубоватыми и потемневшими от времени росписями. Повсюду по стенам развешаны маленькие иконки. При слабом свете, проникающем через единственное окно, трудно теперь определить, что на них изображено. Когда-то здесь, над многочисленными свечами, стоящими перед алтарем, размахивал кадилом священник, а прихожане опускались на колени на крошечном полу и на траве перед открытой дверью. Часовня, даже если все истории, связанные с ней, всего лишь легенды – памятник уникальный. Это ценят норвежцы, некогда рьяные лютеране, а сегодня, похоже, безразличные к любому Богу.

Отец Владимир стоял на мосту, соединяющем Россию и небольшой ее плацдарм на левом норвежском берегу реки Паз. Территория была совсем невелика – в квадратную версту. Это, собственно, была вся территория России, которая осталась после проведения границы 1826 года. Его взору открылся крутой склон фьорда, где все открыто и видно, как на макете: там из перелеска поднимается маковка церкви, над ней – желто-черное здание норвежской заставы. По другую сторону от храма – чистенький домик, тоже норвежский. Церковь вдвинута наподобие редута в норвежскую территорию. Она стояла здесь, когда граница еще вовсе не была обозначена, но играла именно роль форпоста – зримого знака православного присутствия. По-саамски река называется Бассай, что означает «святой». В Лапландии она стала чем-то вроде Днепра для древних русичей. Именно здесь произошло одновременное крещение лопарей с женами и детьми.