Текст книги "Там, где сходятся меридианы"

Андрей

С неба свалился вечер. Плотный темный, как занавес в театре. Все стало расплывчатым, неузнаваемым. Костер догорал. Головешки обуглились. Их словно посыпали мукой. Казалось, огонь умер. Но в доказательство своей живучести из-под чешуек пепла выскакивал кокетливый язычок пламени и схватывал забытую хворостинку. Он алчно сдирал с нее бересту, скручивал в трубочку и пожирал.

Андрей поворошил палкой пепелище. Костер, получив прилив воздуха, вспыхнул длинным пламенем и осветил край озера, где приютился Андрей. Край был черный. Он горбился, словно прибитое ветром чудище.

На сопках зашевелились осины. Они к вечеру всегда становились разговорчивее. Спорили даже с ветром. Но с ним разговор короткий: порыв, и в воздухе закружились еще не окрепшие листья, а осины стыдливо прижимали подолы.

Андрей любил костры. Он подолгу сидел возле них, прижав колени к подбородку, и неотрывно смотрел на огонь. Под его мерцающее свечение хорошо думалось.

Он сидел и вспоминал прошлую, такую далекую жизнь. Москва. Их пятиэтажный дом сталинской постройки уютно расположился на станции метро «Сокол». Своей помпезной частью дом попирал Ленинский проспект, а двором соседствовал со старым парком. Своих родителей он помнил, но без особого тепла, так как они, как говорила бабушка, не вылезали из заграницы. Они приезжали красивые, не по-советски одетые, привозили ему подарки. Он поначалу им радовался, но позже, когда стал старше, принимал их, стараясь не обидеть родителей. Ему очень хотелось сходить с отцом на лыжах, посидеть с мамой и почитать сказки, которые он очень любил. Но родителям было некогда. Потом они исчезали, и он оставался с бабушкой. Мальчик он был способный, школа его не тяготила. Даже иностранный язык в спецшколе, куда его определила бабушка, не отнимал много времени. Бабушка часто ходила в церковь. Церковь была небольшая и очень уютная. «Поговорить с духовником», – так объясняла бабушка свои заходы в храм. Но на праздничные молебны ходила. Он поначалу не понимал бабушкиной тяги к религии, но из-за нежелания обидеть ее не высказывался. Больше того, как-то зашел вместе с ней, и бабушка представила его духовнику. Им оказался пожилой, очень благообразный мужчина. Если бы не его одеяние, у Андрея сложилось бы впечатление, что он разговаривает со своим дядюшкой. Так ему было легко и просто. Узнав, что Андрей играет на фортепиано, священник очень оживился, и они распели какую-то ноту. Это была церковная музыка, и Андрей никогда не думал, что она может увлечь. Он стал петь в церковном хоре. Тихий и задумчивый от природы, он не тяготел к играм сверстников. Да и юные жители их элитного дома редко появлялись во дворе. Их ждали специальные и музыкальные школы, спортивные секции. Священник не проводил никакой работы по привлечению его в лоно церкви. Но не отказывал, когда мальчик просил разъяснить непонятный текст песнопения. Так и пришло понимание церковных книг, а с ним и служб. Как-то само собой он перекрестился. Это для него стало потребностью, как выпить воды, когда хочется пить. Он уверовал в Бога. Это было не бездумное отстаивание служб. Каждая служба доходила до него, пронизывала всю его сущность. К нему пришла Вера.

В Московский государственный институт иностранных языков он поступил легко. Учился с удовольствием. К этому времени его знания в теологии были обширны и он был даже представлен в Московской епархии. Там заинтересовались молодым студентом института имени Мориса Тореза и привлекли его к работе с заграничными церквями, где сохранились русские приходы.

Кризис наступил внезапно. Внешне незаметный аккуратный студент третьего курса переводческого факультета отказался сдавать научный атеизм по религиозным убеждениям. Это был взрыв в идеологическом центре. Скорый на руку деканат поторопился отчислить студента. Но за него вступилась московская епархия. Дело приняло окраску нарушения конституционных прав, и партийные органы института быстро сообразили, что к чему. Итогом всей этой истории было собеседование по научному атеизму и переход на вечернее отделение.

Андрей стал работать в отделе внешних сношений Московской епархии и ускоренно заканчивал Загорскую семинарию. Позже наступил черед академии. Он изучал теологию, уставы зарубежных церквей. Увлекся иконописным делом. Он сравнивал иконопись с античной историей.

Андрей часто вспоминал, как его пригласил в свою мастерскую ортодокс-иконописец. Он зашел в комнату, переделанную под часовню, и обомлел. Такого он никогда не видел. Это была белая комната, стены которой плавно переходили в сводчатый потолок. Пол был сделан из черного камня. Посредине стояло несколько икон, больших, выполненных мастерски в золотисто охровых тонах. Чувствовалась преемственность владимиро-суздальской иконописной школы. Посередине, между иконами, стояла кованая из черного металла калитка с золотой инкрустацией входа господня в Иерусалим. На задней стене – фрески двенадцати апостолов. Чугунная люстра и такой же подсвечник. Андрей понял, что здесь живет Бог.

Он давно задумывался об устаревших традициях оформления церкви. Это самоварное золото, купеческие завитушки, рюшечки… Все отдавало плохим оперным театром и безвкусицей. Простор нужен, свет. Тогда будет являться Бог.

Многое в православии заставляло задумываться Андрея. Почему нельзя вести церковные службы на светском, то есть современном русском языке? Почему не перейти на новый календарь? Не отмечать единое рождество Христово?

– Ортодокс, ты, Андрей, – как-то заявил ему священник-духовник.

Он долго слушал исповедь Андрея, сопел, мял бороду в кулаке. Наконец не выдержал:

– Запомни! Новоделы приходят и уходят, а православие стоит незыблимо. А все потому, что дисциплина в церкви как в крепостном праве. Много было таких мыслителей, но церковь не могла терпеть их ересь. Посему и на Соловки их ссылала и в казематах гноила.

– Как же католики, батюшка, – не выдержал Андрей и прервал духовника.

– Эко ты как сказал, – нахмурился священник, – это уже ересь.

– Но Бог един, батюшка. Просто люди идут к нему разными путями, – добавил Андрей.

Священник нахмурился:

– Послушай, сыне, это уже не любопытство. Это сумятица у тебя в голове. Как же ты с такой кашей в голове паству окармливать будешь? Как станешь нести слово Божье?

Андрей молчал. Что он мог сказать старому духовнику. Тот знал его с детства. Определил в семинарию, рекомендовал в академию. И вот на тебе: доучился отрок.

Сентябрь дал о себе знать пастельным великолепием красок. Забагрянели сопки, засинели озера. В них смотрелись белоснежные хлопья облаков. Воздух стал прозрачным.

Старик-келарь, опираясь на посох, смотрел на угасающую красоту выцветшими глазами и повторял:

– Благодать-то какая кругом! Слава тебе, Господи!

Андрей поднял глаза от костра. Вслушался. Тишина облепила его. Вязко, плотно. Как бывает только на Севере. Не слышно было даже звона мошки, этого исчадия Заполярья. Андрей подбросил несколько березовых коряг. Взметнулась седая пыль, и дремавшее под сизой коростой пламя вырвалось и сладострастно облизало коренья. Свернулась от последней боли береста и вспыхнула. Мгновение – и только черная короста на некогда белом стволе. Пламя сверкнуло глазами и стало алчно пожирать плоть.

– Все бренно, – невесело усмехнулся Андрей.

Снова взъерошилась память. Снова выплыл разговор с настоятелем. Вроде ничего не изменилось: все та же ровность, доброжелательность. Но что-то ушло. Появилась настороженность у старика, что вновь выскажет Андрей что-то богопротивное. Где тот отрок, что смотрел на учителя ясными глазами, ловил каждое, его, пастыря, слово? Андрей чувствовал, что внутри старика зреет протест по высказанному, но не пришло время высказаться. Но оно придет, непременно придет. Не сможет учитель оставить своего ученика с сомнениями один на один. Он был прав. Дождался-таки.

– Андрей, – как-то после заутрени обратился к нему духовник. – Знаю, что готовишься ты к постригу, чтобы чин ангельский принять и по лестнице архипастырской двигаться. Похвально. Но вот что я тебе скажу. Погоди с постригом. Успеешь еще карьеру богословскую свершить. В монашество рукоположиться. На севере монастырь восстанавливается. Трифонов Печенгский. Поезжай туда послушником. Послужи Богу на ребрах Северовых. Человечество оттуда взошло. Поклонись могилам павших, убиенных невинно. Место там намоленное. Тебе на пользу будет.

Андрей вздрогнул. Чем-то ветхозаветным повяло от речей священника: Печенга, Трифонов монастырь, ребра Северовы. Но не сильно удивился. Время такое пошло, бездуховное. Власти заметались, природа пустоты не терпит. Нужно было брешь в идеологии заполнять. Как сказал Вольтер: «Если бы Бога не было, то его следовало бы выдумать». Вот и кинулись в религию. Погнали клубы, больницы из культовых зданий и стали их передавать церкви. Не зря священник обратился к нему, ох не зря. Нужны Сергии Радонежские стране, нужны.

– Хорошо, отче, – неожиданно быстро согласился Андрей и склонил голову.

Батюшка осенил его крестным знаменем.

Его решение вызвало негативную реакцию в отделе внешних сношений московской епархии, где служил Андрей. После пострига ему открывалась карьера, о которой можно только мечтать молодому богослову. А он в Трифонову Печенгскую пустошь! Андрей, вспомнив, невесело усмехнулся. И вот он здесь. На Севере дальнем…

Рядом полуостров Рыбачий. Старец в прошлом году сказывал, что ездил туда, поклонился всем, кто нашел успокоение в гранитных камнях Муста-Тун-тури. Не пропустили немца русские люди. Хотя как русские, советские больше. Каких только национальностей не было, а все полегли за интересы земли Русской. Память нужна, увековечить подвиг их нужно. По сути, они те же иноки печенгские, что под алтарем лежат.

Нужна единая память, без штампов и идеологии. Что-то должно быть над религией, общенациональное, космическое. Андрей вспомнил богословские диспуты, вспомнил многоликость Бога, но его единую суть.

– Андрей, – раздался звонкий мальчишеский голос.

– Нашел, – улыбнулся Андрей и крикнул в темноту: – Я здесь!

Прижился мальчишка в монастыре.

Бог! Бог! Если ты есть, почему не прекратишь смуту на Руси, которая породила беспризорщину.

Он еще в Москве нагляделся на последствия так называемой демократии: нищенство в метро. Голодные пенсионеры, обездоленные дети. И это после реформ!

Сверху, осыпая камни, слетел Данилка.

– Вот ты где. А я тебя ищу, – быстро проговорил он.

Уселся на корягу, вытащил из-за пазухи ломоть хлеба, разломил его и половину протянул Андрею. Они нанизали хлеб на прутики и стали ждать, когда пламя поджарит на кусках золотистые корочки. Молчали.

– Как в школе? – так, чтобы поддержать разговор, спросил Андрей.

– Нормально, – отмахнулся от вопроса Данилка.

По берегу поплыл вкусный хлебный запах. Кусочки зарумянились, и друзья с хрустом упитывали хлебную благодать.

– Андрей? – неожиданно спросил Данилка. – Ты норвежский язык знаешь?

– Нет, – удивленно ответил Андрей. – Зачем тебе?

Он посмотрел на Данилку. Мальчишка сидел в темноте. Только глаза его светились тревожным влажным блеском.

– А в Норвегии был? – проигнорировал вопрос мальчишка.

– Нет, не был, – вздохнул послушник.

– Жаль, – неожиданно вынес вердикт Данилка.

Андрей извиняюще развел руки.

– Зачем тебе норвежский?

– Сегодня в школе делегация была, норвежская, – пояснил Данилка. – Из коммуны… коммуны… Вот ведь, забыл! – воскликнул он.

– Сьер-Варангер, – подсказал Андрей.

– Точно! – воскликнул Данилка.

Снова замолчали. Хлеб был доеден, Данилка веткой ворошил чешуйки пепла в костре.

– Андрей? – вновь спросил он. – Почему мы свой социализм разрушили, а норвежцы его строят?

Вот тут-то Андрей и замер: «Устами младенца глаголет истина», – подумалось ему. Плохи у нынешней власти дела, если после реформаторства даже дети видят, что сделали со страной.

– С чего ты взял? – как-то искусственно переспросил Андрей.

– Учителя между собой разговаривали, – пояснил Данилка. – Еще они говорили, что норвежцы нефть свою продают и на счета будущих поколений откладывают, а у нас новые русские всю страну разворовали.

Андрея поразило, как спокойно говорит мальчишка о таких пороках как воровство. Он не возмущается, а говорит как о норме.

Гулко ударил колокол. Его эхо растелилось над озером, расшиблось о гранит берегов и вернулось обратно, изрядно притихшим.

– Э, брат, да мы на вечерню опаздываем. Вот нам от духовника нагорит! – воскликнул Андрей.

Большому колоколу вторили малые. Их брызги тонули, падая в воду. Друзья подхватились и побежали на подворье.

В церкви собрались присутствующие в обители. Их было мало. Они стояли небольшой группой и молились. Андрей присоединился к молящимся. Данилка занял свое привычное место и слушал. Слушал молитвы, которые неслись от амвона, и думал, думал.

От него не требовалось молитв и присутствия на службе. Он стоял и вслушивался в церковную скороговорку, до него стал доходить смысл сказанного.

Вечерняя молитва закончилась. Братия разошлась, а Данилка, покрутив головой, увидел Андрея, который сидел на сложенных бревнах и разговаривал с послушниками. Они приехали недавно из Троице-Сергиевой лавры. Это были учащиеся семинарии, у них было послушание в Трифонов Печенгский монастырь. Семинаристы изучали житие кольских святых и развитие христианства на Кольском полуострове. Что-то вроде дипломной работы, как сказал Андрей. Он подошел поближе к разговаривающим и услышал:

– Не пойму я, брате, как такие душегубы могли стать святыми, – говорил высокий худой юноша с прямыми светлыми волосами.

– Покаялся и пришел к Богу, – спорил с ним второй, с небольшой редкой бородкой. Он был степеннее своего товарища, молчаливей.

– Не забывайте, что они канонизированы только на местном Соборе. Это местные святые, – подал голос Андрей. – Потом, может ли канонизация быть символом святости? – вдруг оборонил Андрей. – Может, это акт политический?

Семинаристы непонимающе посмотрели на него.

– Годы должны пройти, годы, – сказал Андрей. – Только когда сохранятся в памяти людской навечно их деяния, только тогда можно вершить Собор и причислять их к лику святых.

– Это ты про царскую семью намекаешь? – недоверчиво спросил высокий.

– Да разве только о ней вещаю, – отмахнулся Андрей. – В системе дело, в действии. – Кстати, а в чем святость царской семьи? – неожиданно вопросил он спорящего. – Что за терновый венец они приняли? Разве император встал за землю русскую, разве он за нее мучения принял? – загорячился он. – Государь, а престол бросил. В такое время! Это же как мать, которая бросила своего ребенка, достойна осуждения, а мы его в – святые!

Семинаристы потрясенно молчали и тихонько разошлись. Андрей, подпер голову ладонями, задумчиво уставился в одну точку.

«Опять не то сказал. Напугались семинаристы. В их глазах это же ересь. Не то! Не то. По-другому нужно говорить. Убеждать нужно», – думал он.

– У каждого свое предназначение, – повторил Андрей слова, вспоминая разговор с деканом академии. – У тебя дар слова. Ты утешить можешь.

«Значит, не могу», – думал Андрей.

Но почему нужно соглашаться со всеми? Даже с церковными догматами. В постоянном благоговении верующий жить не может.

– А ведь ты, Андрей, в бога не веришь, – скорбно сказал духовник. Андрея передернуло от таких слов.

«Я не то что не верю, – подумал Андрей. – А если его просто нет!» Его сорвало с бревен, и он быстро прошел в храм. Он опустился на колени и стал шептать слова молитвы.

– Грешен, грешен, господи, – шептал он.

Его черная мягка бородка становилась влажной от непроизвольно текущих слез.

– Грешен я, грешен, – повторял.

Спас скорбно смотрел на него и, казалось, вразумлял.

«Кто их взвесит, грехи наши. На каком безмене? Искус тебя охватил, раб божий. Чем ближе к богу, тем больше искушение…»

– Накажи меня господи, верни в лоно свое, стадо твое, – молил Андрей.

«Ладно, – сказал Господь, но больше так не делай. Помни – гордыня все-таки грех».

Данилка

Пролетело короткое полярное лето с его белыми ночами. Данилку неожиданно отправили в школу. Пацаненок привык к вольной жизни и не сразу сообразил, чего от него хотят. Старец развернул пакет и показал синюю форму.

– Ну-ка примерь.

– Зачем, отче, – опешил Данилка.

– Как это зачем? А школу в рванье пойдешь? Чай не бурсак, – отрезал келарь.

– В какую еще школу? – до Данилки стал доходить смысл происходящего.

– В какую-какую! В поселковую. Ты что, решил неучем прожить? – прикрикнул старик.

Так и начались для Данилки школьные будни. Учился он жадно, и скоро догнал своих сверстников. В школе к нему приклеилась кличка «Монах». Но Данилка быстро определился с обидчиками. Опыта уличных боев ему было не занимать. Очень скоро рафинированные мальчики поняли, что не только один на один, но и группой им не совладать. Данилка дрался зло. Он дрался не в банальной мальчишеской драке «до первой крови». Данилка вкладывал в силу кулака всю свою злость за нанесенные жизнью обиды. Он умел бить больно. Противники в страхе разбегались. Итогом был поход в кабинет к директору и обещание поладить с классом. Класс молча терпел его. Но Данилке было неинтересно со своими сверстниками. Обмениваться входящими в обиход видеокассетами его не интересовало. Глазеть на ларьки с различными заморскими «жвачками» было без надобности. Закончив занятия, он спешил домой. Так он называл подворье и включался в работу. Куда он себе позволял заходить, так это в библиотеку. Читал жадно, без системы. Но вскоре определились пристрастия: история. История всего: культуры, религии, географических открытий. В голове возникала каша. Вот тут-то и пригодился Данилке Андрей. Он обстоятельно и толково отвечал на его бесчисленные «Почему?». Доставалось и отцу Владимиру. Устав от мирских забот и трений с цивильными властями, он с удовольствием беседовал с любознательным пареньком. Особенно много он рассказывал ему об истории Кольского края, которой сам увлекся. Данилка и слыхом не слыхивал о Трифоне Печенгском, Варлааме Керекском, Феодорите Кольском. Много нового узнавал Данилка через житие святых, но не нравилось ему, в силу мальчишеского нигилизма, что все сводилось к Богу.

– Ты бы хоть лоб перекрестил, нехристь, – легонько шлепал мальчишку по лбу духовник.

– Зачем? – искренне удивлялся паренек.

Хотя он уже не удивлялся, когда монахи перед едой читали молитву, а один из иноков или послушников во время еды читал выдержки из Евангелия. Особенно его удивляло, что человек «раб Божий».

– Почему? – недоумевал мальчишка.

Он читал историю древнего Рима, «Спартака». И снова вопросы. Почему он «раб Божий». Вон, у Горького по литературе: «Человек – это звучит гордо». «Я – человек!» – кричал Маугли.

Что мог объяснить старик-келарь любознательному пацану? Ровным счетом ничего.

– Ты кулаки не больно распускай, – ворчал старец, когда приходили известия об уличных «подвигах» мальчишки.

– Они же первые начали, – защищался Данилка.

– Ты терпи. Христос терпел… – начинал старец.

– Ага, и нам велел, – перебивал его малец.

– Ты не перебивай, неслух, – негодовал келарь.

– Отче, ну не пойму я заповедь Христову, что когда тебя бьют в левую щеку, нужно подставлять правую, – не унимался Данилка.

На помощь старцу приходил богослов Андрей, но и его теория непротивления злу не нравилась Данилке. Привыкший кулаками защищать себя, он не принимал их учение.

Данилка не понимал, как можно не сопротивляться злу. После того как он прочитал «Житие Трифона Печенгского» и причину гибели монастыря от шведских финнов под предводительством Весайнена, то был возмущен последователем Трифона, который запретил монахам принять честный бой с нападавшими и обязал их молиться. Он вновь перечитывал страницы, где остерботтенские «немцы» напали на монастырь. Данилка ясно представлял ворвавшихся на подворье. Один из монастырских богатырей, инок Амвросий, обращается к игумену: «Благослови, отче, воополчиться на брань, дать бой супостату». Но старец был тверд в своих убеждениях: «Нет, братия моя, это свершилась воля Божия, о ней предрекал нам преподобный отец наш Трифон, и нельзя тому противиться. Молитесь, братия, готовьтесь принять венец мученический». И стал на колени пред Царскими вратами. За ним, верная обету послушания, опустилась на колени вся братия. А двери уже трещали под топорами нападавших.

Старец как мог объяснял мальцу силу убеждения, силу послушания.

– Ну и что? – смотрел на старца голубыми глазами мальчишка. – Все одно, не пойму, почему они не защищались.

Что мог сказать старец пареньку, не воспринимающему готовности страдать?

В этом году зима долго не могла придти на Кольскую землю. Черная занавесь полярной ночи спустилась с неба на смену белым призрачным полярным ночам. Старуха с клюкой и седыми волосами накрыла своим черным колпаком пространство от Полярного круга до самого Северного полюса. Стало темно как под старым бабушкиным одеялом. Потом в колпаке образовались прорехи, и через них на землю глянули холодные звезды. Снега не было.

Серым ноябрьским днем ветер принес с Баренцева моря снежную крупу и сыпанул ею по неприкрытой земле. Крупа, подпрыгивая по замерзшим колдобинам, собиралась во впадинах и смотрелась серыми неприглядными лишаями.

Старик-келарь бродил как неприкаянный вокруг построек и все охал. Многое не нравилось в образе жизни монастыря старому монаху. Вроде бы и служили Богу, но все службы отдавали новым модным словом: «бизнес». В монастыре появился телевизор, подарок бизнесмена, который просил замолить его грехи. Телевизор по всем каналам нес полную чепуху. Современные идеологи облизывали новую власть, которая наслаждалась жизнью. Народ беднел. Не стало зазорным копаться в мусорных баках. Старик несколько раз подходил к настоятелю с предложением открыть столовую для бедных, но отец Владимир отнекивался, ссылаясь на отсутствие денег. Спонсоров, тоже новое слово, на такое благое дело не находилось.

Однажды стих ветер. Он перестал ожесточенно трепать березы и ивы. Со стороны Лиинахамари поползла туча, напоминающая стельную корову. Она проползла по небосклону и затянула его серой мутью. Полежала немного, разложив огромный живот по сопкам, и открыла свои закрома. Пошел снег. Ровный, сильный. Он не падал за землю, а планируя и выделывая замысловатые па, мягко, аккуратно, словно извиняясь за долгое отсутствие, ложился на нее. Скоро забубенные головушки берез и осин покрылись искрящимися шапками. Те не верили своему счастью и боялись шевельнуться. Снег зарядил не на час или два. Он будет идти долго, и все живое покроется теплым снежным покрывалом. Монахи выходили на улицу, снимали скуфейки и долго так стояли, задрав бороды. Снег шел. Он падал на волосы и бороды братии и превращал их в сказочных дедов морозов. Он нес очищение и чистоту в помыслах, в жизни. Монахи размашисто крестились и шли по своим делам, подметая подолами ряс свежий снег.

Данилке нравилось ездить на требы. Транспорт был самый разный: от «Волги» настоятеля, до уазиков военных. Он садился к окну и внимательно рассматривал пролетающие картины. Они были разные по цвету и содержанию. Данилка с горечью пропускал сожженные обочины поселка Никеля. Обожженные газом деревья в немом отчаянии, как руки, раскинули ветви. Метель, выбеливая мертвые деревья, делала их еще страшнее. Миновав Никель с его лунным пейзажем, они выезжали на дорогу, которая приведет их в другой поселок горняков, Приречный. Иногда они обгоняли рыбаков, что шли на лесные реки промышлять семгу. Если был улов, то они бескорыстно и щедро делились рыбой с монахами, отказываясь от денег. Те осеняли их крестным знаменем. Миновав городскую черту, машина вырывалась на просторы тундры. Все было интересно мальчишке. Вон проторили тропу легкие лопарские санки – кережи. Это проехал лопарь. «Мало их осталось», – сожалел Данилка. Ему нравились эти приветливые маленькие люди. Хотя они были обрусевшие, но сохранили свою природную доброту и наивность. Плывут навстречу машине волнистые сугробы и засыпи. В них с ветвей падали куропатки и прятались в пушистый снег, под ледяную крышу. Здесь важно вереницей ходили лоси. В голове всплывали небылицы, байки. Кто-то вспомнил, что в таких местах медведица свистит разбойничьим свистом, заложив в пасть мохнатые лапы. В машине смеялись, а полярная ночь прилипала к стеклам плоским лицом и силилась рассмотреть салон машины.

Данилка, покачиваясь на первом сидении, весь был во власти грез и фантазий. В эту сторону он еще не ездил. Ее называли заполярной Швейцарией. Здесь рукой подать до Норвегии и Финляндии.

Зима сковала болота, выровняла неровности тундры. Лес превратился в сказку. Иней искрился под лунным светом и, казалось, что он, Данилка, и его спутники одни-одинешеньки на земле. Вот выйдет сейчас из-за валежины нечто огромное и лохматое и проревет: «Кто нарушил покой в моем царстве!»

Путников благословил кто-то сверху. Окропил острым звенящим инеем. Природа за какие-то несколько десятков километров резко изменилась. Слева и справа тянулся рослый здоровый лес, так разительно отличающийся от никельских окраин. Он неожиданно прерывался пустошами, которые летом разольются озерами небесной синевы.

Солнце вставало из-за зубчатой лесистой щетины, опускало первые лучи в свинцовую гладь озера. Между озерами и петлями извилистой бурливой речки Колосйоки стояла плотная темно-зеленая щетка густого хвойного леса. Лес стоял здесь нетронутый, с гладкими голыми стволами. Своими суковатыми руками, поднятыми высоко вверх, они обнимали облака. На пилигримов сверху смотрели чьи-то глубокие синие глаза, прикрытые белой повязкой облаков. Они пристально вглядывались вниз в просветы крон. Братия физически чувствовала на себе этот небесный взгляд и спешила осенить себя крестным знаменем. Не хотелось думать, что скоро приедут. Появятся скучные пятиэтажки поселка, и закончится сказка. Будет новоявленный храм из очередного переделанного здания. Проведут службу, окропляя привычную паству: старушечек, немногочисленных мужчин с опущенными, словно от тяжелой ноши, плечами.

Его стало занимать: почему люди идут в церковь, когда им плохо. Он насмотрелся еще на улице Зеленой, когда шли службы, церковь была переполнена старыми людьми, женщинами в старушечьих платках, небритыми мужчинами в заношенных одеждах. Они молились, но внутренне не становились чище, свободнее. Попробуй их задень! Сразу нарвешься на злой тычок. «Где же у них благость и любовь к ближнему», – как любит говорить монастырский духовник. Словно вторя его мыслям, двое, монах и послушник, тихо беседовали на заднем сидении. Данилка уловил, что они говорили о подвижничестве. От их разговора повеяло историей. Данилка обратился в слух. Говорил послушник, тот самый, который спорил с Андреем. Данилка побаивался его. Очень уж он был категоричен. Но старец к нему относился уважительно: говорил, что в нем есть стержень

Пожилой монах согласно кивал головой. Он прибыл совсем недавно в монастырь откуда-то с Беломорья, и Данилка плохо знал его. Он уловил продолжение разговора.

– Где ты видишь привольную Русь, брат? – невесело отозвался собеседник. – Ты посмотри, куда мы едем. В поселке еще недавно кипела жизнь. Да, люди не ходили в церковь, но они были людьми, они уважали себя. А сейчас что. Сердце рвется видеть такую паству. Разве голодному нищему человеку можно достучаться до сердца.

– Вот в этом и есть наша миссия, брат. Именно в этом, как ты верно заметил, – загорячился молодой послушник. – Если раньше православными были страна, власть, народ, образование и культура, то миссионерство было этакой экзотикой. А сегодня это основной хлеб для миссионера. Не надо ползти в горы, плыть за моря и океаны. Сегодня миссия должна осуществляться здесь, в своем доме, семье, самом себе.

Послушник замолчал, собираясь с мыслями, и готовый возразить собеседнику. Но тот молчал, задумчиво покачивая головой. Послушник продолжил:

– Идет духовная война. Страшная война. А на войне как на войне – воюют, а не уговаривают противника сложить оружие. Тем более если никакого желания к перемирию он не проявляет. Да еще, пользуясь нашим миролюбием, продолжает глумиться над Божьими заповедями и духовно уничтожать людей.

Данилка замер. Он всегда помнил как старец, когда ему было плохо, поминал Сергия Радонежского, Пересвета. Бранил Батыя. Сравнивал с ним, кто ему не нравился. «Хуже татарвы», – говорил он с болью.

– Я когда учился, верил в силу красивой проповеди, говорил с миром на его языке. Но такая миссия почти никого не приводит в храм. А вот когда идет обличение – это пробивает стену равнодушия современного человека. Но это будет жесткая, даже фанатичная проповедь. Тогда люди начинают задумываться, и многие из них, не сразу, но через какое-то время приходят в Церковь, – разволновался молодой человек.

Щеки его раскраснелись, глаза сияли внутренним светом. Чувствовалось, то, о чем он сейчас говорил, идет у него от души. Он много думал над этим.

– Все ты говоришь правильно, брат, – заговорил пожилой монах. – Но ты забываешь, что монахи-колонисты выступали в роли не только вестников Евангелия, но они были и носителями цивилизации. Их скиты увеличивались до размеров монастырей, вокруг вырастали города. Да возьми хоть соседа нашего норвежского, город Киркенес. Вокруг церкви вырос город. Они учили людей не только Евангелию, но и основам гражданского права, тому, что значит быть гражданином. А кто мы сейчас? Едем святить очередной магазин, – невесело усмехнулся он и замолчал.

– Согласен с тобой, согласен! – воскликнул послушник. – Но и методы церкви тоже не стоят на месте. Признано необходимым модернизировать методы миссионерской деятельности. Малоэффективно, оказывается, использование литературы, например, по методике преподавания «Закона Божия», созданного в дореволюционную эпоху. По своему характеру эта литература и программы были рассчитаны на уже воцерковленных взрослых и детей, ходящих с детства в храм. Сама социально-общественная жизнь дореволюционной России способствовала этому.

– Нам нужно помнить, что наша миссия сейчас обращена не к туземцам, не к язычникам, ничего не знающим о Христе, а к христианам, забывшим о своей клятве при Крещении – соединяться с Богом в православной вере. Вхождение в Церковь не только сообщает человеку дар Божественной благодати, но и накладывает на него определенные обязанности. Неисполнение этих обязанностей равносильно духовному самоубийству. Об этом непреложной истине, мы и должны свидетельствовать людям.

«Вот что значит такое миссия, – думал Данилка. – Нести в массы, не только слово Божье. Нужны знания, чтобы убедить прихожанина. Убедить, чтобы он стал добрее. Кого убедить? Вот этих жлобов, которые стали хозяевами жизни? Чтобы они делились с ближним? Что-то не то». Кто же тогда эта братия, с которой он делит хлеб и живет под одной крышей? Какое их предназначение, если говорят и переживают об одном, а сами делают другое. Он беспокойно заерзал на сидении.