Текст книги "Атаманша Степана Разина. «Русская Жанна д’Арк»"
![](/books_files/covers/thumbs_240/atamansha-stepana-razina-russkaya-zhanna-dark-233117.jpg)
Автор книги: Виктор Карпенко
Жанр: Историческая литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Глава 6
Поляк
1
Поляк увел разбойных подале от бойких торговых дорог, от городов, заполненных ведчиками да стрельцами, от больших караванных рек, от великого соблазна пошарпать животы купеческие, кладовые монастырские, усадьбы детей боярских, добром наполненные. Как раненый зверь уходит в дебри лесные, так и Поляк увел ватагу гулящих в Черное урочище поднабраться сил. Даже здесь, среди лесных завалов, топких болот и непроходимой чащи разбойные жили сторожко, непрестанно неся караулы. Зверя ружейным боем не били, а брали капканами, птицу ловили в силки, собирали грибы, ягоды. Мужики поначалу роптали, оставшись без хлеба, но Поляк был непреклонен, и недовольные смирились.
Уже березы тронула осень золотом, а клены окропила багрянцем, когда атаман Федор встал на ноги. Тело было еще слабо, и любое движение отзывалось болью, но кровь закипала от воспоминаний о жестоких пытках, учиненных над ним темниковским воеводой Щеличевым. А кроме того, не хотел атаман Федор в долгу быть долго перед кем-либо, хотя долг тот был, по его разумению, неоплатным. Видеть же спасшую его монахиню он желал непременно, а посему торопил Поляка и своих ближних товарищей с походом на Арзамас. Никому не сказавшись, приготовил он подарок достойный – с десяток нитей жемчуга речного, крупного, да горсть камней драгоценных, перстней и колец золотых искусной работы. И боялся он только одного, что не примет Алёна подарка, не позволит ей того сан монашеский. Но всякий раз, когда он заводил разговор об Арзамас-граде, Поляк его останавливал. Каменно упорным мог быть этот горячий и даже нетерпеливый в деле человек.
Шестилетним мальцом вывезенный из родного гнезда бродячими монахами и проданный затем московскому гостю Прокопу Сычову, он попал в стольный град Москву, поразивший его красотой куполов монастырских, узорами теремов боярских да народом бойким, драчливым.
В хозяйстве гостя Сычова работных было немало. Всегда голодные, злые, они множество обид принесли пришельцу с чужой стороны, без роду, без племени и даже без имени, мальцу отчаянному и дикому в своем отчаянии. Три года сносил он обиды те, бит был не раз нещадно в кровь, но и сам, хотя и ростом еще не вышел, да и годами не созрел, мстил обидчикам своим как мог, по силам соизмеряя усердие. На десятую свою весну сбежал он со двора гостя московского, прихватив из кладовой хозяйской кусок зарбафы золототканой, сапоги сафьяновые да пять чаш серебряных отменной работы. Отдав все это на круг артели нищих, он принят был в долю и с ними, обойдя, как ему казалось, всю землю русскую, пристал к пленным полякам, прижившимся на стороне черниговской. Но и там он не более двух лет прожил. Хотя и жилось ему не голодно, а потянуло на волю-волюшку в даль-далекую, в сторону неизведанную. От поляков же осталась ему кличка-имя – Поляк да еще на языке с десяток слов польских.
Так бы и рос Поляк диким репьем на запущенном поле, ежели б не встретился на его жизненном пути старец Косий – «праведник и поводырь душ заблудших», как говорил он о себе.
Давно это было, но как сейчас помнил он их первую встречу на большаке московском на пути к Владимиру.
Стоял теплый весенний день. Поляк сидел у дороги, прислонившись спиной к гранитному валуну, задравши голову вверх, и наблюдал за парящим в небесной синеве коршуном. Увлеченный своим занятием, он не заметил, как к нему подошел старец.
– Что видишь ты, отрок, взором пытливым в действе том? – обратился он к Поляку.
Тот, не отрывая взгляда от птицы, коротко ответил:
– Воля мне видится.
– Воля? – протянул удивленно старец и, покачав головой, тоже уставился в небо.
Коршун парил и парил, выписывая широкие круги. Но вот он завис на одном месте и вдруг, сложив крылья, камнем упал вниз.
– Вот и все, – вздохнул Поляк, глядя, как коршун, тяжело взмахивая крыльями, уносит в когтях трепыхающийся серый комочек. Обернувшись, он увидел стоявшего рядом белобородого богообразного деда.
– Тебе чего здесь? – спросил Поляк, сердито сдвинув брови.
– А ничего, – ответил, улыбаясь в бороду, старец. – Шел, шел, вот узрел тебя, дай, думаю, поспрошаю отрока, почто в небо воззарился.
– Спросил? И иди себе с Богом.
– Почто гонишь-то? Ты – странник, и я тож в миру блуждаю, значит, мы с тобой одного корню – беспокойного.
Старик снял заплечную суму и сел рядом с Поляком. Стряхнув с нее дорожную пыль, он вытащил кусок хлеба и две головки лука. Разломив хлеб на две половины и протянув одну из них Поляку, предложил:
– Раздели со мной скудную мою трапезу, не погнушайся. Поляк был голоден, и упрашивать его не пришлось. Видя, как быстро ходят желваки на скулах, какой голодной жаждой поблескивают глаза Поляка, старик, расчувствовавшись, с участием спросил:
– Как же тебя кличут, отрок? Меня вот Косием.
Поляк, хрустнув луковицей, нехотя ответил:
– А кому как в голову взбредет: купец московский звал рванью болотной; подьячий пскопской прозывал олухом; кузнец новгородский – обжорой, а как матушка звала – один Бог знает. Так что зови меня Поляком, коль нужда в том есть.
– Поляк? Имя-то у тебя какое-то инородное, – удивился старец. – Сам-то ты русский?
– А чей же?! – пожал плечами Поляк.
Помолчали. Старец спрятал остатки хлеба в суму и, положив ее под голову, прилег.
– Где же ты, отрок, живешь? – спросил он.
– А нигде. Житье мое вольное.
– И давно так ходишь?
– Давненько.
– Ну, а нужда в том есть? – не унимался старец.
– Есть! – боднул головой Поляк. – Хочу я землю отыскать, где бы жилось всем привольно, радостно, чтоб хлеба всем вдосталь, земли на каждого…
– И нашел место сие?
– Нет еще, – ответил Поляк и, помолчав, добавил: – Куда ни ходил, радости покаместь нигде не нашел, а воля – это радость.
– Ты бы шел на Дон, там житье вольное, говорят, – предложил старец.
Поляк отмахнулся.
– Был я на Дону. Врут люди. И там горя вдосталь.
– Эко вон ты как, – вздохнул старец. – Ну, а меня с собой возьмешь? Старый да малый – может статься, и отыщем землю-то.
– Пойдем. Мне твоих ног не жаль, свои бы уберечь.
Так и пошли они по свету мыкаться.
Старец Косий был большой охотник до писаного слога: в монастырях он был ведом и книг посему давали ему читать множество, а рядом с ним и Поляк выучился грамоте. Но пуще всего любил Поляк слушать старца. Дед Косий был большой мастак сказки сказывать, знал он их множество и в рассказе был неутомим. Бывало, только сядет, умаявшись за день, дед Косий отдохнуть да молитву сотворить, а Поляк уже пристает: «Расскажи, деда, про воя могутного, про Андрея Палицына».
Может, и не стал бы Поляк гулящим, если бы однажды не озлобился он на весь род боярский да на людишек дворовых, изведших деда Косия до смерти.
А было это так. Как-то забрела ватажка скитальцев в малый град Устюг, а старец Косий с Поляком к ним в ту пору пристали. Только прошли ворота крепостные, как налетели на побродяжек стрельцы да людишки княжеские, повязали убогоньких и в тюрьму бросили. В тюрьме сидючи, узнал Поляк, что ищут стрельцы шиша Митяя – тюремного сидельца московского, от ответа за дела свои разбойные сбежавшего. Слух прошел, что рядится он в одежды ветхие, ходит с побродяжками и высматривает, у кого сколь добра всякого, а потом налетает с ватагой удалых молодцов да обчищает все до ниточки. Вот и стали хватать по дорогам убогоньких да пытать, не скажется ли кто Митяем.
Взяли на пытку и Косия с Поляком. Поляку всыпали плетей для острастки, да и выкинули за ворота, а старца Косия подняли на дыбу. Только поздно вечером выволокли из пытошной «праведника и поводыря душ заблудших» и бросили под тюремным забором на издыхание. До утра мучился старец Косий: не кричал, не стонал, только слезы сбегали непрошенно от телесной слабости. А под утро, как легче стало старцу, разжал он запекшиеся губы и прохрипел склонившемуся над ним Поляку:
– Воля, она у сокола, у коршуна, в небе парящего, – и отдохнув, продолжал: – На земле мы волюшку искали с тобой, да, видно, нет ее. Стань соколом, ястребом стань, клюв наостри, когти сильные заимей, крылья за плечами вырасти, а тогда токмо волюшку и изведаешь.
Прошептал старец слова те неясные для отрока, в силу входящего, и откинулся, закативши глаза.
Горько плакал Поляк над старцем, и с каждой слезой горячей западала в душу злоба жгучая, неуемная.
2
Разбойные собирались в дорогу споро, весело. Надоело им уже изрядно тихое житье, хотелось на простор.
Атаман Федор, оправившись от пыток, окрепнув телом, ни часу не хотел остаться на затерянной в дремучих лесах поляне. Поляк его уже не удерживал. Ему и самому прискучило бездельное житье-бытье, хотелось «размять косточки», помахать сабелькой, поскакать в полюшко на тонконогом жеребце.
Атаман решил вести ватагу разбойных к Арзамас-граду, а потом и на Темников – отвести душу, посчитаться за «гостеприимство» князя темниковского – Васьки Щеличева.
Версты за четыре до Арзамаса ватага разбойных разделилась: большая ее часть, ведомая Кривым, ушла под Темников, а Федор и четверо его товарищей, спрятав оружие в складках одежды, в приседельных сумах, умело изменив внешность и приняв благопристойный вид, двинулись в Арзамас.
Еще издали увидели разбойные настежь распахнутые ворота, через которые непрестанным потоком шел люд, проезжали груженые и порожние телеги.
– Никак большой торг ноня! – обрадованно воскликнул поп Савва и, оживившись, пришпорил коня. – Вот и славно-то. Вот ко времени, – запричитал он, похлопывая себя по животу.
Несмотря на раннее утро воротные стрельцы были уже пьяны, и кто сидел, прислонившись спиной к крепостной стене, кто валялся у дороги в сточной канаве, обнимая, словко женку, бердыш.
Арзамас встретил гулящих гомоном людских голосов, выкриками лотошных торговок и лабазных приказных, лошадиным ржанием, теснотой и пьяным, разудалым весельем. Места на базарной площади были заняты гостями большой и средней руки, лабазниками, что побойчее, а купцы помельче да лотошники расположились со своими нехитрыми товарами вдоль улицы, под тынами, возле крепостных ворот. Мужики и бабы, приодевшись и принарядившись, вытащив из потайных мест накопленные трудами медяки, а кто и серебро, торговались с купцами нещадно, пересыпая речь свою где шуткой-присказкой, а где и бранным словом.
С трудом протиснувшись на базарную площадь, разбойные спешились.
Поп Савва, по-хозяйски обозрев площадь, указал перстом на низкую черную избу.
– Там место богоугодное…
– Почем знаешь? – спросил его Федор.
– Душа просится…
– Ну, веди, коли душе виднее, – усмехнулся в бороду атаман.
На удивление, поп Савва не ошибся – это был кабак.
Привязав коней к жерди и оставив подле них Савелия, разбойные вошли в избу. В нос ударил устоявшийся сивушный запах, сквозь который пробивался дух медовой браги. Атаман огляделся. Изба небольшая черная, грязная, о два низких подслеповатых окна с обрывками слюды по краям, с земляным полом – кабак, каких множество перевидел атаман.
В кабаке было людно. Прилядев незанятую лавку, стоявшую у большой дубовой бочки, служившей столом, Федор кивнул товарищам, чтоб садились, а сам подошел к целовальнику.
– Пару косушек, меду поставь жбан да пошевеливайся, недосуг нам, – распорядился он.
Поймав на лету брошенную Федором монету, целовальник исчез за низкой дверью прируба, и вскоре на бочке уже стояла водка, мед и лежал большой поджаристый калач.
– Что-то не весел ты ноня? – обратился Федор к Поляку. – Выпей водочки, а не хошь, так медку можно.
– Душа хмельного не принимает, батько. Тревожно мне… Что в яме сидим, того и гляди прихлопнут нас.
– Не робей, брат, не для того я на волю вышел, чтобы опять на дыбу попасть. Мне не к спеху, – засмеялся Федор. – Выпьем лучше, не то поп Савва слюной изойдет.
Звякнув глиняными чашами, разбойные выпили.
– Мы пока посидим тут, а ты, Андрюха, в монастырь сходи, спроси старицу Алёну да придумай чего-нибудь потолковее, чтоб пришла сюда.
– Я готов, батько, – встал с лавки молодой, красивый парень, тряхнув длинными локонами льняных волос. Мне тут не впервой, мигом обернусь.
Надвинув на макушку поярковую шапку, молодец выскочил за дверь.
– Эй, целовальник! Подай посудину поболе! – потребовал Савва. Но целовальника на месте не оказалось. Разбойные переглянулись.
– Куда это он запропастился? – нахмурил брови атаман. – Не доносить ли вздумал на нас. Выйди, – кивнул он Поляку. – Погляди, что там деется.
Поляк рванулся было к выходу, но в дверях лицом к лицу столкнулся с Савелием. Тот, взяв его за рукав, потянул обратно к столу.
– Пойдем, расскажу кой-чего. Вот смеху-то! – оскалил зубы красномордый. – Вот потеха!
Савелий сел к столу. Поглядывая на озабоченные лица товарищей, он не спеша осушил чашу с водкой, крякнул от удовольствия и потянулся к калачу.
– Не томи, не до того. Видишь, целовальник куда-то сгинул, – обнимая его за плечи, проговорил Поляк. – Каб беды не было.
– Не тревожься, брат. Целовальник – добрая душа, почивать улегся, а я ему в том помог.
– Ну, ну. Сказывай, что случилось!
Прожевав кусок калача, Савелий начал рассказ:
– Сижу это я на бревнышке, под стеночкой, на людей глазею. Вдруг вижу, из кабака целовальник выскочил и глазищами рыщет туда-сюда, туда-сюда, ищет кого-то. Увидел меня – и ко мне. Сует в руки грош и за базарным десятником посылает, говорит, мол, лиходей объявился – Федька Сидоров. Ну, я грош тот в кулак, подскочил с бревнышка и в толпу. А как целовальник ушел в кабак, я за ним пристроился. Он в подклеть, я туда же. Хоп его по башке, и все. В подклети, что за прирубом, погребец был, ну, я туда его и скинул. Пусть, думаю, охолодит голову, больно горячая она у него.
– А это кто? – показал Федор на плюгавенького мужика, стоявшего за стойкой.
– Это служка кабацкий, – пояснил Савелий. – Тут, в прирубе посудины мыл. Я его к месту пристроил, чтоб не хватились случаем целовальника.
– Ловок, нечего сказать, – похвалил красномордого Федор. – Что целовальника утихомирил – за то молодец, а вот коли лошадей сведут, коих ты без присмотра оставил, взыщу строго. Так что отправляйся-ка на место и примечай что да как, – подтолкнул Савелия к двери атаман…
Федор тянул из чаши медок, сладко причмокивая губами и облизываясь, Поляк с нетерпением поглядывал на дверь, а поп Савва глубокомысленно взирал на полуголых питухов.
Вошел Андрей и подсел к товарищам.
– Значит, так, в монастыре ее нет, и где она, никто не ведает.
– Как так не ведает? – не удержался Поляк. – Что за небылицу ты несешь!
– Старица, что при воротах стоит, – продолжал свой рассказ Андрюха, – сказала, что нет ее в монастыре, и еще сказала, что если я досаждать ей буду, то кликнет она стрельцов. Ну, я тогда пошел побродить вокруг монастыря. Гляжу, еще одна старица идет, ничего из себя, пригожая. Я – к ней. А она так молвит: не знаю, мол, не ведаю.
– Что-то здесь не так, – проронил Федор. – Вот что, ты, Поляк, да и ты, Андрей, приведите-ко сюда какую ни на есть деву Христову. Хочу сам поспрошать.
Ждать пришлось недолго. Разбойные вернулись, притащив с собой большой рогожный мешок, из которого вывалилась ключница Фимка.
Увидев ее, поп Савва захохотал:
– О, гляди кого приволокли, каргу старую. Ждали деву Христову, а явилось чертово отродье, исчадие ада. Сгинь, сгинь, нечистая сила! – гогоча, перекрестил ключницу Савва.
Та, съежившись от страха, прижалась к бочке и, непрестанно крестясь, причитала:
– Свят, свят, свят…
Поп Савва протянул к ней свои красные огромные руки, схватил и посадил ее на бочку.
– Дозволь мне, батько, поспрашивать чертову бабу, уж больно занятна чертовка, – обратился поп к атаману Федору.
Тот махнул рукой.
– Ответствуй, сестра во Христе, брату своему, откуда ты?
Фимка, вся съежившись от громового голоса и трясясь неимоверно, прошамкала:
– Из монастыря я, из Николаевского.
– Ведома ли тебе сестра во Христе Алёна? – продолжал поп.
– Ведома, – еле слышно прошептала Фимка.
– А где сестра оная пребывает ноня?
– Не ведаю, – затрясла головой ключница. – Должно, Антихрист ее к рукам прибрал.
Поп, схватив висевший на животе крест и подняв его над Фимкой, проревел:
– Не богохульствуй о деве непорочной! Говори, что знамо тебе об Алёне.
Ключница, заслонившись от креста руками, заголосила:
– Не губи, отец родной! Помилосердствуй!
– Говори, ведьма! – не унимался поп. – Не гневи Бога!
– Истинный крест, не ведаю. Наказана она была матушкой настоятельницей, в сараюшку посажена, а куда оттель подевалась, никто не ведает.
– Крестись, старая, на образа, что правда то.
Старуха завертела головой, но образов в кабаке не было.
– Пускай ее, – распорядился Федор. – Так верю. Поехали отсель, братья, – обратился он к гулящим, поднимаясь с лавки. – Знать, не судьба свидеться.
Разбойные пошли к выходу.
– А ты, старая, сиди! – рявкнул на пытавшуюся слезть с бочки ключницу Фимку поп Савва. – Молись о душе своей, в грехе погрязшей, во лжи и злобе пребывающей. Молись, пока не заслышишь глас Божий, всепрощающий, – и, поправив сбившуюся набок от усердия кутафейку, он двинулся за товарищами.
За городскими воротами навстречу разбойным усталая лошаденка, понукаемая, судя по обличью и одежде, приказным чином, изо всех сил тянула телегу.
Телега почти миновала атамана, когда, глянув в нее, он увидел мужика, связанного по рукам и ногам.
– Стой! Стой! – закричал Федор и, рванув повод, поскакал за телегой.
Приказной остановил лошадь.
– Почто человека в путах держишь? Ответствуй, черная твоя душа.
Приказной, придав своему лицу равнодушный вид, ответил:
– Так, ничтожный человечишко. Девку беглую у себя укрывал, за то и взят.
– Что за девка?
– Беглая, из монастыря утекшая. Уворовала из монастырской кладовой рухлядишку всякую и…
– Врешь, – перебил его Семен Захарьевич, пытаясь приподняться в телеге. – Врешь! Невинную порочишь!
Поляк, соскочил с коня, метнулся к буднему мастеру.
– Скажи, добрый человек, как прозывалась монахиня та?
– Не знаю я никакой монахини и не укрывал никого, – ответил Семен Захарьевич и лег на дно телеги.
– Да не таись ты, худа тебе от нас не будет, – сказал Поляк и миролюбиво положил ему руку на спину. – Не Алёной ли звалась?
– Алёной, Алёной воровка та звалась, – подтвердил дьяк. – Ее, отступницу, лиходей и прятал, за то и повязан.
– А ну, развяжи! – приказал подьячему Федор.
– Не можно! Кровь на ем, на его будных мужиках, – пытался было возразить подьячий, но, получив удар в ухо, полетел на обочину. Поляк перешагнул через распластавшегося в грязи подьячего и, подойдя к телеге, рассек ножом веревки, коими был связан Семен Захарьевич.
– Ты, друже, не сторонись нас, не опасайся, – обратился к будному мастеру Федор. – Мы знакомцы Алёны.
Семен Захарьевич оглядел разбойных и, припомнив что-то, спросил Федора:
– Это не тебя ли однажды по Арзамасу в цепях вели?
– Вести-то вели, да не уберегли. Убег я, а Алёна в том помощница мне была, – ответил атаман.
– Ну, тогда я товарищ вам, – протянул руку Семен Захарьевич, которую стиснул, словно клещами, Федор. – Знаю, где Алёна, и вас приведу к ней.
– А с этим что делать? – спросил у атамана Андрей, показывая на еще не пришедшего в себя после удара дьяка.
– Вали в телегу, – махнул рукой Федор, – да свяжи покрепче, а телегу отведи подальше от дороги. Лошадь распряги. Может, кто и позарится на телегу, ну и дьяка, глядишь, ослобонит.
Разбойные рассмеялись.
Семена Захарьевича посадили на заводную лошадь. Перед тем, как тронуться в путь, атаман спросил у будных дел мастера:
– Далеко ли до места?
Тот, прикинув в уме, ответил:
– Коли идти наметом, то часов этак через пять будем.
– Далече, – покачал головой атаман. – Кривой с ватагой нас ждать будет до заката солнца, а коль не приедем в Веденяпино засветло, то он сполох поднимет.
Федор задумался.
– Ты, Поляк, поезжай, подарок мой, поклон земной передай, а свидимшись, возвертайся. Мы, ежели и уйдем из-под Темникова, то на арзамасской дороге тайную заставу поставим, чтобы тебя дожидалась. Да, вот еще что, – остановил атаман собравшегося уже было отправляться в путь Поляка, – Андрея с собой возьми: вдвоем веселее в дороге, да и мне покойнее будет.
– Прощай, батько! – уже на скаку крикнул Поляк. – Прощайте, други-и-и!
Комья грязи полетели из-под копыт горячих жеребцов, и вскоре трое всадников скрылись за поворотом дороги, втягивающейся узкой желтой лентой в насупленный осенний лес.
3
Поляк загнал бы своего жеребца, если бы его не сдерживали спутники. Частые остановки, которые вынуждены были делать всадники из-за Семена Захарьевича, не привыкшего к седлу и уступающего здоровьем своим молодым товарищам, раздражали Поляка.
На коротких привалах Семен Захарьевич поведал Поляку о том, что произошло с Алёной, с ним самим в будном майдане, на лесной дороге, поведал, что подьячий, напуганный нападением работных, сбился с дороги и потом всю ночь плутал по лесу. Только дождавшись утра, подьячий смог найти дорогу, ведущую в Арзамас.
Рассказ будных дел мастера еще больше укрепил в Поляке уверенность, что надо спешить, и он, повинуясь необъяснимому предчувствию беды, все настойчивее торопил товарищей.
Будный майдан встретил Поляка и его спутников гнетущей тишиной, стелющимся по земле дымом чадящих будных костров, черными зевами распахнутых дверей брошенных землянок.
– Где же народ? – тревожно спросил Поляк, обращаясь к будному мастеру.
– Сам ума не приложу. Ушли, должно, – развел руками Семен Захарьевич. – Токмо вчера стан будный гудел работными, а ноня – ни души. – Спешившись и привязав коней к дереву, Поляк и Андрей пошли за Семеном Захарьевичем по тайной тропе. Тот чувствовал себя на ногах гораздо уверенней, нежели чем в седле, и потому скоро они уже были на вырубке, перед неказистой черной избушкой.
Поляк постучал, распахнул дверь и шагнул через порог. Следом за ним зашли Андрей и Семен Захарьевич. Но в избушке Алёны не было.
Поляк заметно опечалился, но делать было нечего: перед расставанием он горячо наказал Семену Захарьевичу:
– Найди ее! Обязательно найди! Поклонись от всех нас. Атамана подарок отдай, а коль не сыщешь – себе оставь камения, на доброе дело потрать.
Семен Захарьевич протестующе замахал руками.
– Зачем так говоришь? Найду я Алёну, слово даю. Она мне что дочь родная, сердцем прикипел, выхаживаючи ее.
– Да будет так. Прощай, мастер, – обнял Семена Захарьевича Поляк.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?