Читать книгу "Мечников. Том 5. Импульс Воли"

Виктор Молотов, Игорь Алмазов
Мечников. Том 5. Импульс Воли

Уважаемые читатели! Это новая редакция серии про попаданца Алексея Мечникова.

Глава 1

«Открытие века! Лекарство от грусти». Заголовок растянулся на половину первой полосы «Хопёрского вестника». Я перечитал его дважды и почувствовал, как у меня заныли стиснутые зубы.

Рабочие стянулись ко мне со всех концов цеха. Ещё минуту назад они раскручивали в центрифуге Щеблетова с Синицыным. Теперь же вся толпа молча заглядывала мне через плечо.

– Ну-ка, ну-ка… – Синицын выхватил у меня газету, пробежался по строкам и побагровел. – Это что же выходит? Мы всю ночь горбатились, а какой-то Павлов уже всё запатентовал?!

– Это другой препарат, Илья. Тот, что мы делали с Сеченовым, – уточнил я. – Речь о нём. До антибиотиков он пока не добрался.

– «Пока»! – передразнил меня Синицын. – Вот именно, что пока!

Сеченов топтался у края цеха и не знал, что сказать. Я поймал его взгляд и жестом попросил газету обратно.

– Читали внимательно, Иван Михайлович? – спросил я, разворачивая лист.

– Дважды, – кивнул он. – Наглец обошёл нас на повороте. Формулу мы шлифовали несколько недель, а он…

– Он даже формулу вывел чужими руками, – перебил его я. – Вот, полюбуйтесь.

Я ткнул пальцем в третий абзац статьи и зачитал вслух.

– «Средство разработано в частной лечебнице господина Павлова в Пензе силами штата лекарей и их помощников». Слышите? Силами штата. У него там целая мануфактура от медицины.

– И что с того? – нахмурился Сеченов.

– Дальше цитата самого Владимира Харитоновича, – ответил я. – «Лекарское дело в империи пора ставить так, как ставят мануфактуры. Одна голова хорошо, а сто голов на жалованье куда лучше». Каково?

– Наглец! – фыркнул Синицын.

– Наглец, который говорит моими же словами, – заметил я.

Неприятная выходит ситуация. Завод, плантации, школа среднего персонала… Я ведь строил в Хопёрске ровно то же самое. Этот Павлов смотрел на медицину моими глазами. Он просто начал раньше и в средствах, судя по всему, стеснялся куда меньше меня.

– А теперь самое интересное, господа, – продолжил я. – «Экспертное заключение о действии препарата подготовил и завизировал член совета Саратовского ордена лекарей господин Крашенинников». Узнаёте фамилию, Иван Михайлович?

– Крашенинников… – Сеченов побледнел. – Так он же принимает заявки на новые препараты!

– Именно. Тот самый совет, который на днях будет рассматривать наши с вами бумаги.

– А если подать бумаги в другой орден? – предложил Синицын. – В Пензенский, к примеру. Или сразу в столицу?

– Не выйдет, – подал голос Щеблетов. – Забыли, как это работает? Завод стоит в Саратовской губернии, значит, и препараты регистрирует Саратов. Столица примет заявку лишь после губернского совета. Порядок такой, и Павлов наверняка знает его не хуже нашего.

– Ага, – хмыкнул я. – Вопрос только в том, почему тогда Павлов регистрирует свой препарат через Крашенинникова.

– Очевидно, дело в связях. Ведь он, получается, делает то, чего не можем сделать мы, – задумался Александр Анатольевич. – Надо бы разузнать… Впрочем, вас это не касается. Этим займусь я. Вызнаю в ордене у своих.

– Стойте, стойте! – Синицын сел на ящик и схватился за голову. – Алексей, а моя-то доля? Тридцать процентов с твоих препаратов, забыл? Выходит, у меня из кармана вынули деньги, которых я и подержать не успел!

– Выходит, так, – подтвердил я.

– Нет, это ни в какие ворота! – Илья вскочил и заходил кругами. – Мало того что пензенский хват на нашем средстве наживётся, так у него ещё и в совете свой человек сидит! Он же завтра точно так же и антибиотики наши…

– Погодите причитать, – остановил всеобщий гул я. – Слушайте главное. Иван Михайлович, когда мы с вами вышли на рабочую формулу?

– Недели две назад, – прикинул Сеченов.

– А статья с готовым патентом выходит уже сегодня. За две недели с нуля повторить чужую разработку, оформить бумаги, получить заключение совета и напечатать статью попросту невозможно. Если, конечно, заранее формулы у тебя нет.

Наступила тишина. Только реактор остывал и пощёлкивал железными боками.

– Вы хотите сказать… – начал Синицын.

– Я хочу сказать, что кто-то из знавших о нашей работе донёс её Павлову, либо ему помог Махаон, – закончил я. – Нас обогнали чужими ногами. Скоростью и связями.

По цеху пробежал ропот. Рабочие переглядывались, перешептывались, и скоро новость облетела всех.

Я понял, что не зря позволил этому разговору случиться прямо здесь, на глазах у всех. Начни мы сейчас прятаться и шушукаться по углам – к вечеру поползут слухи, что завод закрывается, а жалованья не будет. Паника на производстве мне была не нужна.

Мужики у меня работают простые, но они отнюдь не дураки. Понимают, что вскоре у нас и другие препараты могут похитить.

Ещё не хватало, чтобы столько людей начали подозревать друг друга и боялись лишиться работы.

– Так, господа! – повысил голос я. – Подозревать всех подряд мы не станем. О формуле того средства знал очень узкий круг, и завод в этот круг не входит. Работаем дальше. А вот заявку на наши препараты мы подадим уже завтрашним утром.

– Завтра?! – поперхнулся Синицын. – Ты же сам говорил, на неделе…

– Планы поменялись, Илья. Завтра утром сядешь на первый поезд до Саратова и подашь бумаги лично. Из рук в руки, под расписку, с номером входящего журнала. Чтобы потом ни один Крашенинников на свете вдруг случайно их «не потерял».

– А премии рабочим кто выдавать будет? – возмутился Синицын и тут же осёкся под моим взглядом. – Понял. Выдам сегодня.

– Вот и славно, – кивнул я и повернулся к Сеченову. – А с вами нам нужно поговорить наедине.

Я провёл Сеченова через весь цех в дальний кабинет, где раньше сидел директор завода. Запер дверь на ключ и опустился на скрипучий стул.

– Присаживайтесь, – предложил я. – Разговор явно будет непростой.

Сеченов сел напротив, положил шляпу на колени и заговорил первым.

– Алексей Александрович, я должен вам признаться, – произнёс он. – Меня ведь наше с вами средство от тоски волнует меньше всего.

– Вот как? – приподнял бровь я. – Мы потеряли патент. Что же вас волнует сильнее?

– Обидно, конечно. Но патент дело наживное, – вздохнул он. – Я расстроен тем, что прервалась наша совместная работа. Понимаете… я ведь во всю эту гонку ввязался из-за вас.

– Из-за меня? – переспросил я.

– В Петербурге мне было скучно, – признался Сеченов. – Я работал, лечил, читал лекции по кругу. А потом вы запатентовали свои первые изобретения, и я впервые за много лет ощутил, что мне хочется с кем-то состязаться. За два месяца этой гонки мы с вами перевернули пол-лекарского мира! Я приехал в Саратов, а потом и в Хопёрск, потому что восхищался вами, Алексей Александрович. Вот и вся моя страшная тайна.

В горле у меня встал ком. Ирония выходила отменная. Я ведь сам когда-то восхищался Сеченовым, великим врачом из моего прежнего мира. Пусть здешний тёзка того учёного и оказался совсем другим человеком, честь у них, похоже, была общая. Фамильная.

– Тогда предложение напрашивается само, – Сеченов подался вперёд, и стёкла его очков блеснули. – Объединим наши лаборатории. Вдвоём мы ответим этому Павлову так, что он пожалеет о своей прыти. Что скажете?

Я не спешил с ответом. Неделю назад я бы, пожалуй, согласился, и предложение было по-настоящему щедрым.

Вот только полноценный союз означал, что мне придётся показать Сеченову цех, плантации и оба антибиотика. То есть выложить на стол всё, чем я опережал и его, и Павлова.

К тому же наша формула уплыла в Пензу от кого-то из очень узкого круга. Пока я эту щель в своём окружении отыщу, пускать внутрь нового человека было бы верхом легкомыслия.

Да и увидел Сеченов сегодня уже лишнее. Центрифугу, реактор, мешки с сырьём. О том, что именно мы тут производим, он мог пока лишь догадываться, и мне хотелось оттянуть этот момент.

– Я благодарен вам за откровенность, – проговорил я. – И отвечу той же монетой. Объединяться мы пока не будем.

– Почему? – опешил он.

– Потому что формула, которую мы шлифовали вдвоём, оказалась у постороннего человека, – ответил я. – Утечка случилась с вашей стороны или с моей, мне пока неизвестно. И до тех пор, пока я это не выясню, каждый работает сам.

Сеченов медленно выпрямился. Пальцы его стиснули края пиджака так, что ткань хрустнула.

– То есть вы меня подозреваете, – глухо произнёс он.

– Я подозреваю всех, кто знал, – ответил я. – Себя, к слову, тоже проверю. Вдруг проболтался кто-то из моих людей.

– Так возьмите с меня клятву, – глухо сказал Сеченов. – Клятва лекаря на мне и так висит. Одной больше, одной меньше.

– Взял бы, – согласился я. – Только клятва свяжет вас на будущее, а мне нужно знать про прошлое. Толку от неё в этом деле никакого.

– Что ж… – Сеченов поднялся и надел шляпу. – Воля ваша. Я ехал в Хопёрск состязаться с лучшим лекарем губернии. Видимо, придётся тряхнуть стариной. Я вас догоню, господин Мечников. А потом и перегоню.

– Буду только рад, – усмехнулся я. – Соперник вы куда более приятный, чем Павлов.

– Учтите одно, – он взялся за ручку двери и обернулся. – Завтра в семь у нас с вами общее дежурство. И послезавтра. И через неделю. Я живу через забор от вас, Алексей Александрович. Так что подозревать меня вам придётся ежедневно и за одним столом.

– Знаю, – ответил я. – Потому и сказал в лицо, а не за спиной.

Он коротко поклонился и вышел. Я остался в пустом кабинете и растёр пальцами занывшую грудину.

Жаль. Честное слово, жаль. Но найти щель в своём окружении было важнее любого союза.

В цеху меня уже ждали. Синицын восседал за столом и отсчитывал рабочим премиальные, Щеблетов сверял записи, а Игорь Лебедев дремал на груде кирпичей, привалившись спиной к тёплому боку реактора.

– Прогнал наглеца? – спросил Синицын, не отрываясь от денег.

– Проводил, – уклончиво ответил я. – Господа, у нас есть вопрос поважнее Сеченова. Производство.

– А что с ним? – Щеблетов поднял голову от бумаг.

– А то, что второй такой ночи мы не выдержим, – я кивнул на Игоря. – Посмотрите на него. Парень чуть каналы себе не сжёг. Да и вы, Александр Анатольевич, в Хопёрске прописываться не собираетесь.

– Уж простите, – развёл руками Щеблетов. – Меня орден в Саратове ждёт.

– Вот поэтому нам нужны стабильные стихийные кристаллы, – заявил я. – Ледяные и огненные, в соотношении один к двум. Ледяные встанут на кристаллизатор, огненные пойдут на реактор и выпариватель.

– Идея хорошая, только такие кристаллы делают почти исключительно для военных, – возразил Щеблетов. – Стабильные, с регулировкой температуры… На вольном рынке их днём с огнём не сыщешь.

– А нам вольный рынок и не нужен, – улыбнулся я. – Мы пойдём напрямую к военным.

Синицын поперхнулся и рассыпал стопку монет.

– Покупать у военных? – простонал он из-под стола, собирая деньги. – Алексей, ты их цены видел?

– Кто сказал «покупать»? – ответил я. – Мы предложим бартер. Первую партию стрептоцида после регистрации патента отдадим армии. Даром.

– Да-а-аром?! – взвыл Синицын. – Ты же знаешь, у меня от этого слова лихорадка начинается!

– Терпи и слушай дальше. На фронте антибиотик спасёт тысячи раненых. Военные лекари оценят его быстрее любого совета. И вот тогда мы предложим постоянные поставки в обмен на кристаллы. Деньги в этой сделке появятся позже, зато производство вырастет в десятки раз.

– Погоди-ка… – Синицын зашевелил губами, подсчитывая. – На партию стрептоцида уйдёт сырья рублей на сто. А стабильный кристалл дешевле двух сотен не сыщешь, и надо их полдюжины. Выходит, мы отдаём сотню, а получаем на тысячу с лишним. Да за такие деньги второй завод покупают! Алексей! Беру назад всё, что говорил про «даром»!

– Постойте радоваться, – Щеблетов поднял ладонь. – Если весь стрептоцид уйдёт армии, на какие средства мы будем закупать сырьё? Спирт, красители, реактивы… Производство же встанет.

– Не встанет, – ответил я. – Вы забыли про пенициллин. Он пойдёт в продажу. Хлеб, сахар и азот для него достать куда проще. Стрептоцид работает на кристаллы, пенициллин кормит завод. Один препарат обеспечивает производство другого.

– Сдаюсь, – Щеблетов поднял вторую ладонь. – План изумительный. В нём лишь один изъян. Кто из нас, простите, знаком с военным начальством? У меня таких знакомых нет. И знакомых, у которых есть знакомые военные, тоже нет.

Я мысленно перебрал варианты, и выходило их ровно три.

Первый. Мой брат Кирилл, полевой лекарь со связями. Вот только за помощь он затребует обратный виток, а его я брату отдавать не собираюсь. Да и письмо на фронт будет ползти не одну неделю.

Второй путь я видел через Саратов. Там Щеблетов мог месяц расспрашивать знакомых и в лучшем случае вывести меня на какого-нибудь интенданта третьего разряда.

Третий вариант сидел прямо передо мной и пересчитывал монеты.

– Илья, – позвал я. – Твой отец ведь до сих пор в Аткарске?

Синицын замер. Монета выскользнула у него из пальцев и покатилась по столу.

– Ты и про это запомнил… – пробормотал он. – Да, в Аткарске. Барон Андрей Константинович Синицын. Ветеран, легенда и прочее, и прочее. Половина военных чинов губернии у него в должниках.

– Легенда?! – Щеблетов даже привстал со стула. – Илья Андреевич, так вы сын того самого Синицына?

– К несчастью, – буркнул Илья. – Мы с отцом семь лет не разговариваем. Он хотел, чтобы я, как и он, пошёл в армию. Только не боевым магом, конечно, а полевым лекарем. Я отказался и уехал. С тех пор ни писем, ни встреч. Живём в часе езды друг от друга, как на разных материках.

– И всё же это самый короткий путь, – произнёс я. – Поедем к нему вдвоём. Говорить буду я.

– Ты не понимаешь, Алексей, – Илья поднял на меня тяжёлый взгляд. – Отец деньгами платы не берёт. Он назначит свою цену. Захочет, чтобы я отправился на фронт.

– Знаю, – кивнул я. – Поэтому и называю цену вслух, при всех, чтобы потом никто не сказал, что его втянули втёмную. Торговаться я умею, ты видел. Решай сам.

Илья долго молчал, накручивая ус на палец.

– А, поехали, – махнул он рукой наконец. – Семь лет собирался. Может, хоть с тобой за компанию решусь.

– До Аткарска отсюда час поездом, – прикинул я вслух. – Съездим, как только орден подтвердит патент. Являться к барону с пустыми руками смысла нет. А вот с готовым патентом и первой партией разговор пойдёт совсем иначе.

– Вот и договорились, – подытожил я. – Александр Анатольевич, с вас всё же Саратов. Поспрашивайте про интендантов. Запасной ход лишним не бывает.

– Сделаю, – Щеблетов черкнул себе пометку. – Кстати, о запасах. Ампулы у нас на исходе. Мы же их только на первое время брали, на тесты. Я заказывал стекло через саратовских купцов, а те возят его из Никольска, из Пензенской губернии. Тамошний хрусталь лучший в империи, да и простую аптечную посуду там дуют отменно.

– Так закажите ещё, в чём вопрос? – отозвался Синицын.

– В том, что купцы жалуются. Какой-то крупный заказчик из Пензы выкупает у стекольщиков всё подчистую. Лечебница, говорят, новая открылась. Колбы, склянки, ампулы… Всё гребёт.

Ага, а вот и ещё один ход моего новоиспечённого врага.

– Лечебница Павлова, – проговорил я.

– Думаете, он? – Щеблетов сдвинул брови.

– Уверен. Он строит то же, что и я. Производство, лаборатория, свои люди в совете… Только начал раньше. И теперь этот человек прибрал к рукам именно то стекло, в которое мы планируем разливать лекарства.

– И что будем делать? – подал голос проснувшийся Игорь. Он сел на кирпичах и поморщился, растирая предплечья.

– Работать быстрее, чем он строит, – ответил я. – Другого рецепта у меня нет.

– Тогда ставь меня к реактору, – Игорь поднялся. – Пару ночей я ещё вытяну.

– Не вытянешь, – отрезал я. – Я видел твои каналы после смены. Ещё одна такая ночь, и ты у меня сам в пациенты запишешься. Куда тогда денется весь наш огонь?

Игорь помялся и добавил, понизив голос:

– Алексей… Есть ещё один способ выйти на военных. Ты знаешь, о ком я. Гильдия работала с ними не раз.

– Нет, – отрезал я. – Мы не для того хоронили тебя на бумаге, чтобы ты сам явился к бывшим нанимателям. Забудь. Найдём иначе.

– Понял, – выдохнул Игорь, и мне показалось, что выдохнул он с облегчением.

Утром Синицын с бумагами укатил в Саратов, а меня вечером ждало ночное дежурство в госпитале. Я рассчитывал на тихую смену.

Зря.

– Господин лекарь! Помогите, умоляю! – в приёмный зал ввалилась крупная женщина, волоча на себе мужа. – У него же нога скоро отвалится!

Я взглянул на ногу мужика и мысленно присвистнул. Распухла от колена до ступни, кожа натянулась и залоснилась, будто вот-вот лопнет.

Мы с Родниковым перехватили больного и уложили на кушетку.

– Батюшки… – Эдуард отшатнулся и зажал нос. – Алексей Александрович, тут одна гниль! Резать надо. Выше колена, пока до бедра не дошло.

– Погоди ты с ампутацией, – осадил его я и склонился над ногой. – Рассказывайте. Когда поранились?

– Недели две тому, – простонал мужик. – О железку на путях порезался. Думал, само заживёт. Терпел…

– Он у меня путеец, господин лекарь, – вставила женщина, комкая платок. – Ему на службу надо, вот и молчал. Я ему говорю: покажись лекарю, а он всё «пройдёт да пройдёт»…

– Жар давно у него? – спросил я, прикладывая ладонь ко лбу больного. Кожа полыхала.

– Третий день горит. А сегодня уже и бредить начал.

– Дотерпелись, – вздохнул я, ощупывая горячую плотную ткань. – Эдуард, смотри и запоминай. Разлитое гнойное воспаление подкожной клетчатки. Флегмона. Границ у неё нет, ползёт вширь и вглубь. Ещё пара дней, и гной расплавил бы мышцы до самой кости. Но эта пара дней у нас есть, поэтому ногу мы сохраним.

Я выпрямился и кивнул Родникову на дверь.

– Выйдем на пару слов, коллега.

Мы вышли в коридор, и я плотно прикрыл за нами створку. Не хватало ещё, чтобы пациент с женой слушали наши споры о методах лечения. Да и заводские дела при чужих ушах обсуждать точно не стоило.

– Чем лечить будем? – Родников покосился на дверь кабинета, где осталась моя сумка. – У вас же там эти… новые ваши препараты. Анти-би-о-тики. Вы говорили: они любую заразу…

– Говорил. И лежат они в двух шагах, – ответил я вполголоса. – Но применять их я не стану.

– Почему?!

– Потому что сегодня утром мы подали заявку в Саратовский орден. Пока совет её не утвердил, применение незарегистрированного препарата станет подарком для всякого, кто ищет, к чему придраться. А ищут, поверь, очень внимательно. Одна жалоба, и заявку похоронят вместе с заводом. За мной два десятка рабочих, Эдуард. Рисковать их жалованьем ради экономии собственных сил я права не имею.

– Так что же, всё-таки пилить? – Родников с надеждой потянулся к карману, где носил хирургический набор.

– Тебе бы всё пилить, – хмыкнул я. – Обойдёмся. Скальпель, спирт, дренаж. Гной выпустим, полость промоем. А с бактериями я разберусь по-своему. Идём.

Я первым вернулся в приёмный зал и подошёл к кушетке.

Затем дал больному обезболивающее, выждал, пока подействует, и взялся за скальпель.

– Эдуард, лампу ближе. И таз подставь, – распорядился я. – Сейчас польётся.

– Может, я лучше за дверью постою? – просипел Родников, но лампу поднёс.

– Стой, где стоишь. Ты лекарь или барышня на выданье? Смотри, разрез веду по ходу мышечных волокон, вдоль. Запоминай, тебе такое ещё не раз встретится.

Я вскрыл флегмону, выпустил дурно пахнущую жижу и промыл полость антисептическим раствором. Родников позеленел, но выстоял и даже подал дренаж почти вовремя.

Оставалось самое неприятное.

Обратный виток. Антилекарская магия выжигала бактерии почище всякого пенициллина. Вот только счёт за неё выставляли моему собственному организму.

Я активировал виток и прошёлся разрушающей силой по воспалённым тканям, выбивая заразу. Следом пустил прямой, выровнял тонус сосудов и запечатал рану.

– Всё, – сообщил я пациенту, стягивая перчатки. – Жить будете, ходить тоже. Неделю лежать, повязки менять утром и вечером.

– Дай вам Грифон здоровья, господин лекарь! – всхлипнула женщина.

– Ещё успеете поблагодарить, – ответил я. – И вот ещё что. Увидите, что муж ваш снова геройствует и терпит, ведите его сюда силой. В следующий раз никакая магия эту ногу уже не спасёт.

– Доведу! – закивала она. – За шкирку приволоку! Сами только не болейте. Ещё раз, здоровья вам!

Здоровья. Я мысленно усмехнулся. Этой ночью пожелание пришлось как никогда к месту. Я чувствовал себя дурно и сам уже догадывался почему.

Мужик с флегмоной оказался четвёртым за смену пациентом, у которого я выжигал заразу антилекарской силой. Сначала роженица с загноившимися швами, потом мальчонка с абсцессом за ухом, следом дед с рожистым воспалением. И вот теперь путеец.

Четырежды за одну ночь я пускал в ход обратный виток. Предупреждение отца помнил. Но незарегистрированный антибиотик сейчас мог похоронить завод, а оставить в больном инфекцию я не мог. Приходилось платить собой.

Чаша моя к этому часу просела едва ли не наполовину. Мана восстановится, дело привычное. Меня тревожило другое.

До кабинета я не дошёл. В коридоре пол вдруг качнулся, я споткнулся на ровном месте и еле успел схватиться за дверную ручку.

Сердце жгло. Пульс сорвался и понёсся вскачь так, будто я залпом выпил ведро кофе. В висках застучало, к горлу подкатила тошнота.

– Алексей Александрович! – Родников подскочил и подхватил меня под локоть. – Что с вами?! На вас лица нет!

– Тихо, Эдуард… – процедил я сквозь зубы, прислушиваясь к тому, что творилось в груди. – Дай подумать.

Так. Ритм скачет, удары выпадают. То ли экстрасистолия, то ли пароксизм похуже. Я уже потянулся к лекарской силе – и остановился. Что именно ей приказывать? Замедлить ритм? Поправить проводимость? Воздействовать на миокард? Магия за меня диагноз не поставит, а лечить сердце вслепую я не собирался.

Отец предупреждал меня ещё в столице: антилекарская сила бьёт по сердцу своего же носителя, и удары её копятся. Похоже, четыре раза за ночь оказались моим пределом.

– Сумку, – скомандовал я. – Боковой карман, тёмная склянка.

Родников метнулся, притащил сумку и дрожащими руками выудил склянку. Я отмерил дозу пульсурежающего раствора и проглотил. Горечь обожгла язык, зато через минуту сердце начало нехотя подчиняться.

– Вам нужно лечь! – засуетился Эдуард. – Я позову Кораблёва, я…

– Никого ты не позовёшь, – перебил его я, выпрямляясь. – Переутомился, только и всего. Иди проверь нашего флегмонозного друга. Это распоряжение.

Только Родников с места не сдвинулся. Впервые за всё наше знакомство этот пугливый парень смотрел на меня в упор и упрямо мотал головой.

– Пациента я проверю, – проговорил он. – А потом принесу вам воды и сяду под дверью вашего кабинета. До самого утра. И гоните меня хоть всей своей магией, никуда я отсюда не уйду.

– Ну и упрямец же ты, Эдуард, – выдохнул я. – Ладно. Сиди.

В кабинете я опустился в кресло и прислушался к собственной груди. Раствор работал, ритм выравнивался. Вот только полагаться на склянки и удачу я впредь не собирался.

Сердце требовалось видеть. Каждый зубец, каждый сбой. Чёрным по белому, на бумажной ленте. В моём прежнем мире для этого служил простой и гениальный прибор.

– Всё, Мечников, решено, – сказал я самому себе. – Хватит откладывать то, что я задумал ещё после разговора с отцом. Завтра берёмся за электрокардиограф.

И стоило мне это произнести, как сердце сорвалось и заколотилось с удвоенной силой.

Только на этот раз от приятного азарта!