Читать книгу "Мечников. Том 5. Импульс Воли"

Глава 2

Да что ж такое!

Сердце в моей груди спотыкалось, частило, замирало на полтакта и пускалось вдогонку за самим собой. Неужели я нанёс ему настолько непоправимый ущерб? Не мог же обратный виток за один вечер вызвать у меня такую устойчивую некупирующуюся аритмию?

Мог, как выяснилось. Четырежды за ночь я выжигал заразу антилекарской силой, и вот счёт за услугу.

Зараза! Чуть не допустил ошибку. Кровь отлила от мозга, мысли рассыпались, и я едва не бросился лечить, не разобравшись. Пришлось усилием воли привести мысли в порядок.

Если аритмия разгонится, начнётся нарушение гемодинамики. Кровь перестанет доходить туда, куда положено, мой головной мозг лишится питания и либо погибнет, либо переживёт необратимые изменения. Терять его я не собирался. Мозг у меня в этом мире единственный ценный актив, всё остальное наживное.

Электрокардиограф на коленке не собрать. На него нужны недели, материалы и мастер по кристаллам, которого у меня пока нет. Значит, ищем другой способ. А для начала выясним, что именно творится в груди.

Аппарата нет, зато есть уши и пальцы. Фонендоскоп у меня в сумке, лучевая артерия на запястье. Точной картины они не дадут, но подскажут, куда бить и чем.

В дверь стукнули.

– Алексей Александрович, воды принёс, – доложил Родников из коридора. – Я под дверью, как обещал.

– Занеси и иди проверь путейца, – отозвался я. – Это распоряжение, Эдуард.

– Так путеец спит уже, – возразил Родников. – Жар спал, повязка сухая.

– Тогда проверь остальных. Всех до одного, Эдуард. Список на столе. За меня не беспокойся.

Он поставил кружку на край стола, посопел с самым осуждающим видом и вышел. Вот и славно. Свидетели мне сейчас ни к чему. А список займёт Эдуарда до самого рассвета.

Я надел фонендоскоп и принялся выслушивать себя.

На верхушке, в пятом межреберье, творилось форменное безобразие. Сквозь ровные тоны то и дело прорывались внеочередные сокращения. Сердце сжималось ровно тогда, когда ему полагалось отдыхать, и делало это часто. По звуку выходило, что шалят желудочки, нижние камеры, которые гонят кровь в большой и малый круги.

Я прижал пальцы к запястью и сравнил. Часть ударов до лучевой артерии попросту не доходила. Диагноз сложился окончательно.

Множественная желудочковая экстрасистолия. Дрянь редкостная. В моём прежнем мире человека с такой картиной сразу укладывали в кардиологическое отделение под мониторы – тут уже было не до разговоров. Мне же приходилось обходиться собственным кабинетом и кружкой воды.

И вот что стало ясно заодно. Пульсурежающий раствор, который я проглотил час назад, оказался ошибкой. Я принял аналог дигоксина, яда наперстянки. Он урежает ритм и усиливает выброс из желудочков, только при экстрасистолии от него никакого проку. В худшем случае я сам подлил масла в огонь.

Будь передо мной пациент с такими жалобами, я учёл бы это в первую же минуту. А стоило недугу коснуться меня самого, и мышление поплыло. Недаром говорят, что даже лучший врач сам себя лечить не умеет.

За тридцать лет прошлой жизни я потерял одного-единственного пациента. Трепетание предсердий. Лекарства не сработали. К дефибриллятору я не успел, потому что был занят другими больными. Один за тридцать лет. И вот теперь я сидел ночью в запертом кабинете, слушал собственную аритмию и был занят, разумеется, другими больными.

Иронично вышло. И поучительно.

При таком раскладе полагаются бета-блокаторы либо калий. Аналог бета-блокатора у меня имелся: ещё в январе я выделил его из растения, которое нашёл среди трав Апраксина, и отложил на складе госпиталя. Для больных с нарушением сердечного ритма. Что ж, один такой больной как раз объявился.

Я поднялся, переждал качнувшийся пол и пошёл на склад. По дороге меня заметно вело в сторону, словно пьяного мастерового, но до цели я добрался и проглотил несколько ложек горького порошка.

Оставалось ждать. Занятие для врача самое отвратительное, поэтому я занялся делом и разложил задачку по полочкам.

Аритмия купируется лекарствами, но излечивается только устранением причины. А сидела причина у меня в левой руке и звалась обратным витком.

Простейший выход лежал на поверхности, и звали его Кириллом Мечниковым. Отдать виток старшему брату – и одним махом закроются обе беды. Сердце получает покой, я – выход на военных, а армия – полевого лекаря с разрушительной силой в придачу.

Заманчиво. И никуда не годится.

Во-первых, я лишусь главного средства самозащиты, а желающих проверить меня на прочность в этой губернии по-прежнему хватает. Во-вторых, я подарю родному брату силу, которая исподволь убьёт его самого. Кирилл привык работать с ранами, ожогами и контузиями. В тонкостях внутренних болезней он смыслит мало и отдачу по сердцу заметит тогда, когда лечить будет уже поздно.

Нет. Виток остаётся при мне. А вместе с ним остаётся и счёт, который он выставляет.

Через двадцать минут сердце нехотя присмирело. Внеочередные сокращения поредели, потом стихли совсем. Я выждал ещё немного. Теперь, когда причина сбоя была понятна, можно было действовать прицельно.

Я тонкой струйкой влил в миокард лекарскую силу, выравнивая проводимость и возбудимость сердечной мышцы. В следующий раз аритмии придётся постараться, чтобы меня свалить.

В следующий раз. Вот что тревожило по-настоящему. Он наступит обязательно, потому что от обратного витка мне не отказаться. Иначе не убить ни стрептококк, ни некротику.

«Быстро справился».

Голос прозвучал прямо у меня в голове, и по затылку пробежали знакомые мурашки. Гигея. Являться богиня не стала, ограничилась смешком.

«Помогать не стану, даже не проси. Мне куда любопытнее посмотреть, как ты сладишь с избранником моего брата. Постарайся меня не разочаровать, Мечников».

– И тебе доброй ночи, – пробормотал я в пустоту.

Значит, мана – пожалуйста, а сердце – моя личная забота. Что ж, честно. Я и не привык рассчитывать на богов. Я привык рассчитывать на приборы и на самого себя.

С ума сойти. Двадцать пять лет от роду, а сердечный стаж уже коплю! Доигрался с магией. Впредь придётся считать не только ману, но и удары сердца.

Остаток ночи прошёл тихо. Под утро я задремал за столом, а разбудил меня стук в дверь.

– Вы, часом, тут не поселились? – спросил Кораблёв вместо приветствия. – Ночь выдалась тяжёлая?

– Бывали и полегче, Иван Сергеевич. Один мужчина чуть ноги не лишился.

– Наслышан, Родников мне все уши прожужжал, – главный лекарь оглядел меня цепко, как оглядывают больного. – А вас в амбулатории уже ждут. Решетов в стационаре, Родников после ночного дежурства еле на ногах стоит, стало быть, принимать вам и Сеченову.

Опять с конкурентом работать. Ну что ж такое!

– Приму.

– И вот ещё что, – Кораблёв задержался в дверях. – Домой сегодня уйдёте вовремя. Хоть на носилках вас выносить придётся. У меня в амбулатории лекарей мало, чтобы ими разбрасываться.

В коридоре амбулатории набился народ. Сеченов уже стоял у своего кабинета, свежий, выбритый, застёгнутый на все пуговицы. Он поклонился мне ровно на ту глубину, которую предписывает вежливость, и ни на волос ниже.

– Доброе утро, Алексей Александрович. Вы, я вижу, дурно спали.

– Ночное дежурство, – ответил я.

– Разумеется. – Он смерил меня взглядом поверх очков. – Могу взять на себя тяжёлых. Вам сегодня лучше бы ограничиться простыми случаями.

Заботливый какой. Вот только глаза у него при этом оставались цепкими и любопытными. Соперник прощупывал, насколько я ослаб, и любезно предлагал самому это продемонстрировать.

– Благодарю за участие, – улыбнулся я. – Примем, как обычно. По очереди.

– Как угодно. – Сеченов взялся за ручку двери и всё-таки не удержался. – Синицын, я слышал, повёз бумаги в Саратов. Стало быть, ваши заявки нынче лягут на стол совета. Любопытно только, к кому они попадут.

– На Крашенинникова ставите?

– Ставлю, – кивнул он. – И сочувствую вам совершенно искренне. Мне бы такого сочувствия никто не оказал.

Он скрылся у себя, а я отправился к своим больным, обдумывая последнюю фразу.

Сеченов ведь прав. Его заявки в своё время проходили через тот же совет.

Поначалу люди шли с ерундой. Дед с прострелом в пояснице, торговка с изжогой, мальчишка с ячменём. Я купировал их недуги, почти не тратя маны, и потихоньку возвращал себе рабочий настрой.

Продолжалось это до тех пор, пока дверь ко мне не распахнулась. Стучать никто не стал.

На пороге стоял Сеченов. За его спиной мялся хорошо одетый мужчина средних лет.

– Прошу прощения, что прерываю, – произнёс Иван Михайлович тоном человека, которому этот визит дался недёшево. – Мне нужно ваше мнение. Пациент любопытный.

– Проходите.

– Грудная жаба, – объявил Сеченов, пока мужчина усаживался. – Картина классическая. Утомляемость, одышка, жгучая боль за грудиной. Я уже собрался лечить, да одна деталь меня смущает, и я хочу, чтобы вы её услышали.

– Здравствуйте, уважаемый Алексей Александрович, – произнёс пациент. – Мне говорили, вы очень хорошо разбираетесь в лекарском деле… Простите, господин Сеченов, я никого не хотел задеть.

– Как вас зовут? – спросил я.

– Геннадий Фёдорович Шорохов. Вы ведь раньше жили в Санкт-Петербурге, может, слышали мою фамилию. Мой род занимается литературой. Написанием книг, печатью, распространением и прочим в том же духе.

Любопытно, за что могли выгнать из рода человека, который занимается книгами. Однако Шорохов поделился сам.

– Понимаю, каким вопросом вы сейчас задаётесь, – вздохнул он. – Я писал статьи про нашего императора. Скажем так, статьи вышли недостаточно лестными. Хорошо хоть в Хопёрск угодил, а не в Сибирь.

Это многое объясняло. Очередной угасающий дворянин, занесённый в наш городок той же метлой, которая когда-то занесла сюда и меня.

– Расскажите про деталь, которая смутила Ивана Михайловича, – попросил я.

– Лихорадка, – ответил за него Сеченов. – Грудная жаба жара не даёт. А господина Шорохова знобит и трясёт которую неделю.

Вот именно. Стенокардия, которую здесь окрестили грудной жабой, с температурой не дружит. Сеченов молодец, что споткнулся об эту деталь. И вдвойне молодец, что переступил через гордость и притащил больного ко мне.

– Может, тут две болезни разом? – предположил Иван Михайлович. – Жаба сама по себе, а жар от скрытой чахотки. Такое сочетание я в столице встречал дважды.

– Проверим. Кашель есть? По ночам потеете? Худеете?

– Кашля нет, – удивился Шорохов. – И сплю сухо. А вот сил нет совершенно, тут вы правы.

– Чахотка отпадает. Без кашля и ночных потов ей делать нечего. – Я повернулся к пациенту. – А кроме сердца, жара и слабости что-нибудь беспокоит? Живот, руки, ноги, голова?

– Верно подметили, суставы ломит жутко, – сказал Шорохов. – А ещё горло. Пылающая боль в зеве, будто кипятка глотнул. Думал, простудился. Только тянется это уже больше месяца.

– Горло? – Сеченов нахмурился. – При чём тут горло, любезный? Мы про сердце говорим.

– При том, Иван Михайлович, что с горла всё и началось. Геннадий Фёдорович, снимите, пожалуйста, рубашку.

Шорохов покорно оголил торс, и я увидел подтверждение своих подозрений.

Кольцевидные пятна на груди. Красные овалы с бледной серединой.

– Вас это покраснение совсем не смущает? – не без иронии поинтересовался я.

– Да я и внимания не обращаю, – пожал плечами Шорохов. – У меня часто разные сыпи выскакивают. Привык уже.

– А вы что скажете? – Я обернулся к Сеченову.

– Скажу, что впервые такое вижу, – честно ответил тот, разглядывая пятна. – На крапивницу не похоже, на лишай тоже… Алексей Александрович, вы ведь уже поняли, что это. По лицу вижу.

Понял. Передо мной была классическая картина ревматической болезни сердца – хоть в учебник помещай. И главная улика пряталась даже не в боли и не в лихорадке. Уликой был тот самый фарингит месячной давности.

– Смотрите, Иван Михайлович, как выстраивается цепочка, – начал я. – Месяц назад в больном горле поселились стрептококки. Бактерии эти хитрые, они умеют прикидываться тканями самого человека. Телесная стража месяц искала врага, запуталась и принялась бить по своим. По оболочкам сердца. По суставам. По коже – вот вам и пятна. Жар идёт от того же сражения.

– Постойте… – Сеченов медленно выпрямился. – То есть тело воюет само с собой? И сердце ему губит его же собственная стража?

– Именно. Поэтому лечить тут нужно в две руки. Успокоить стражу и починить сердце – это раз. Вычистить из глотки заразу, с которой всё началось, – это два. Иначе через месяц всё повторится.

– Господа, – жалобно подал голос Шорохов, – а можно по-русски? Я жить-то буду?

– Будете, – уверил его я. – И жить, и писать, и печатать. Ложитесь на кушетку.

Я восстановил оболочки сердца, снял воспаление с суставов и успокоил взбунтовавшуюся телесную стражу. Лекарской силы ушло немного. А дальше начиналось то, чего я всю ночь себе обещал избегать.

Стрептококка мало утихомирить, его нужно убить. Обычные средства берут эту бактерию с трудом, слишком много у неё защитных хитростей. Зато обратный виток заставляет её лопаться, как воздушные шарики.

Либо я оказываю половину помощи, либо трачу то, что тратить мне сейчас нельзя. Выбор, прямо скажем, небогатый. Клятва лекаря половин не признаёт, да и я их не признаю.

– Сейчас будет странное ощущение, – предупредил я. – Горлу станет горячо. Не глотайте и не дёргайтесь.

– А оно… не опасно? – Шорохов вжался в кушетку. – Магией по горлу всё-таки…

– Опасно болтать во время процедуры. Молчите и дышите носом.

Я накрыл ладонью его горло и пустил разрушающую силу. Пять минут тонкой работы, и в глотке Шорохова не осталось ни одной живой твари.

В груди у меня знакомо дёрнуло. Раз, другой. Я задержал дыхание, переждал. Отпустило.

– У вас рука дрожит, – негромко заметил Сеченов.

– Устал.

– Разумеется, – так же негромко произнёс он.

И я спиной почувствовал, что этот разговор не закончен.

– Господин Мечников! – Шорохов сел на кушетке, прислушиваясь к себе. – Мне гораздо лучше! Горло! Не болит горло! Даже не знаю, как вас отблагодарить. И вас, и господина Сеченова!

– Отблагодарить, говорите. – Я стянул перчатки и посмотрел на него внимательнее. – Геннадий Фёдорович, а скажите: своим книжным делом вы по-прежнему занимаетесь? Печатать вы здесь, в Хопёрске, можете?

– Станок перевёз, – удивился он. – Пресса толком нет, наборщика нет, бумагу возят раз в месяц… Но при желании могу. А что вас интересует, если не секрет?

– Пока не знаю, – честно сказал я. – Но у одного моего конкурента газеты выходят, когда ему нужно, и пишут то, что ему выгодно. А у меня нет ни единого человека, который умеет обращаться с печатным словом. Чувствуете несправедливость?

– Как никто в этой губернии, – с чувством ответил Шорохов. – Господин Мечников, для вас что угодно и в любой час. Столичные газеты я, к слову, получаю раньше всех в городе. Ворон у меня прикормленный, почтовый. Выйдет что-нибудь про вас или про вашего конкурента, вы узнаете первым.

Вот это уже был разговор. Этот случай принёс мне не только вылеченного пациента. У меня появился свой печатник и свой канал новостей.

Посмотрим, Павлов, чьи газеты выйдут раньше!

– И вот ещё что, Геннадий Фёдорович, – окликнул его я. – Через месяц придёте показаться. Даже если ничего болеть не будет.

– Так ведь вылечили же!

– Вылечил. А болезнь эта любит возвращаться. Запишу вас на повторный осмотр. Придёте?

– Приду, – серьёзно кивнул Шорохов. – Раз велено, приду.

Он ушёл, кланяясь через каждые два шага. Сеченов задержался в дверях.

– Ревматическая болезнь сердца, – повторил он, пробуя слова на вкус. – Я бы лечил ему сердце месяц и погубил бы. А всё дело в горле… Откуда вы это знаете, Алексей Александрович?

– Много читаю.

– Много читаете. – Сеченов усмехнулся безо всякой весёлости. – Что ж. Благодарю за консультацию. Счёт, полагаю, выставлять не станете.

– Непременно стану. С вас следующий любопытный пациент.

Он хмыкнул, поклонился и вышел.

Дверь за ним закрылась, и я позволил себе выдохнуть.

Итого двое. Родников видел, как я хватаюсь за стену, и всю ночь просидел у моего кабинета. Сеченов видел дрожащую руку и слышал, как я вру про усталость. Первый смолчит, потому что предан. Второй – потому что лекарь, а гордость не позволит ему трепать чужой диагноз.

Смолчат оба. Вопрос лишь в том, надолго ли.

Да, Иван Сеченов не так прост.

Упрямый, гордый, обиженный. И всё-таки притащивший больного к сопернику, потому что честь лекаря у него оказалась выше самолюбия. Нет, Иван Михайлович. Такого соперника я никакому Павлову не отдам.

После Шорохова пошли простые. Женщина с застарелой мигренью, кузнецов подмастерье с ожогом предплечья, старуха, которой я третий месяц держал в узде подагру. На каждого уходило по три-четыре минуты и по капле маны.

И на каждом я ловил себя на одном и том же. Раньше мне в голову не приходило считать, сколько раз за приём я тянусь к левой руке. Теперь считал. Ни разу за весь день обратный виток мне не понадобился, и это стало лучшей новостью со вчерашнего вечера.

Приём я закончил в четвёртом часу. Наказ Кораблёва я помнил, только домой всё равно не пошёл. У человека, который построил производство, отдых случается по остаточному принципу.

Ноги сами понесли меня на завод.

В цеху пахло спиртом и горячим железом. Игорь Лебедев, отоспавшийся и повеселевший, гонял пламя под реактором на малой мощности.

– Как каналы? – спросил я с порога.

– Ноют, – честно ответил Игорь. – Но держат. Я на треть силы работаю, как ты велел.

– Вот и держи треть. Через неделю посмотрю ещё раз.

А посреди прохода стояли двое, и по их виду я сразу понял: что-то произошло.

Синицын держал в руке лист с гербовой печатью и сиял, как начищенный самовар. Щеблетов же стоял рядом, глядя в пол, и выглядел совсем иначе.

– Алексей! – Илья рванул мне навстречу. – Всё! Дело сделано, да-с! Обе заявки зарегистрированы! И пенициллин, и стрептоцид приняты к рассмотрению, расписка вот, номер входящего вот, число вот. Из рук в руки, как ты и велел. Пусть теперь попробуют потерять!

– Молодец, – искренне сказал я, разглядывая печать. – А чиновник кто?

– Крашенинников, кто ж ещё, – фыркнул Синицын. – Кислый такой господин, будто ему лимон в чай положили. Бумаги принял, номер поставил, всё чин по чину. Я ему ещё сказал, что заверенную копию бумаг оставил в столичной канцелярии на хранение, вот тут его и перекосило.

– И всё? Никаких проблем? – уточнил я.

– Ну вообще-то… Ещё я там кое-что подметил, – понизил голос Илья. – Пока я в приёмной сидел, к Крашенинникову дважды забегал письмоводитель. И оба раза с бумагами не нашими. Уж больно он торопился.

– Мало ли какие у человека дела.

– Мало ли, – согласился Синицын. – Только я потому и отправил копию в столичную канцелярию.

– Копию? Ты отправил копию в столицу?! – оторопел я.

Такой задачи Синицыну я не давал.

– А как же! – Илья самодовольно расправил усы. – Ты же меня знаешь, Алексей. Если вопрос касается бумаг и денег, я непобедим. Рассматривать её там до решения нашего совета не станут, зато дата, печать и второй экземпляр теперь лежат в столице. Пусть у Крашенинникова хоть трижды рука дрогнет – оригинал бесследно уже не исчезнет.

Вот за это он и получает свои тридцать процентов. Я хлопнул Синицына по плечу и повернулся к Щеблетову.

Александр Анатольевич за всё это время не сказал ни слова. Он поднял на меня свои холодные синие глаза и молча положил на верстак сложенную вчетверо газету.

– Прежде чем вы начнёте радоваться дальше, – сказал он, – скажите, Алексей, кто такой Шорохов.

– Быстро же слухи ходят.

– В городе на пять тысяч душ они ходят быстрее ворона. – Щеблетов поморщился. – Мне не нравится, что вы привлекаете новых людей в наше сообщество. Ссыльный писака, которого выставили из рода за статьи об императоре. Прекрасный выбор, что тут ещё скажешь.

– Мне нужен человек с печатным станком, Александр Анатольевич. У Павлова газета пишет то, что ему угодно. А мы с вами читаем её наутро вместе со всей губернией. Спешу заметить, что я и сам изгнанник. Или моё присутствие вас тоже смущает?

– Не смущает, прекратите городить чепуху. А всё остальное, что вы сказали… Резонно, согласен, – нехотя кивнул он. – И всё-таки проверьте его. Я нынче тоже был в Саратове, по делам ордена, и кое-что там узнал. – Он помолчал. – Вы газетку всё-таки гляньте. Развернёте сами, Алексей, или мне зачитать?

Синицын нахмурился, но к газете не подошёл.

Я первым развернул лист.

И тут же понял, о чём говорил Щеблетов.

Мой главный враг Павлов сделал следующий ход.

Глава 3

«Владимир Харитонович Павлов дарит империи исцеление желудка!»

Заголовок был набран так крупно, что его, наверное, читали с другого берега Хопра. Ниже шли три изображения коробочек с порошками и длинная хвалебная статья.

– Схема лечения язвенной болезни, – произнёс я вслух, пробегая по строкам. – Три порошка. Первый убавляет выделение кислоты в желудке. Второй гасит ту кислоту, что уже скопилась. Третий покрывает стенки защитной плёнкой. Принимать по расписанию, лекарь не нужен.

– И что, это работает? – спросил Игорь.

– Работает, – признал я. – Связка грамотная. В моих книгах ровно так язву и лечили.

А точнее – так лечили её в моём мире. Другими словами, Павлов каким-то образом создал ингибитор протонной помпы, антацид и гастропротектор.

Первый уменьшает количество соляной кислоты, и в моём мире самым известным таким примером был «омепразол». Второй обезвреживает кислоту, связываясь с ней в безопасные химические соединения. Этим веществом обычно выступают хитрые соли алюминия. А последний – мой любимый.

Висмута калия дицитрат. Название сложное, а схема действия предельно простая. Обыкновенный щит на слизистой, который не даёт кислоте желудок переварить.

– То есть он опять нас обошёл? – Синицын скомкал было газету, но опомнился и разгладил. – Сначала средство от тоски, теперь желудок!

– Хуже другое, – негромко вставил Щеблетов. – Считайте сами. Заявку он подал в среду. А одобрили её нынче утром, в пятницу. Мои бумаги в этом ордене лежали по четыре месяца. Пока мы ждём своей очереди, он успеет провести ещё пять таких схем. С этой скоростью не тягаются, Алексей. Её не обогнать.

– А я и не собираюсь её обгонять, – ответил я. – Бегать наперегонки с человеком, у которого свой судья на финише, занятие пустое. Мы побежим по другой дорожке.

– И всё же… – вздохнул Синицын. – Да что ж у него за голова такая?

– Голова тут ни при чём, Илья. У него куча голов на жалованье, он сам об этом в газетах пишет. Вопрос в другом. – Я постучал пальцем по заголовку. – Кому он эти порошки продавать собрался?

– Как кому? – не понял Синицын. – Язвенникам!

– А как язвенник узнает, что он язвенник? – я едва сдержал ухмылку.

В цеху повисла пауза. Щеблетов первым сообразил, куда я веду, и прищурил свои ледяные глаза.

– Живот болит у половины губернии, – медленно проговорил он. – Гастрит, язва, желчные колики… Жалобы у всех одинаковые.

– Именно. Язвенную болезнь выставляют на вскрытии. Покойнику порошки Павлова уже без надобности. – Я сложил газету. – Он сделал ключ, господа. А замка, к которому этот ключ подходит, никто в глаза не видел. Вот замок мы и покажем!

– Это как же? – опешил Синицын.

– Соберём прибор, которым можно заглянуть в живой желудок. Тонкая гибкая трубка, свет и оптика. Пациент её проглатывает, а лекарь смотрит изнутри и ставит диагноз наверняка. Никаких гаданий, никаких вскрытий.

– Прогло… – Илья поперхнулся. – Трубку? Живой человек? Добровольно?!

– С обезболиванием глотки. Неприятно, страшно, но потерпеть можно. Зато мы таким образом кучу болезней выявить сможем до того, как они успеют развернуться в полную силу, – я повернулся к Щеблетову. – Александр Анатольевич, и вот что ещё. Когда прибор будет готов, о нём выйдет статья. Наша статья, в нашей газете, у нашего печатника. Пусть губерния прочтёт, что порошки лечат вслепую, а в Хопёрске, в отличие от Пензы, появится возможность видеть, что и когда лечить.

– С орденом в печати не воюют, Алексей, – предостерёг Щеблетов.

– А мы и не воюем. Мы просвещаем. Ни одного худого слова про совет, ни одной фамилии. Только наука. – Я улыбнулся. – Придраться будет не к чему. А читатель выводы сделает сам.

– Хитро, – признал он. – Тогда уж и я вставлю слово. Статью перед печатью покажете мне. У ордена нюх на крамолу, я знаю, что их настораживает.

– Договорились.

– Погодите, погодите. – Синицын оторвался от газеты, и глаза у него сделались несчастными. – Я тут прикинул. Порошки идут по полтине за коробку, курс из трёх коробок. Ежели их станет брать хотя бы каждый сотый в губернии… Это же тысячи рублей, господа. Тысячи! И все мимо нас!

– Не мимо, Илья. – Я забрал у него газету. – Кто ставит диагноз, тот и назначает лечение. Научимся видеть язву первыми, и его покупатель сначала придёт к нам. А там уж мы решим, чьи порошки ему пить. К тому времени, глядишь, и свои появятся.

– Свои… – Синицын мечтательно прикрыл глаза и тут же встрепенулся. – Так чего мы ждём? Когда прибор будет?

– Спроси меня в понедельник. Суббота и воскресенье у нас выходные, вот я их и потрачу с толком.

Синицын слушал нас, и усы его воинственно топорщились. Ему явно понравилось, что мы больше не обороняемся.

Да, мы переходим к атаке.

С ним, к слову, у меня оставался ещё один разговор. И откладывать его я не стал.

– Илья, проводи меня до конторы, – попросил я. – Бумаги по кристаллам посмотрим.

В конторе я закрыл дверь и сел на край стола.

– Теперь про столицу, – сказал я. – Копия в канцелярии – это сильный ход. Может, лучший за всю поездку. Но задачи такой я тебе не давал.

– Так ведь сработало же! – вскинулся Синицын. – Я сам видел, как Крашенинникова перекосило!

– Сработало. Поэтому я тебя хвалю, а не отчитываю. – Я выдержал его взгляд. – Только услышь меня, Илья. Ты узнал про письмоводителя, заподозрил неладное и принял решение сам, на месте. В этот раз решение вышло верным. А в следующий раз можешь промахнуться, и я узнаю об этом через неделю из газет.

– И что мне было делать? Ворона тебе слать и ждать у моря погоды?

– Именно это. Ворон идёт быстрее поезда. – Я смягчил тон. – Илья, в бумагах и деньгах ты непобедим, я это знаю лучше всех. Потому и прошу. Всё, что укладывается в смету и договор, решай сам, я не встряну. Всё, что меняет наши планы, сначала мне. Даже если придётся ждать ответа сутки.

Синицын посопел, накрутил ус на палец и нехотя кивнул.

– Ладно. Твоя правда, признаю. – Он помолчал и добавил совсем другим голосом. – А про Аткарск ты не передумал? Патент-то ещё не подтверждён. Сам говорил, к отцу моему с пустыми руками нет смысла ехать.

– Передумал, – ответил я. – Поедем, не дожидаясь подтверждения.

– Это с чего вдруг?

– С того, что подтверждения можно ждать четыре месяца. Спроси у Щеблетова, как долго его бумаги в этом ордене лежали. А Павлов свои провёл за трое суток. – Я взял со стола расписку с гербовой печатью. – Ждать милости от совета, где сидит его человек, я не намерен. Приедем с распиской, с копией в столице и с образцами. Для разговора о деле этого хватит.

– И образцы возьмём, – добавил я. – Пузырёк пенициллина, пакет стрептоцида. Военному человеку бумага скажет меньше, чем лекарство, которое остановит нагноение там, где обычное лечение не помогло.

– Показывать будешь на ком?

– Найдём на ком. В гарнизонном лазарете Аткарска раненые не переводятся.

– Отцу хватит, – невесело усмехнулся Илья. – Он в бумагах не силён. Он силён в другом.

– В чём же?

– Магией забьёт до полусмерти, вот в чём. – Синицын сказал это буднично, как о погоде. – Изгнание для него слабость. А телесное вразумление первейшее средство воспитания. Проверено на мне.

– Это как же проверено?

– Обыкновенно. – Илья повёл плечом. – Мне шесть лет, у меня сабля выше меня ростом. Уронил, получил. Поднял неправильно, получил. С девяти лет ближний бой на рассвете, летом и зимой, в любую погоду. Я к двенадцати годам фехтовал лучше гарнизонных офицеров и ненавидел это дело всей душой.

– А потом сказал ему, что пойдёшь в лекари.

– Ага. – Синицын усмехнулся в усы. – Единственный раз в жизни видел, как отец молчит. Целую минуту молчал. А потом сказал, что сын у него умер. Вот с тех пор семь лет так и живём. Он с мёртвым сыном, я с живым отцом, с которым не общаюсь так, будто его и нет вовсе.

– Со мной он чужого человека трогать не станет. Дворянин, ветеран, при свидетеле руки не распустит.

– Я бы на твоём месте так не обольщался, – вздохнул Илья. – Ну да ладно. В понедельник так в понедельник. Семь лет тянул, потяну ещё два дня.

Вечер субботы я решил потратить с толком. Раз уж прибор задуман, собирать его надо было немедленно, пока Павлов печатает хвалебные статьи и почивает на лаврах.

Первым делом я заглянул в кузню.

– Алексей Александрович! – Сергей Петрович расплылся в улыбке и вытер ручищи о фартук. – Никак опять чего хитрое удумали?

– Есть грех, Сергей Петрович. Помните, вы мне линзы для микроскопа точили?

– Как не помнить. До сих пор пальцы помнят, до чего работа тонкая.

– Нужны ещё. Только теперь совсем крохотные, вот такие. – Я показал ему чертёж. – Шесть штук, одинаковые до волоска. Встанут внутрь гибкой трубки, друг за другом.

Кузнец взял чертёж, поднёс к свету и поцокал языком.

– Эка… Это ж почти бисер, а не линзы. – Он глянул на меня поверх листа. – А для чего хоть, позвольте узнать?

– Для трубки, которой можно заглянуть человеку в желудок. Изнутри.

Сергей Петрович провёл рукой, изображая молитву Грифону, подумал и сделал тот же жест ещё раз.

– Чудны дела твои, Грифон… Сделаю, Алексей Александрович. Я вам ещё с прошлого раза любую просьбу должен, помните? Гена мой как заикался, а теперь чище дьячка говорит.

– Здравствуйте, господин Мечников! – подтвердил из-за горна сам Гена, ни разу не запнувшись. Подрос парень, раздался в плечах, молот держал уже по-хозяйски.

– Здравствуй, Гена. Вот у него и спросим. – Я кивнул на чертёж. – Возьмёшься держать оправку, пока наставник точит? Работа на двоих.

– Возьмусь! – просиял парень.

– К утру понедельника будут вам линзы, – заключил кузнец.

– К утру воскресенья, Сергей Петрович. Заплачу вдвое.

– К воскресенью?! – Кузнец крякнул, почесал бороду и махнул рукой. – А, была не была. Ночь длинная, горн горячий. Идите уже, не стойте над душой.

Из кузни я отправился к Шорохову. Он обитал в съёмном флигеле на Московской улице, и дверь мне открыл сам, в фартуке, перепачканном типографской краской.

– Господин Мечников! – обрадовался он. – А я, вообразите, станок расчехлил. Стоял год под холстиной, а нынче рука сама потянулась. Проходите, проходите!

Станок занимал половину комнаты. Чугунная рама, рычаг, кассы со шрифтом. Пахло краской, керосином и почему-то ванилью.

– Вот и славно, что расчехлили. – Я положил на верстак исписанный лист. – Есть работа, Геннадий Фёдорович. Статья. Наука для обывателя, никакой политики. Про то, что болезни желудка бывают разные, лечатся по-разному, и как их будут отличать одну от другой.