Читать книгу "Мечников. Том 5. Импульс Воли"

– «Отчего болит живот», – прочитал он вслух заглавие. – «Всякий житель губернии хоть раз маялся животом. Но мало кто знает, что под одной и той же болью прячутся болезни разные, и лечатся они по-разному. Порошок, что помогает соседу, вам может выйти боком…» Хм. Хм!

Шорохов пробежал текст до конца. Потом перечитал. Потом посмотрел на меня поверх листа взглядом человека, который всё понял.

– Порошки Павлова, значит… – Он усмехнулся. – Ни фамилии, ни упрёка… но после прочтения покупать их отчего-то не хочется. Тоньше моих статей про императора выходит, господин Мечников. Я рубил сплеча, потому и рублю нынче дрова в Хопёрске.

– Поэтому вы наборщик, а текст мой. Напечатаете?

– Три сотни листов к среде. Бумага, правда, серовата… – Он вдруг спохватился. – Да, чуть не забыл! Вы просили следить за новостями. Нынче утром ворон принёс столичные ведомости. Там объявление на четверть полосы. Лечебница Павлова в Пензе набирает лекарей. Жалованье вдвое против казённого, жильё, лаборатория. Приглашаются, извольте видеть, «даровитые врачеватели со всей империи».

Вот оно что. Владимир Харитонович расширяется. Не хватает ему, видите ли, людей.

– Сохраните мне это объявление, – попросил я. – И все следующие такие же.

– Уже отложил, – кивнул Шорохов. – Я, знаете ли, чутьё на дурные новости имею. Профессиональное.

Резиновые трубки и остальные детали корпуса нашлись в лавках. К сумеркам я разложил всё это богатство на верстаке в сарайчике за домом и позвал Игоря.

– Смотри, – сказал я, расстелив чертёж. – Внутри трубки четыре хода. По первому подаётся вода, промывать стенки. По второму она отсасывается обратно. Третий несёт свет от кристалла. Четвёртый – наш глаз, в нём встанут линзы. Твоя задача вот эта резина. Её нужно прогреть и вытянуть так, чтобы каналы не слиплись и не лопнули. Ровное тепло, без единого скачка. Справишься?

– После реактора-то? – Игорь хмыкнул и завёл над ладонью тонкий язычок пламени. – Ты мне лучше скажи, зачем человеку глотать резину. По доброй воле такое разве проглотишь?

– Запросто, если глотка спит. – Я кивнул на стол, где дремал сытый Токс. – Его яд в малой дозе отключает рвотный рефлекс начисто. Помажем горло, и трубка пройдёт, как по маслу.

Услышав про яд, Токс оживился и с готовностью выставил хоботок. К своей роли аптечного склада он давно привык и, кажется, ею гордился. Я нацедил несколько капель в склянку с раствором и почесал ему спинку.

– Ж-жу, – снисходительно отозвался клещ.

Первая трубка погибла через час. Игорь передержал тепло на ладонь дольше нужного, каналы слиплись, и аршин резины отправился в ведро.

– Тьфу ты. – Игорь виновато встряхнул кистями. – Говорил же, у реактора проще. Там котёл, а тут волосок.

– Он самый, – согласился я. – Вторую веди вдвое слабее, чем первую. И не дыши на неё, дыши в сторону.

Вторая пошла лучше. Мы провозились дотемна. Игорь грел и тянул резину, я собирал корпус и укладывал каналы. Со светом вышло проще. Я вывинтил кристалл из настольной лампы и притащил сюда – вмонтируем его в аппарат как источник света.

– Совсем стыд потеряли, – объявил Доброхот, притащивший нам в сарай горшок с кашей. – Приличные хозяева лампы в лавке покупают. А наши потрошат, что под руку попадётся. Вчера часы, нынче лампа. До самовара доберётесь, я в дом не пущу.

– Доброхот, это для дела.

– У вас всё для дела, – проворчал домовой, но кашу оставил. И даже ложки принёс две. Обиделся, стало быть, не всерьёз. – Заразы, гады, сволочи.

На обзывательства Доброхота я давно не обижался. По его меркам это ещё нежности – обычно он матерился во всю глотку.

К полуночи воскресенья, когда линзы от Сергея Петровича встали в оптический канал, прибор был готов. Тонкая гибкая змея длиной в аршин, с кристальным глазком на конце.

Эндоскоп. Первый в этом мире.

Пока Игорь прибирал верстак, я набросал чертежи для будущей заявки. Два листа. На первом корпус и оптическая система, на втором рабочая трубка с четырьмя каналами. В орден они лягут после испытаний, ни днём раньше. Патентовать прибор, который никто не глотал, я не собирался.

– Красивая штука, – признал Игорь, разглядывая трубку на свет. – И что теперь? На ком пробовать будешь?

– На себе.

– Чего?!

– А на ком же ещё? – Я пожал плечами. – Предлагать другим то, чего не испытал сам, дурной тон. К тому же мне и правда стоит взглянуть на собственный желудок. Полгода на нервах, ночные смены, порошки горстями. Идеальный пациент.

– А если она у тебя там… застрянет? – Игорь с подозрением покосился на трубку.

– Не застрянет. Но ты на всякий случай постой рядом. Будешь тем самым случаем.

Готовились мы обстоятельно. Я снял со стены прихожей зеркало и укрепил его на верстаке, чтобы видеть собственное горло. Рядом поставил плошку с водой, чистое полотенце и склянку с раствором. Игорь на всякий случай приволок ведро.

– Это-то зачем? – усмехнулся я.

– На всякий случай, – мрачно ответил он. – У меня с вашей медициной знакомство короткое, но поучительное.

Я уселся на табурет, прополоскал глотку раствором с ядом Токса и выждал. Через минуту глотка онемела так, что я перестал ощущать собственный язык. Странное чувство. Врачу полезно хоть раз побыть по эту сторону процедуры, вот и пробую.

В прошлой жизни, признаться, я умудрился избежать этого. Да, надо было следить за собой, следовало сдавать анализы и оценивать работоспособность своего организма.

Но… Вышло, как вышло. Видимо, поэтому я и умер. Не уследил за своей же собственной кровью.

Что ж, зато теперь впервые в жизни выполняю гастроскопию. Но уже в совершенно другом мире и другом теле!

Да, бывает и такое…

– Игорь, встань за плечом. Твоё дело простое. Если я потеряю сознание, тяни трубку на себя. Медленно, без рывков. Уяснил?

– Понял, что вы, лекари, все ненормальные, – пробурчал Игорь, но встал куда велено.

Дальше пошла работа, которую я знал по прошлой жизни с другой стороны кушетки. Наклонить голову, подавить дыханием желание тела вытолкнуть чужеродный объект, а затем вести трубку медленно, по стенке. Раз за разом, ладонь за ладонью.

На втором вершке меня согнуло. Спящая глотка пропустила трубку молча, зато пищевод высказался за двоих. Я переждал спазм, глотнул воздуха носом и повёл трубку дальше.

Ощущение оказалось премерзким даже со спящей глоткой. Тело понимало, что внутрь лезет постороннее, и бунтовало всем, чем могло. На лбу у меня выступил пот, глаза заслезились.

Зато в глазке окуляра плыла картинка.

Розовые складки пищевода. Ровные, гладкие стенки, влажно блестящие в свете кристалла. Ниже – кардия, переход между пищеводом и желудком, послушно пропустившая трубку. А за ней сам желудок, весь как на ладони.

Вот ведь зараза… Вообще-то первым я собирался заняться электрокардиографом. А вышло так, что раньше получился аппарат ФГДС.

Ничего, всему своё время.

Я поворачивал трубку, и картинка в окуляре поворачивалась вместе с ней. Вот большая кривизна, вот складки слизистой, разглаженные воздухом. Вот озерцо желудочного сока на дне. В моей прошлой жизни такой обзор давала аппаратура ценой в автомобиль. Здесь его давали шесть линз Сергея Петровича и кристалл из настольной лампы.

Работает. Свет доходит, линзы держат, изображение чистое. Получилось.

Я осмотрел собственный желудок, насколько хватило длины трубки, и кое-что мне не понравилось. По малой кривизне слизистая горела воспалённой краснотой. Пока только раздражение, до язвы далеко. Но желудок уже недвусмысленно намекал, куда я его веду.

Гастрит. Заработал я его честно, ночами и нервами. Вот и первый диагноз, поставленный эндоскопом в этом мире. Самому себе.

Я вытянул трубку обратно и отдышался. Игорь смотрел на меня круглыми глазами.

– Ну? Чего ты там разглядел?

– Внутри у меня небольшая хворь. А возникла она, потому что я сам же забыл собственные советы, – я прополоскал горло и убрал прибор в чехол. – Порошки горстями, да ещё натощак. Вот тебе и результат.

– И всё? Ты глотал резиновую змею только ради этого?

– Я глотал её, чтобы узнать, что прибор работает, – я похлопал по чехлу. – Теперь чертежи, заявка в орден и добровольцы. С понедельника начнём смотреть больных. И вот тогда, дружище, порошки Павлова превратятся из чуда в приложение к нашему прибору. Ключ без замка недорого стоит.

– Мудрёно ты воюешь, – покачал головой Игорь. – Я бы просто в морду дал.

– До этого тоже дойдёт, чует моё сердце. Вернее… Надеюсь, что не дойдёт, но предчувствие у меня совсем нехорошее.

– А добровольцев где возьмёшь? – Игорь кивнул на чехол. – Это ж уговорить надо. Здоровый человек резину глотать не побежит.

– Здоровый и не нужен. – Я убрал чертежи в папку. – У меня в диспансерных списках трое с желудочными жалобами, которых я веду вслепую. Предложу им увидеть свою болезнь глазами. В среду выйдет статья Шорохова, к четвергу о трубке будет говорить весь город. Кто-нибудь да решится. А первый решившийся приведёт десятерых.

– Складно. – Игорь почесал в затылке. – А Павлов твой что на это скажет?

– Надеюсь, что-нибудь громкое. Чем громче он ответит, тем больше народу узнает про прибор, которого у него нет.

Мы прибрались в сарайчике, и Игорь ушёл ночевать на завод, к своему реактору. А я направился в дом, мечтая о позднем ужине и подушке.

В прихожей меня ждали.

Дядя стоял посреди прихожей в шубе и валенках, даже не разувшись. Деревянный протез оставил на половицах мокрый след от самой двери. Доброхот выглядывал из кухни и не встревал. Это само по себе было дурным знаком.

– Ты чего же, прямо с квартиры так и бежал? – Я скинул верхнюю одежду. – Половина города спит уже.

– Побежишь тут, – огрызнулся Олег.

– Дядь? – Я закрыл за собой дверь. – Что опять случилось?

– Стряслось письмо твоего отца, вот что. – Олег остановился и стиснул зубы так, что заходили желваки. – Ворон принёс, час назад. Ты даже не представляешь, что он выдумал. Сына моего решил коснуться…

– Погоди. Он ведь говорил, что хочет помочь Серёже, – напомнил я.

– Помочь! – Дядя хрипло рассмеялся. – Я, дурак старый, ещё радовался. Брат объявился, брат о племяннике вспомнил! Вот, полюбуйся, как он вспомнил.

Он сунул мне измятый лист. Я расправил бумагу и узнал ровный, властный почерк. Александр Мечников писал вежливо, обстоятельно и совершенно непреклонно.

«Забота о будущем мальчика требует решений, к коим вы, по понятным причинам, не способны…» Дальше шло про воспитание, про положение, про честь рода. Слово «отец» применительно к Олегу не встречалось в письме ни разу.

К третьему абзацу у меня похолодели пальцы.

– У него появились планы на моего Серёжу, – глухо сказал дядя. – И они меня совершенно не устраивают.

Глава 4

– У отца планы на Сергея? – нахмурился я, разглаживая лист. – Дядь, погоди. Письмо-то тебе адресовано?

– Мне, мне. – Олег наконец стянул шубу и швырнул её на сундук. – Впервые за девять лет братец мне написал. А я и обрадовался поначалу, дурень старый. Ты читай, только с середины начинай. Начало у него больно уж гладкое, зато потом… Сейчас сам всё поймёшь.

Начало и вправду оказалось выдержанным в лучших традициях рода. Отец справлялся о здоровье, поминал зиму и передавал поклоны. А вот дальше пошло совсем другое.

«Мальчик носит имя нашего отца – Сергея Мечникова. Он появился на свет в день его памяти. Он получил от рождения четыре витка, ровно столько же, сколько было у покойного. Ты волен считать это стечением обстоятельств. Я так считать не могу и не стану».

Я перечитал абзац дважды. Вот, стало быть, где у него заболело.

– Он про совпадения пишет, – сказал я. – Не про магию.

– Про совпадения! – Дядя опустился на скамью в прихожей. – А откуда он вообще про эти совпадения вызнал, а? Кто ему доложил? Про имя, про день, про витки…

– Я и доложил.

Олег осёкся и уставился на меня.

– В Петербурге, – спокойно продолжил я. – Он спрашивал, выжила ли Катя, как прошли роды и что с ребёнком. Я ответил. Соврал бы – он всё равно узнал бы через неделю, только с чужих слов и вкривь.

– И что он?

– Задумался. Сказал, что у мальчика с четырьмя витками должно быть будущее, и попросил тебе пока ничего не говорить. Тогда я ещё не понял, к чему он клонит. – Я щёлкнул ногтем по письму. – Как видишь, теперь понял.

Дальше в письме шло самое важное. Отец сообщал, что намерен принять Сергея Олеговича в род Мечниковых. Не просто дать имя, а ввести полноправным членом, с содержанием, с обучением у столичных наставников, с местом в Академии по достижении возраста.

И одна строка ниже. Решение о принятии в род глава рода принимает единолично. Согласия родителей не требуется. После его подписи указ остаётся провести через канцелярию и зарегистрировать в ордене.

– Вот оно, – Олег ткнул пальцем в ту самую строку. – Дальше уже неважно. Он подпишет бумагу у себя в кабинете, отправит её на регистрацию – и всё. Моего согласия никто даже не спросит. Не украдёт, не отнимет силой. Всё сделает по закону.

– И суд встанет на его сторону, – проговорил я.

– Ещё как встанет. Кто я такой? Изгнанник без рода. Катя простолюдинка. А он глава рода Мечниковых, лекарь с сильными витками и связями в столице. Да любой судья в империи скажет, что мальчику у него будет лучше. – Дядя сжал кулаки. – И ведь скажет правду, Лёша. Вот что паршивее всего.

Он умолк, тяжело дыша. Я слушал, прикидывая варианты.

Итак. Обратным витком бумагу не переломишь. Дуэлью указ не отменишь. Забрать Серёжу и спрятать в лесу можно, только жить в лесу мы будем недолго и невесело. Значит, воевать придётся тем же оружием, каким на нас нападают. Правом.

А право, в отличие от кулака, устроено сложно. И в сложных вещах всегда находится место для манёвра.

– Дядь, – позвал я. – Скажи, ты сам-то как считаешь? Если отбросить обиду. Нужна Серёже защита рода или нет?

Олег вскинулся, набрал воздуха для ответа и вдруг сдулся.

– Нужна, – глухо признал он. – Четыре витка, Лёша. У крестьянского мальчика в уездном городке. Об этом же полгубернии будет судачить. Как подрастёт, к нему такие люди потянутся… Проблем не оберётся.

– Вот и я о том же. – Я сел напротив. – Значит, спорим мы с отцом не о том, нужен ли Серёже род. Спорим о том, где ему при этом расти и кто им распоряжается. А это уже не приговор, это торг.

– Торг? С Александром Мечниковым? – Дядя посмотрел на меня, как на сумасшедшего. – Он не торгуется, племянник. Он распоряжается.

– Со мной он уже научился разговаривать, а не только приказывать. – Я забрал письмо и сложил его вчетверо. – В Петербурге он хотел вернуть меня в род. Я отказался. Он злился, спорил, давил – но выслушал и в конце концов принял мой выбор. Хотя раньше просто приказал бы. Знаешь почему?

– Ну?

– Потому что с человеком, у которого своё дело и своё имя, разговаривают. А с изгнанником без гроша распоряжаются. Он уже начал менять своё мнение обо мне. Значит, есть шанс его вразумить. – Я поднялся. – Ответ ему напишу нынче же. Предложу следующее. Серёжа получает имя, содержание и покровительство рода. И остаётся здесь, с вами. Учиться будет у меня, а после поедет в Саратовский университет, а не в столичную Академию.

– И он согласится? – недоверчиво прищурился Олег.

– Пока нет, – честно сказал я. – Ему сейчас незачем со мной считаться. Значит, я сделаю так, чтобы стало зачем.

– Это как же?

– Обыкновенно. Несколько патентов уже у меня на руках. Скоро будет ещё один – на прибор, которого нет ни у кого в империи. Завод растёт, моя наука распространяется, в газетах моё имя мелькает чаще, чем мне самому хотелось бы. – Я загибал пальцы и следил, как у дяди понемногу распрямляется спина. – Отец – человек родовой. Он меряет людей их весом. Пока я для него сын-неудачник, сосланный в глушь, он подписывает бумаги через мою голову. А когда я стану главой собственного дела, с которым в столице считаются, он сядет за стол и начнёт слушать.

– И сколько тебе на это понадобится?

– Сколько понадобится, столько и займёт. Подписать указ он может хоть завтра. Но одной подписи мало: бумагу ещё придётся провести через канцелярию и орден. Пока её зарегистрируют, у нас есть время. Немного, но есть.

Дядя долго смотрел на меня, а потом сипло хмыкнул и вытер лицо ладонью.

– Клуб изгнанных Мечниковых заседает, – проворчал он. – Ладно. Ты у нас голова, тебе виднее. Только скажи, что мне-то делать? Я ведь сидеть сложа руки не умею.

– А придётся. Выждем. Посмотрим, каков будет его следующий шаг. А пока… – я кивнул в сторону лестницы, – переезжайте обратно в особняк. Все трое. Сегодня же.

Олег насупился.

– Мы уж привыкли на квартире-то. Тесно, зато спокойно.

– Дядь, ты меня слышал? Отец подпишет указ и пришлёт человека с бумагой. Человек этот придёт по адресу. Так вот, я хочу, чтобы адрес был мой. Чтобы, когда в дверь постучат, за этой дверью стоял я, а не Катя с ребёнком на руках.

Возразить ему было нечего. Он покряхтел, повздыхал и сдался.

– Ох… Разорвись моя порченая печень. Твоя правда. Завтра перевезёмся.

– Сегодня.

– Ладно! Нынче так нынче!

Перевозить, к слову, оказалось почти нечего. К полуночи дядино семейство обосновалось на втором этаже, и дом сразу ожил. Катя развесила пелёнки у печи и принялась хлопотать на кухне, будто никуда и не съезжала.

– Катюша вернулась! – Доброхот носился по половицам от восторга. – Хозяин, ты гляди, она щи варить будет! Настоящие! А то жуёшь свои сухари всухомятку, глядеть тошно!

Катя выглянула из кухни, вытирая руки о передник.

– Лёшенька, а чего это Олег такой смурной ходит? С обеда слова доброго не сказал.

Я на мгновение задержался с ответом. Про письмо она не знала, и дядя явно решил ей не говорить. Как в своё время не сказал, куда на самом деле пропадал их сын.

– Заводские дела, Катя. Бумаги не сходятся, вот он и злится.

– А, бумаги. – Она сразу успокоилась и махнула рукой. – От бумаг у него всегда живот схватывает. Садись, я щей налью.

– Ж-жу! – поддакнул Токс и на всякий случай перетащил дядины валенки в шкафчик.

– А эту животину от сына подальше держите, – проворчал Олег, косясь на клеща. – У него лапы с мою ладонь.

– У него ещё и яд, между прочим, – заметил я. – Лучшее обезболивающее в губернии. Скажи спасибо, что в родне у нас такой полезный зверь.

Токс приосанился и с достоинством пошевелил лапами.

Письмо отцу я писал долго. Порвал два черновика.

Первый получился слишком горячим. Второй – слишком сухим. С третьей попытки получилось то, что нужно.

Я поблагодарил за заботу о мальчике и согласился, что четыре витка требуют покровительства рода. А дальше изложил свои условия. Имя и содержание принимаю с благодарностью. Столичных наставников отклоняю, потому что наставник у мальчика уже есть, живёт в двух шагах и кое-что смыслит в лекарском деле. Академию отклоняю тоже. Саратовский университет ближе.

И последняя строка, над которой я думал дольше всего.

«Через месяц о моём приборе будет говорить вся губерния. Прежде чем подписывать указ, дождись этого срока. Полагаю, тебе будет интереснее говорить с человеком, у которого есть что предложить роду, чем с сыном, которого ты однажды вычеркнул».

Пусть подумает.

Хоть в роду я и не состою, зато фамилию ношу ту же. И слава о моих изобретениях автоматически коснётся и столичных Мечниковых.

Дописав, я долго сидел у окна. Особняк вокруг поскрипывал, укладываясь спать, снизу тянуло щами, а наверху Катя тихо напевала сыну. Дом стал полным.

Вот и хорошо. Полный дом защищать легче, чем пустой.

Наутро мы с Ильёй сели в поезд до Аткарска.

Вагон второго класса, жёсткие лавки, промёрзшее окно, за которым тянулась белая степь. Синицын всю дорогу молчал, дёргал ус и был так не похож на себя, что я даже забеспокоился.

– Илья, ты живой там?

– Живой, – буркнул он. – Просто прикидываю, с чего начать разговор. Семь лет прикидывал, а всё никак не придумал, с чего начать.

– Начинать буду я. Твоё дело стоять рядом с приличным лицом.

– Приличное лицо я обеспечу, – мрачно пообещал Синицын и снова уставился в окно. Помолчал с версту и вдруг добавил: – Мать бы обрадовалась, что я приехал. Она у нас одна умела с ним говорить.

– Давно её нет?

– Девять лет. – Илья пожал плечами. – Потому и не умею я с ним разговаривать, Алексей. Между нами всю жизнь стояла она. А как её не стало, оказалось, что общего языка у нас с отцом отродясь не было.

Я достал из кармана записку, полученную вчера от Щеблетова, и перечитал её ещё раз.

Решил я через него поинтересоваться насчёт деталей для ещё одного своего изобретения. Гастроскоп-то я собрал, а вот до электрокардиографа руки пока не дошли.

Но это я уже начал исправлять.

Александр Анатольевич писал коротко и по делу. Мастер, работающий с электрическими кристаллами, в Саратове имеется. Лавка на Немецкой улице, вывеска с молнией, хозяин по фамилии Захаров. Человек, по слухам, странный и с законом не в ладах, зато делает то, чего в губернии не делает больше никто.

За окном потянулся лес, и я невольно поискал взглядом дорожные знаки вдоль насыпи. Привычка осталась с осени, когда мы вытаскивали поезд из портальной петли. Знаки стояли целые. Ни царапин, ни меток. Уже хорошо.

Неизвестно только, куда делось то существо, из-за которого мы тогда застряли. О нём я больше не слышал ни разу, но почему-то был уверен, что рано или поздно оно снова даст о себе знать.

Я сложил записку и посмотрел на проплывающие мимо столбы.

Аткарск лежит ровно на полпути между Хопёрском и Саратовом. Час до него, ещё час с небольшим после него – до Саратова. Возвращаться домой, а через день ехать этой же дорогой снова, было бы верхом расточительства.

Значит, порядок такой. Сначала барон и кристаллы для завода. Потом Саратов и мастер. Электрические кристаллы для кардиографа сами себя не выточат. А сердце у меня одно, и оно уже показало, на что способно.

Я мысленно проговорил список деталей. Гальванометр, струна, катушки, лента для записи, соляной раствор для электродов. Половину сделает Сергей Петрович, половину придётся заказывать. Только всё это железо мертво, пока в нём не заработает кристалл, дающий ровный и стабильный ток.

Всё упирается в Захарова. Отлично, когда задача упирается в одного человека. Такого можно уговорить, купить или заинтересовать.

– Приехали, – Синицын поднялся и одёрнул полы шинели. – Добро пожаловать в Аткарск, Алексей. Полюбуйся на мою родину!

Любоваться, признаться, было особо нечем.

Хопёрск на фоне Аткарска выглядел столицей. Тысячи две с половиной жителей, кривые улочки, соломенные крыши, засыпанные снегом по самые окна. Половина домов кособочилась так, что я невольно прикинул, сколько переломов даёт в год обрушение кровель.

Зато в центре города картина менялась разительно. Там стояли добротные кирпичные здания, а над крышами торчали трубы.

– Наши, – без всякой гордости сказал Илья. – Два кирпичных завода, три мельницы, мыловарня. Всё отцовское.

Я присвистнул про себя. Два кирпичных завода. У меня на расширение лаборатории кирпича вечно недостаёт, а тут его делают в двух шагах.

– Илья, а отец твой кирпич куда сбывает?

– В Саратов возит, куда же ещё. Тут его брать некому. – Синицын покосился на меня и прищурился. – Погоди-погоди. Ты чего это удумал?

– Ничего пока. Просто складываю картинку.

– Складывай, складывай, – проворчал он. – Только имей в виду, отец за копейку удавится. Он мне в детстве за сломанную саблю три месяца припоминал.

Усадьба барона стояла на отшибе, за высокой оградой. И тут я впервые понял, что Илья не преувеличивал, рассказывая про отцовский нрав.

Дом окружали четыре приземистые каменные башенки. Между ними тянулась стена в полтора человеческих роста, поверху утыканная железными шипами. Ворота были окованы полосами и снабжены смотровым окошком. Всё это великолепие торчало посреди мирного заснеженного городка, где самым опасным зверем была соседская собака.

– Крепость, – заметил я.

– Она самая. – Илья скривился. – Отец говорит, война всегда ближе, чем кажется. Он и мельницы свои обнёс стенами. Мукомолы, поди, до сих пор гадают, от кого их обороняют.

Из окошка в воротах на нас уставился глаз. Потом окошко захлопнулось, лязгнул засов, и створка отворилась.

– Илюшка! – На пороге стоял детина в тулупе и при сабле, ровесник Ильи, широкий в кости и румяный с мороза. – Ты, что ли? Ты!

– Здорово, Влад, – заулыбался Синицын.

Илья сразу же представил мне незнакомца. Им оказался Владислав Опрелов, давний друг Синицына. Он сгрёб моего компаньона в охапку и стиснул так, что у того хрустнули рёбра.

– Семь лет! Семь лет, паршивец! – приговаривал он, тряся моего компаньона. – А усы-то отпустил! Плохие, правда, жиденькие.

– Хорошие у меня усы! И вообще… Зато свои, – просипел Илья. – Пусти, задавишь.

– Прошу прощения, сударь, – Опрелов тут же перевёл взгляд на меня. – Илья Андреевич меня-то вам представил, а вас не назвал.

Ничего удивительного, Синицын сегодня соображает туго.

– Алексей Александрович Мечников, – представился я. – Лекарь из Хопёрска. Мы к барону по делу.

Опрелов оглядел меня с ног до головы, закивал и посторонился.

– Лекарь, значит. Это хорошо. Это вы вовремя.

– Что так? – насторожился я.

– Да ничего. – Влад сразу закрылся, будто сболтнул лишнее. – Андрей Константинович у нас крепкий, его и оглоблей не убьёшь. Только нынче он не в духе, так что вы поаккуратнее. Проходите, чего на морозе стоять.

– Влад, – окликнул его Илья. – А Дмитрий тут?

– Дмитрий дома, – вздохнул Опрелов. – Ты, Илья, к нему спиной не поворачивайся. Сразу скажу, не знаю, рад ли он будет тебя видеть.

Улыбка сползла с лица Синицына мгновенно.

Дмитрий Андреевич Синицын обнаружился посреди двора. Старший брат Ильи оказался на голову выше его и вдвое шире в плечах, с тяжёлой челюстью и совершенно неподвижным лицом.

Он дождался, пока мы подойдём, и коротко ударил Илью в челюсть. Ни слова, ни замаха.

Синицын отлетел в сугроб.

Моя левая рука налилась знакомым жаром сама собой, прежде чем я успел подумать. Обратный виток. Причём единственный. Лекарские витки я в него не перекидывал.

Я разжал пальцы и повернул ладонь к Дмитрию. Тот движение заметил.

– Расслабьте руку, – негромко сказал он. – Почувствую, что колдуете, и кисть вам уже никакая лекарская магия обратно не пришьёт.

– Ошибаетесь, Дмитрий Андреевич. Пришить руку я как раз умею, это моя прямая специальность. – Руку я не убрал. – Меня зовут Алексей Мечников, я приехал говорить с вашим отцом о деле. Вашего брата привёз с собой. Если у вас есть претензии, они ко мне.

– Претензии у меня к нему. Семь лет.

– Семь лет он не приезжал, потому что боялся именно этого. – Я кивнул на сугроб, из которого выбирался Илья, отплёвываясь снегом. – Вы, Дмитрий Андреевич, только что подтвердили, что боялся он не зря. Поздравляю. Вы только что прекрасно показали, почему брат семь лет сюда не возвращался.

Челюсть у Дмитрия дёрнулась. Он молчал долго, секунд пять.

– Складно говорите, – наконец произнёс он. – Илья, вставай. Хватит валяться.

– Спасибо, братец. – Илья выбрался из сугроба и потирал скулу. – Я тоже соскучился.

– Отец знает, что ты должен был приехать? – нахмурился Дмитрий.

– Скоро узнает.

– Отец тебя то и дело вычёркивает из всех родовых книг. Все эти годы. – Дмитрий смотрел куда-то поверх наших голов. – А потом вписывает обратно. Я сам видел. Так что разговор тебе предстоит не проще, чем со мной.

Илья замер с ладонью у скулы. Хорош разговор! Двое братьев, которые за семь лет разучились говорить.

Договорить нам не дали.

Воздух над двором дрогнул, и от земли за оградой оторвался камень. Гранитный шар размером с добрую бочку неспешно поднялся выше стены, завис над нашими головами и медленно повернулся вокруг своей оси.

Я задрал голову. Внутри всё сжалось – несколько тонн гранита над головой к спокойствию не располагали.

– Отец, – негромко пояснил Илья. – Здоровается.

– Своеобразно.

– А то.

На балконе второго этажа стоял старик. Невысокий, кряжистый, в накинутой на плечи шинели, седой как лунь. Правая рука вытянута ладонью вниз. Даже отсюда было видно, что он совершенно не напрягается.

Шар пролетел над двором, забирая в сторону, и рухнул в сугроб у конюшни.

БУМ.

Земля вздрогнула. С крыш посыпался снег, лошади в конюшне заржали. От места падения по двору побежала мелкая рябь.

– Явился, – сказал старик с балкона. Голос у него оказался сухой и очень ровный. – Наверх. Ты, лекарь. Один.

Илья шагнул было за мной, но Дмитрий толкнул его ладонью в грудь.

– Отец сказал, войти может только Мечников. Ты ждёшь здесь.

– Оно и к лучшему, – хмыкнул Илья. – Тумаков меньше достанется.

– Я бы на твоём месте так не радовался, – ответил брат.

Синицын поймал мой взгляд и коротко кивнул. Мол, иди, я тут сам.

И ведь управится. Фехтует он лучше, чем считает деньги, а считает он хорошо.

Кабинет барона я бы принял за продолжение его двора. Голые стены, простой стол, два стула, на полке ровным строем книги по фортификации. Никаких портретов, ковров и прочих излишеств.

Андрей Константинович Синицын сел за стол и уставился на меня в упор. Вблизи он оказался куда старше, чем виделся с балкона. Лет семьдесят, не меньше. Ростом мне по плечо, зато в плечах шире меня вдвое. Кожа сухая, пигментные пятна на кисти. Спина прямая. Взгляд тяжёлый и умный.

– Мечников, – проговорил он. – Тот самый. Обратное лекарство, суд, некромант. Наслышан.

– Слухи бегут быстрее поезда, Андрей Константинович.

– В моём возрасте только слухами и живёшь. – Барон качнул головой в сторону стула. – Садись и излагай своё дело. Покороче, я не люблю долгих разговоров.

– Мне нужны стабильные стихийные кристаллы. Ледяные и огненные, шесть штук, в соотношении один к двум. На вольном рынке таких нет, они идут только к военным. У вас, как я слышал, половина военных чинов губернии в должниках.

– Слышал он. – Барон побарабанил пальцами по столешнице. – А взамен?

– Первая партия нового препарата армии. Даром. Он останавливает нагноение ран.

– Нагноение. – Старик усмехнулся сухо, одними губами. – Знаешь, лекарь, сколько я похоронил людей, которым отняли ногу, а они всё равно сгнили заживо в лазарете? У меня за сорок лет службы рот пять так ушло. От самих ран умирала треть, остальные догнивали.

– Знаю примерно. Потому и говорю про даром.

– Складно. – Он подался вперёд. – А чем докажешь, что это не порошок от живота, перекрашенный в белый цвет?

– Ничем. Поэтому предлагаю проверить. У вас в Аткарске гарнизонный лазарет. Дайте мне троих с гнойными ранами и оформите это как испытание препарата при гарнизонном лазарете. Под вашу ответственность и с записью в журнале. Три дня, и вы увидите сами. Если не сработает, я уеду и больше вас не побеспокою.

Старик молчал, разглядывая меня.

– А сын мой тебе зачем? – вдруг спросил барон. – Обузу с собой таскаешь. Он и в детстве был обузой. Саблю поднять не мог, ныл, что тяжёлая.