Текст книги "Любовники в заснеженном саду"
![](/books_files/covers/thumbs_240/lyubovniki-v-zasnezhennom-sadu-34846.jpg)
Автор книги: Виктория Платова
Жанр: Триллеры, Боевики
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
– Ее убили. Но я – не убийца… Я просто видел тело… Просто видел тело, вот и все…
Переложить ответственность на сухие милицейские плечи Митеньки – это и вправду было то, что нужно. Никита глухим и совершенно равнодушным голосом поведал Левитасу о том, что увидел в квартире; он ничего не забыл, включая бокал на краю ванной и кожаную жилетку на полу. Следом за жилеткой шла парочка по вызову, вот только о пакетах Никита распространяться не стал – вспомнил о тигровой орхидее. Закончив рассказ, он почувствовал странное облегчение, хотя и несколько подлого свойства, если задуматься: умыв руки, он заставил напрягаться старого дружка. Да еще в свободное от окаянной работы время.
– А ты того… Не преувеличиваешь? – осторожно спросил Митенька, когда Никита закусил кровавую историю водкой. В его устах это прозвучало как «Кончай заливать, козлище!».
– Можешь съездить и посмотреть, – у Никиты не было сил пререкаться.
– Та-ак… Значит, ты завернул в городскую квартиру босса и обнаружил там два трупа?
– Два голых трупа… Хозяйки и ее телохранительницы…
– Да-а… Баба-телохранительница – это, знаешь ли… Тухляк… И вообще – тухляк.
– Что именно?
– Да все, – в сердцах бросил Митенька. – Все, что ты мне рассказал – тухляк!
– Я сказал тебе правду.
– И что же ты не заявил?
– Заявляю. Вот тебе и заявляю. Ты же у нас сотрудник убойного… Тебе и карты в руки.
– А эти двое – тоже смотались?
– Да…
– Отзывчивые у нас граждане, ничего не скажешь… Загнить успеешь, пока почешутся.
– И что ты собираешься делать? – Вопрос был глупым, не менее глупым, чем поведение Никиты в квартире Корабельникоffа.
– А ты?
– Поеду домой, к Инге… Устал…
– Слушай, Кит… Только честно… А у тебя с этой дамочкой… ну того… Ничего не было? Если было – тебе проще сказать об этом сейчас. Мне.
Если у Никиты что-то и было с семейством Корабельникоffых, то скорее с самим Окой Алексеевичем. Нежнейшее черно-белое «Я думаю, это начало большой дружбы». А смерть Мариночки была цветной. Темно-вишневой.
– Нет. Ничего не было…
– А у тех двоих? Что они делали в квартире?
– Понятия не имею… Скорее всего, приехали по вызову…
– По вызову? Оба?
– Ну да… Думаю, Мариночка решила развлечься… Слегка… В день своего рождения…
– Оригинально. И не отпустила телохранительницу?.. Ладно, собирайся и двинем…
– Куда?
– Куда? На место, как ты утверждаешь, преступления… Если ты меня не накалываешь… А может, ты меня накалываешь? Решил пошутить, а? – безнадежным голосом спросил Левитас.
– Никуда я не поеду… Мне хватило…
Через секунду жесткие пальцы Митеньки ухватили Никиту за хлипкий ворот.
– Поедешь, куда ты денешься… Я тебе покажу, как безнаказанно поднимать с кровати работника правоохранительных органов!..
Часть вторая
Ленчик
Сентябрь 199… года
…Мы сделали это.
В день рождения Динки, которого больше нет. И Динки больше нет. И меня. Но самое главное, – нет больше Ленчика.
Его нет – и это мы, мы сделали это!
Жаль, что об этом никто и никогда не узнает… Мертвые не могут убивать, говорит Динка, и с этой точки зрения преступление, которые мы совершили, можно считать идеальным. Но мертвые не могут никому и ничего рассказать. Они не могут выпустить книгу воспоминаний «Как мы убивали Ленчика».
Жаль.
Это был бы бестселлер, как сказал бы Ленчик.
Это был бы бестселлер, покруче того, который так и не вышел месяц назад, хотя должен был выйти. Ровно через два месяца после нашей с Динкой смерти, Ленчик и здесь подсуетился, он всегда был мобилен, как говорит Динка. Он наверняка начал писать свой бестселлер задолго до того, как нас нашли мертвыми. Голыми, мертвыми, обнявшимися – на смятых простынях. В доме у дурацкой дороги из Барсы в Сичес… «ТАИС: история славы и отчаяния», вот как называлась бы книга. Название придумал Ленчик, а сто тысяч ее экземпляров наверняка разлетелись бы за неделю. Пришлось бы печатать дополнительный тираж, Ленчик сам нам об этом говорил. Сам. В свой первый и единственный визит в Барселону, тогда он привез нас сюда, он почему-то вбил себе в голову, что Барса – лучшее место для сломанного позвоночника дуэта «Таис». «Барса кого угодно расшевелит, девчонки, – ворковал Ленчик. – Барса вернет вас к жизни, вот увидите, лучшего города я не знаю…»
Он пробыл с нами пару-тройку дней, а потом вернулся в Питер, оставив нас под присмотром Барсы. Он обещал вернуться недельки через две, но эти чертовы «две недели» растянулись на несколько месяцев. И все эти несколько месяцев он утешал нас по телефону: возможности приехать пока нет, вы же знаете, я пишу книгу о вас… Интерес у издателей колоссальный… А книга вернет вам сцену… Я думаю над новой концепцией «Таис». А концепция вернет вам сцену»… Потом возникли некоторые неприятности с нашими банковскими счетами, и об этом тоже сообщил нам Ленчик: «Вы же знаете это налоговое зверье… Я должен разобраться… Разберусь и приеду… Осталось не так много денег? Подыщите гостиницу подешевле… Это временные трудности, девчонки, временные трудности… Пара недель – и я все улажу». Пара недель давно закончилась, черт…
Но надежда осталась. Во всяком случае – у меня. Разговор о книге всплыл внезапно, когда Ленчик конфисковал у меня дневники периода «Таис». И сказал, что посмотрит их, кое-что исправит, а некоторые куски вообще возьмет без изменений. Они и вправду потянут на дополнительный тираж. Я уже тогда знала это… Я знала это еще до того, как финал бестселлера был дописан. Еще до того, как Динке пришла в голову гениальная идея убить Ленчика, жаль, что об этом не напишешь книгу… Все последние несколько месяцев Динка сидела на транках и запивала их дешевым испанским вином. И даже кололась – опять вперемешку с вином, ее последний парень расстарался. Как же его звали, этого парня? Эйсебио?.. Нет, Эйсебио был у нее, когда мы еще жили в четырехзвездочном «Gran Derby». Красавчик Эйсебио, «мой чико»[4]4
Мальчик (исп.).
[Закрыть], как говорит Динка… Он нравился мне больше всего, настоящий испанец, прямо матадор, только быка не хватает… Потом был Хесус, ну да, во времена трех звезд в «Suizo»… Мануэль и Хавьер, эти отирались в «Cataluna»… А вот последний и посадил Динку на иглу, основательно, уже в гнусном «Del Mar», гнуснейшем… Вонь от порта и зоопарка, рыба вперемешку с шерстью, шерсть вперемешку с рыбой, и наш хреновый номер, где она трахалась с этим придурком.
Пабло-Иманол, придурок.
По кличке Ангел.
Кололись они на пару, и ничего нельзя было с этим поделать. Оставалось только заливаться дешевым испанским вином…
Я не могла пить это вино, и сейчас не могу. Я – слабая, а Динка – сильная. Я могу только устраивать истерики и вести этот чертов дневник. Четвертый по счету, так же, как и гостиницы, которые мы сменили за последние месяцы. Динка всегда находит мои дневники и безжалостно рвет их. Раньше она относилась к моим запискам снисходительно, до тех пор, пока нас не нашли мертвыми в этом пропахшем собачатиной доме. У дурацкой дороги из Барсы в Сичес.
Дневники – это тоже была идея Ленчика.
«От Динки такой радости требовать не приходится, – говорил Ленчик. – Динка – быдло, тупая как пробка, хотя и не без своеобразного чувства юмора… Она и двух слов не свяжет, разве что с матерной склейкой… А ты – ты совсем другая, Рысенок, тебе сам бог велел. Кто-то же должен вскрыть «Таис» изнутри, пусть это будешь ты. Пусть это будет твоей фишкой… Такой же фишкой, как Динкино хамство… И плевки в сторону этих паскуд журналюг».
Рысенок.
Он называл меня Рысенком, хотя по-настоящему я – Рената. Но он называл меня Рысенком. Это единственное хорошее, что я могу вспомнить о Ленчике. Но из-за того, что он называл меня Рысенком, идея убить его пришла в Динкину голову. Динкину, а не мою. Рысенок, жующий сопли и кропающий слезливые записи в дневник, не способен на убийство. Он не способен вообще ни на что, не то что Динка. Динку Ленчик никак не называл, Динка – и все тут, хотя… «Диночка» – для пресс-конференций, «Дина-солнышко» – для совместных интервью, «Сучка, твое дело под нужным углом ноги расставлять…» – это для фотосессий, сколько же их было за два года, сколько же их было?.. Все обложки – наши, от «Плейбоя» до «Мужского разговора», был и такой журнальчик, отпечатанный в Финляндии, ничего особенного, радость холостяка, но мы и там засветились.
– Ну мы и засветились. Мы с тобой шалавы, Ры-ысенок, – сказала мне Динка после этого паскудного «Мужского разговора». – Шмары, потаскухи… Что там еще? Что нам нашепчет твой Словарь синонимов?..
Словарь синонимов мне тоже подарил Ленчик. Когда ткнул нос в дневник. И еще парочку словарей. Образовывайся, мол, Рысенок, всяко пригодится.
– Потаскухи, шлюхи, кокотки, магдалины, гетеры, дамы полусвета, – исправно начала перечислять я. – Путаны, ночные бабочки, жертвы общественного темперамента…
– Во-во, – Динка тогда чуть с кровати не упала. – Жертвы общественного темперамента! Очень точно. Это как раз про нас с тобой, Ры-ысенок…
«Ры-ысенок» – это у нее получалось ничуть не хуже, чем у Ленчика, вот только – с уничижительным подтекстом, с растянутым дебильным «ы-ы»… Дебильная кличка, и сама ты дебилка, Ренатка… Она первая начала меня ненавидеть, Динка, сначала – она, а потом уже я… Мы бы, наверное, убили друг друга, если бы не умерли в этом доме у дурацкой дороги из Барсы в Сичес. И если бы ей не пришла в голову идея убить Ленчика. Свалить в кучу все наши пять клипов, отснятых за два года, перемешать их и выудить из колоды пиковый туз под названием «идеальное убийство». Опять же – спасибо Ленчику, куда ж мы без него… Он сам отснял все пять клипов, он сам придумывал для них сюжеты. Еще какие сюжеты! Только в первом клипе мы оставались живы, в первом и в четвертом. Во втором погибала Динка, в пятом – я, а в третьем – мы обе… Красивая это была смерть, ничего не скажешь, прыжок со скалы, снежной скалы, растопленной огнем, а сколько Ленчик понагнал техники, а сколько дней мы снимали концовку!.. Динка успела переболеть ангиной, я – гриппом, а Ленчик получил воспаление легких… Но что такое воспаление легких по сравнению с тоннами постеров во всех самых модных журналах, с полугодовым первым местом во всех чартах, русским триумфом на VMA, номинацией на «Грэмми», а о приблудных отечественных номинациях – от лучшего клипа до лучшего дуэта и говорить не приходилось…
Неужели все это были мы?
Неужели «Таис» – это были мы?
Жалкие соплячки, которых Ленчик нашел на помойке, отмыл, наштукатурил, укоротил юбчонки, облил водой, чтобы лучше просматривалась грудь, и выпустил в ошалевший мир шоу-бизнеса… Сразу же притихший мир шоу-бизнеса, сразу же… Неужели это были мы, Динка и Ренатка, блондиночка-брюнеточка-какие-нах-нимфеточки!.. Одна стриженая, другая – длинноволосая; одна – веселая, другая – грустная; одна – дерзкая, другая – нежная… Одна – другая, одна – другая, никаких инь и ян, инь и ян – к чертям собачьим, мы, Динка и Ренатка, соплячки, мокрощелки, малолетки – вот сплошная нирвана, вот сплошное совершенство!..
– Заткните пасть, твари живородящие! Заткните пасть и делайте то, что я вам говорю, – орал Ленчик, когда Динка провоцировала бунт на корабле.
Я никогда не провоцировала, я была Рысенком: кусок сахара в пасть, и бери Рысенка голыми руками. Я всегда была на стороне Ленчика, даже за минуту до того, как мы умерли в доме у дурацкой дороги из Барсы в Сичес, даже за секунду. Я-то знала, что Ленчик прав.
Прав, прав.
Дина Агеева и Рената Кибардина, кому мы могли быть интересны сами по себе, без Ленчика и проекта «Таис»? Динка со своей престарелой бабкой и престарелой кошкой, мы даже делали ставки: кто окочурится быстрее, – бабка или кошка… Динка со своей незаконченной музыкальной школой по классу аккордеона и тупым детским ансамблем, где она даже солисткой не была… Или я со своим алкоголиком-папашей, тьфу, гадость… Но я-то была солисткой – в другом ансамбле, не в Динкином, и голос у меня самый настоящий, и волосы – самые настоящие, спелая пшеница, на них-то Ленчик и клюнул… Сначала – на мои длинные и светлые, а потом – на Динкины, короткие и беспробудно-черные… Лучше не придумаешь, ха-ха…
На кастинге мы оказались рядом – я и Динка, почти рядом, но я не обратила на нее никакого внимания. Так же, как и она на меня. Поначалу. Да и с какой радости – на кастинге тусовалось около пяти сотен взмокших и трясущихся девчонок; таких же, как и мы, – с бабками, кошками, мамиками и папиками, с музыкальными школами и прочей фигней, включая внешние данные. Там было с три десятка по-настоящему клевых чувих, просто красавиц, ей-богу… Из-за этих трех десятков я чуть было не ушла, ловить-то было нечего, коню понятно. И ушла бы, если бы какая-то телка не попросила у меня сигарету. Телкой впоследствии и оказалась Динка, но тогда я не знала, что это – Динка. Мы просто покурили в туалете задрипанного клубешника, где проходил кастинг. Покурили и перебросились парой ничего не значащих фраз. Но все-таки перебросились, ничто так не сближает, как сигареты, выкуренные в вонючем клозете…
– Есть у меня шансы, как думаешь? – спросила я у Динки, еще не зная, что это – Динка.
– И не мечтай, – сказала Динка, еще не зная, что это – я.
– Да я и сама в курсе дела, – я привыкла со всеми соглашаться, со всеми и во всем. Привычка, выработанная моим очумевшим от водки папашкой. Попробуй, не согласись, сразу получишь по рогам…
– А если в курсе дела – какого хрена приперлась? – сразу же схамила Динка, куря мою же сигарету, вот сука…
– А ты?
– Да просто делать неча… Приколоться решила.
– Я тоже – решила…
– Юмористка… Тебе сколько лет, юмористка?
– Почти шестнадцать, – шестнадцать мне должно было исполниться через три месяца. – А тебе?
Динка пропустила мой вопрос мимо ушей, потом она часто пропускала мои вопросы мимо ушей… Да и ответы – тоже.
– Значит, почти шестнадцать, – она глубоко затянулась и выпустила изо рта кольцо дыма идеальной формы. Идеальной – я даже засмотрелась. – А знаешь, что с тобой будет лет через десять?
Меня совсем не интересовало, что случится со мной через десять лет, но сказать об этом наглой остроскулой девчонке я почему-то не решилась.
– И что же со мной будет через десять лет?
– Отрастишь задницу еще больше и будешь похожа на жирную свинью, – с оттягом произнесла Динка. – И кто тебе только присоветовал сюда припереться?
Сука. Я бы заплакала, честное слово, заплакала, если бы пропускала тренировки со своим гнусным папахеном. Вот кто любил меня пооскорблять, так это папашка – уж он-то старался вовсю. Но тренировок я не пропускала и потому никак не отреагировала на злобный Динкин выпад. Не отреагировала – и все. И даже не покраснела возмущенно.
– По телевизору рекламу увидела, – кротко сказала я. – По кабельному каналу… Продюсерский центр «Колесо»… «Стань звездой»… И прочая ботва…
– Меньше телевизор смотреть надо…
Она затушила сигарету о подоконник, бросила окурок на пол и потащилась к двери. Если бы у меня было что-то тяжелое в руках, я бы обязательно запустила ей в спину… Бронзовой статуэткой «Гвардейская присяга», которая стояла у нас на шкафу в большой комнате… Но спустя секунду я вспомнила, что статуэтку папаша пропил. Так что – руки коротки. Руки коротки, а злобиться на девчонку бессмысленно. Все мы здесь – конкуренты, и понять ее можно. Хотя – какая я конкурентка трем десяткам офигительных девчонок…
Никакая.
Но оказалось, что это они – никакие.
Они – никакие. А я – крутая и прекрасная, светловолосая, сероглазая, одна из двух счастливиц, одна из двух! А всего-то и нужно было, что спеть три песнюшки – по куплету из каждой, подвигаться в такт поспешной и хрипящей фанере и ответить на пару ничего не значащих вопросов: так, ничего особенного, довесок к наспех сварганенному резюме…
Вопросы задавал парнишка лет восемнадцати, как потом оказалось – директор группы, Алекс Мостовой. Но плевать мне было на какого-то хмыря в вытянутом свитере, он был совсем не главным, я поняла это сразу, хотя и туго соображала от страха.
Главным был другой.
Леонид Леонидович Павловский. Продюсер.
Ленчик.
Я почти не помню свое первое впечатление от Ленчика, если не считать первым впечатлением надсадную боль в позвоночнике. Вот уж кто испугался Ленчика – так это мой позвоночник! Просто потому, что сразу почувствовал: сломать его Ленчику ничего не стоит, он это двумя пальцами сделает, хрустнет, как хрустят раздавленной сигаретой, – и все. Прости-прощай, Ренаточка…
Так все и случилось.
Но потом, потом, много позже.
А тогда…
Тогда он был рассеян, рассеянно-ласков: позабытая на лице недельная щетина, разбрызганные по лбу пряди волос, ленивая улыбка, ленивые глаза… И такой же вытянутый свитер, как и у хмыря-директора. Даже хуже – под воротом у него красовалась спущенная петля, эта петля все время лезла мне в глаза и вроде как подмигивала: мол, не тушуйся, девка, не так страшен черт, как его малютки, и никто тебя здесь жрать не собирается, время серых волков и красных шапочек прошло, шапочки оптом проданы фанам «Спартака», как раз из волчатины – мясом наружу… И все клыки удалены – от греха подальше. У него и ботинки были стоптаны, у Ленчика, стоптаны и не начищены, но ботинки я увидела не сразу, а через три дня, когда мы с Динкой стали дуэтом «Таис».
За эти три дня я успела получить двойку от дуры-химички, фингал под глаз от своего драгоценного папаши и записку от Стана: «Как насчет того, чтобы потрахаться после уроков?» Стан не давал мне прохода весь последний месяц, а все из-за нашего похода в клубец. Народу тогда собралось прилично, как раз для того, чтобы колбаситься до самого утра. Мы со Станом замыкали общий строй, никто нас особенно не звал, двух чмошников. Да мне, в общем, было наплевать – я-то шла оттянуться и пивка попить. Попила, ничего не скажешь! Так набралась, что себя не помнила, а тут и Стан подвалил со своим слюнявым ртом и потнючими ладонями. До меня он исправно клеился ко всем девчонкам в классе и исправно получал отлуп. Никому и в голову бы не пришло замутить с ним что-нибудь, похожее на роман. Мне бы тоже не пришло, не налейся я пивом.
Налилась.
А тут и Стан нарисовался, зажал меня в укромном углу и полез целоваться.
Не то чтобы я сразу протрезвела от его мокрого поцелуя, просто я совсем другим его себе представляла – свой первый поцелуй.
– Да ты совсем сосаться не умеешь, Ренатка! – сказал Стан после трехминутного бесперспективного ползания по моим губам.
– Отвянь, – сил на препирательства у меня не было совсем. – Пусть с тобой северный олень сосется, а я уж как-нибудь перетопчусь…
– Хочешь научу? И еще многим всяким фишкам…
Кажется, он полез мне в штаны, и, кажется, именно в этот момент я заснула. Дура. Может быть – на минуту, может – и подольше. Потом вроде бы проснулась – Стан по-прежнему возился с моими штанами. Все дальнейшее я помнила смутно. Как мы выползли с ним на улицу, как я цеплялась за него, чтобы не упасть в апрельскую грязь, и как я блевала в каком-то дворе. И как он терпеливо ждал, когда я проблююсь.
Стан проводил меня до дома, и уже в подъезде снова начал приставать.
– Я поступил по-джентльменски, не оставил леди одну… И теперь, как честный человек, ты должна мне дать, – сказал он. – Это будет благородно.
– Что именно? – спросила я. – Что именно я должна тебе дать?
– То самое, – хихикнул Стан. – Соображай. Взрослая ведь девочка.
– Пошел ты на хрен, козел, – беззлобно сказала я.
А он беззлобно улыбнулся. И жидкие волосики над его верхней губой беззлобно улыбнулись. И пара фурункулов на щеках.
– Ты мне нравишься, Ренатка, – сказал он. – Хочешь буду твоим парнем?
– Еще чего…
– А ты подумай… Не так уж я плох, дарлинг…
– Не хочу я ни о чем думать.
– А зря. Я вот люблю подумать, знаешь ли… Ну, например, о том, что у тебя даже подружек нет. И ты одна все время. Пустяк, конечно, но приятного мало…
– Не твое собачье дело…
– Не мое, конечно, – легко согласился Стан. – Я просто переживаю, дарлинг… Ты вроде не уродка, симпатичная даже…
И где он только откопал это тупое пронафталиненное «дарлинг»?.. Если бы мне не было так плохо, я обязательно врезала бы ему по морде. А еще лучше – по яйцам… Тоже мне, Стан. На самом деле – самый обыкновенный Станислав Половцев, пустое место, нуль, без году неделя в нашем классе. Но в общем он прав – подружек у меня и вправду нет. Хотя я от этого не страдаю. А раньше вообще не страдала – раньше, когда у меня был ансамбль. Там друзей было – завались, это сейчас временное затишье. Да и плевать. Плевать.
– Сама знаю, что симпатичная. А на тебя мне плевать. Плевать.
– Вообще-то слюну нужно экономить.
– Да я удавлюсь, если у меня такой парень будет…
– Не удавишься… Привыкнешь.
Привыкать я не стала, была охота, лучше помереть всеми презираемой девственницей, лучше совсем остаться одной, чем шастать с подобным ублюдком. Но Стан не отставал, он явно решил меня дожать. Пару раз даже приносил билеты в киношку, которые я благополучно рвала у него на глазах. А после безвременно погибших билетов наступил сезон записок. Что он мне только не писал! «Как насчет того, чтобы потрахаться после уроков?» – этот текст был самым безобидным. Из всех.
Последняя записка именно с этого и начиналась. Но пробить меня таким пошлым образом еще не удавалось никому, папашкина школа, чтоб ему поскорее от водяры сгореть! Каллиграфическим почерком я вывела на Становой записке: «Как насчет того, чтобы тебе пойти… сам знаешь куда». И отправила ее обратно. Ответ пришел через три минуты.
«Предлагаю обсудить мою экспедицию… сама знаешь куда… по телефону. Я позвоню, дарлинг».
Стан и вправду позвонил. Как раз в тот момент, когда папаша ставил мне фингал за непомытую посуду. Из чего можно было сделать вывод, что выжрал он две бутылки водки, никак не меньше. Если бы ограничился одной – таких санкций не последовало бы.
По пьяни он терпеть не мог бардак на кухне и переполненную раковину, мой папашка. И терпеть не мог, когда звонили мне. Хоть и звонили мне редко, чего уж там… Пока я сидела возле холодильника, держась за вспухший глаз, папашка в коридоре живо реагировал на звонок. А точнее – бросил в трубку матерное ругательство, которое обычно сопровождало мое имя.
Ну все… Суши весла. Сейчас начнется.
– Удавлю, – мертвым голосом сказал папахен, появляясь на кухне. – Шестнадцати нет, а всякие говнюки звонят. Шлюха ты бесстыжая, совсем как твоя мать… Прошмандовка!
– Пап, пожалуйста, – захныкала я.
– Удавлю…
Лучше молчать, уж я хорошо знаю своего папашку, если начать препираться и доказывать, что ты не верблюд, – второго фингала не избежать. Лучше ныть и со всем соглашаться.
– Ну, говори! Шлюха, да? С подонками таскаешься…
– Пап…
– Тебя удавлю, а подонку твоему яйца оторву и в пасть затолкаю…
– Да ради бога! – это вырвалось у меня совершенно непроизвольно. Так он меня достал, чертов Стан.
– Смотри у меня… Шлюха…
Папашка сунул мне под нос кулак, так, для острастки. Он и сам понимал, пьяная скотина, что два фингала – это уже перебор. Это уже – кобра, очковая змея… А очковая змея и цапнуть может, с нее станется…
После акции устрашения он наконец-то выполз из кухни.
А я перевела дух. Сейчас папашка завалится спать, так что часов шесть-семь спокойных у меня будет. Хоть телик посмотрю.
Но телик смотреть я не стала. А стала смотреть фотки. Их было не так много, фоток, и сложены они были в целлофановый пакет, который я прятала на самом дне корзины с грязным бельем, под куском старого паласа: если папашка когда-нибудь найдет пакет – отметелит по первое число…
А все из-за мамы.
Из-за трех ее несчастных снимков. Вернее, не несчастных, а счастливых. Выцветших, потрескавшихся, с надорванными углами, – и все равно счастливых. Мама была веселой, и даже папахена пригрела на одном из них. Папахен, нужно отдать ему должное, вовсе не выглядел козлом, наоборот, тихо просветленно улыбался, и физия у него еще не была опухшей от водяры. Милягой был мой папахен два десятка лет назад, ничего не скажешь: глаза человеческие, без мешков, без тусклого блеска. И никаких морщин, и никаких свалявшихся полупегих волосенок… Я вдруг подумала, что юный Витек Кибардин – а именно так звали моего комсюка-папашку двадцать лет назад – чем-то неуловимо похож на Стана.
Вот фигня-то!
Пока я размышляла, снова раздался телефонный звонок. Задрыга Стан, не иначе, что ж ему неймется, задрыге, даже папашкина матерная отповедь не отрезвила… И не хватало еще, чтобы папашка подскочил из-за этих дурацких звонков… Я выскочила в коридор и схватила трубку – только из соображений личной безопасности, не из-за чего другого.
– Ренату будьте любезны, – голос у Стана был полузадушенным, видать, папахен все-таки допек его. Настолько, что он решил прикинуться вежливым простачком, задрыга.
– Опять ты! Ну сказано тебе было… Какого черта…
На том конце повисла напряженная озадаченная тишина, разродившаяся в конечном итоге совсем уж неожиданной фразой:
– Вообще-то я первый раз… звоню. Я могу переговорить с Ренатой Викторовной Кибардиной?
Теперь озадачилась я. Или Стан решил так изысканно пошутить, или…
Или это не Стан.
– Так я могу переговорить с Ренатой? – Голос вцепился в меня, как репей в собачью задницу. Черт, тут и не захочешь, а откликнешься. На «Ренату Викторовну»…
– Ну, я… Рената Викторовна.
– Очень хорошо, – сразу оживилась трубка, хотя ничего особенно хорошего в моем ответе не было.
– Вы полагаете? – съязвила я.
– Вы тоже будете так полагать, если я скажу, что вам звонит директор проекта «Таис».
– И что?
– Меня зовут Александр Мостовой.
– И что?
– Завтра, в одиннадцать утра, вы должны быть в клубе, в котором проходило прослушивание. Комната 34. Адрес помните?
– Адрес?..
– Просьба не опаздывать…
Черт… Фингальные неприятности с папахеном отразились на мозгах, коню понятно… Директор… Проект «Таис»… Прослушивание… Черт, черт, черт… Прослушивание три дня назад, похабный пролетарский клубец, набитый девочками… Прямая спина сучки-брюнетки, с которой я курила в таком же похабном пролетарском сортире… «Есть у меня шансы, как думаешь?» «И не мечтай…» И не мечтай, и не мечтай… А никто и не мечтает! Забила я на это дурацкое прослушивание… Забила!
– Пошел ты! – гаркнула я коротким гудкам в трубке.
Интересно, за каким хреном кому-то понадобилось меня разыгрывать? Юмористы, блин… Хотя… Ведь никто же не знает, что у меня была левая ходка на этот чертов кастинг. Никто. Ни одна живая душа. Никто не знает, тогда откуда этот звонок?
Александр Мостовой, директор проекта, и голос такой серьезный. Без всяких подвохов и без подводных камней, о которые и череп легко раскроить. Особенно таким круглым дурам, как я… Да ладно, все эти кретинские розыгрыши именно так и проворачивают – серьезными официальными голосами. А потом кладут трубку и валятся на диван от смеха…
Пойду я, как же, держи карман шире…
…Я оказалась у клуба ровно без двадцати одиннадцать. После тупейшей бессонной ночи с любимой маминой фоткой в обнимку: на фотке мама ела арбуз и улыбалась сладкими, в косточках, губами… Почему бы и не пойти, уговаривала я себя, всего-то и нужно, что потратиться на метро, троллейбус и маршрутку, всего-то и нужно. Корона с головы не упадет, заодно и подтвердится мой собственный железобетонный тезис о том, что я идиотка. Сопливая доверчивая идиотка. Вот только фингал… Фингал, нужно признать, портит всю картину, но и с ним, в конечном счете, можно договориться, замазать тональным кремом, например. Тонак, пудра и солнцезащитные очки – всего делов. Солнцезащитные очки, правда, оказались не совсем к месту, с самого утра беспробудно лил дождь. И не было никакого намека на солнце.
И зонта у меня тоже не было.
Не потому, что я забыла его дома, а потому, что просто не переношу зонты. Терпеть не могу, ненавижу лютой ненавистью. Больше зонтов я ненавижу только своего урода-папахена, что само по себе показатель.
В любом случае в клуб я приперлась вымокшей до нитки. Уговорив себя, что солнцезащитные очки в дождь – это гораздо больше, чем просто солнцезащитные очки.
Это – стиль.
И только сейчас, как стильная деффчонка, обратила внимание на название клуба: «ДК ДЕВЯТОЙ ПЯТИЛЕТКИ». Вот хрень, какая-то Девятая пятилетка, лучшего места для дешевых наколок и не придумаешь… А в том, что это наколка, я убедилась, когда увидела у входа брюнетистую сучку – ту самую, которая так нелестно отозвалась обо мне в прилагающемся к клубу сортире. Сучка, как и положено, была под зонтом и к тому же не одна, а с парнем. Именно парень держал зонт над ее головой и – соответствовал. То есть был похож на всех перцев всех брюнетистых сучек: высокий, темноволосый, с тупым разворотом тупых плеч. Качок, из тех, у кого мускулы заразой расползаются по всему телу, даже на лице приживаются.
Парень произвел на меня удручающее впечатление, которое быстро сменилось острым приступом зависти к подсуетившейся сучке. Он, естественно, был группой поддержки, таких заводят для экстерьера, как говорит мой папахен в минуты просветления. Вот только что они оба делают здесь, у клубешника? Или пришли за тем же, что и я?..
В любом случае, вход они заняли капитально, ничего не остается, как приблизиться к ним. И даже завести разговор, а там – как пойдет…
Это я и сделала. Приблизилась к идеальной паре дебилов с самой невинной и самой приветливой улыбкой на лице.
– Привет, – сказала я надменной брюнеточке. – Узнаешь?
На то, чтобы повернуть свой коротко постриженный кочан в мою сторону, у нее ушло не меньше минуты. Еще минута понадобилась на старательное узнавание. Слишком старательное, презрительно старательное, так пытаются признать в разбитой параличом облысевшей болонке когда-то веселого щеночка.
– Мы знакомы? – наконец-то процедила брюнетка, ухватившись за руку своего парня.
– В сортире вместе околачивались. Три дня назад. Не помнишь разве?
– В сортире? – Боевая раскраска на ее лице сморщилась и стянулась к носу.
Допекла-таки, ай да Ренатка!
– Перед кастингом… – как ни в чем не бывало добавила я.
– Не помню что-то… А ты зачем здесь?
– Комната 34, – я пропела это веселым голосом, на мотивчик начальных тактов замшелой песенки какого-то престарелого диско-папика из Европы, «Moonlight and Vodka». – Тебе не туда?
Дорого бы я отдала, чтобы в руках у меня сейчас оказался фотик! Исказившуюся физиономию брюнетистой сучки просто необходимо было увековечить!..
– Ты? – выдохнула она.
– Комната 34, одиннадцать часов, просьба не опаздывать… – продолжала добивать я лежачую. И так развеселилась в тот момент, что даже пожалела, что не взяла с собой Стана.
Исключительно для того, чтобы не переживать минуту моего триумфа в одиночестве.
– Ты? И ты тоже? – Она все никак не могла успокоиться.
– Ага. Я. Та самая, которая через десять лет будет похожа на жирную свинью, – черт, я, оказывается, не забыла, что именно она лепила мне в туалете. Совсем не забыла!..
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?