Книга: Дневники: 1920–1924 - Вирджиния Вулф

«Под моим окном сейчас цокают лошади; ухает сова; и я поэтому пишу чепуху». Вирджиния продолжает наблюдать, читать и писать; в этом вся она. Ивы опылены золотом, грушевые деревья подают надежды, а те два вяза продолжают радовать своим великолепием... красота, она ведь повсюду. Это то, что в ней восхищает: несмотря на трудности, она изо всех сил тщилась отвлечься от дурного и устремить всё своё внимание на такое простое, но при этом столь прекрасное, и пусть и не всегда, но довольно часто это вытаскивало её из лап той самой мглы – и дарило чудесные образы и сравнения. «У меня возникают те же ощущения, что и при чтении Шекспира. Нет, это и есть жизнь. Очень красивая жизнь». Гуляла ли она по равнинам, сидела ли с книгой у камина, разбирала ли почту, она всегда, всегда перебирала свои мысли; что-то просто её радовало, что-то давало пищу для размышлений, а что-то своим загадочным блеском как бы намекало: возможно, это сможет послужить основой для новой истории. «Какой полной жизнью я живу в своём воображении». Да, та самая повозка продолжала своё движение вперёд. В дневник Вирджиния заглядывала не сказать что часто, чаще всего этому способствовала скука, порой – желание отвлечься, да и просто хотелось оставить что-то для себя будущей. Но даже эти редкие набеги дают понять, как же она горела своим делом, и даже сложности не смогли притушить это пламя, её орудием было перо – и она не собиралась его отпускать. «Я пытаюсь остановить время. Тыкаю в него своим пером, чтобы зафиксировать на бумаге».

«Я позволяю своему перу бросаться на бумагу, как леопард, изголодавшийся по крови». Идеи не оставляли деву ни на минуту, и читать о том, как она писала, было занимательно. Тут было место всему: искрящееся вдохновение боролось со свинцовыми сомнениями, иногда она писала не останавливаясь, а иногда впадала в кризис («Перо заело, как какой-нибудь механизм», – опять же, как сказано!), перечитывая написанное, она считала себя то восхитительной, то ничтожной... Было много задумок, выстраивались планы, и она, несмотря ни на что, всё выпускала в сроки, ею же поставленные. Она любила все этапы создания книги, от рождения задумки до выхода готовой работы на бумаге, а это всегда восхищает – когда человек действительно любит свою работу, своё призвание. А это и правда было её призванием... «Но как же здорово мчаться вперёд на всех парах в порыве великого повествования!». Не меньше времени она уделяла рецензированию, которое было для неё как работой, так и тренировкой. Вообще, мне всегда всё равно, кто там что думает о книгах, которые я читаю. Мне это ещё привили в детстве, дескать, это совершенно не имеет никакого значения, это их мнение, не твоё, так чего за него цепляться. Но тут важно понимать: мир, в котором обреталась Вулф, был совершенно отличен от моего. Потому, пусть моё мнение и не всегда совпадало с мнением уважаемой, следить за её мыслями о прочитанном было интересно; да, то было хорошее “удобрение” для почвы её таланта. «Интересно, поможет ли мне Пруст сделать следующий шаг?».

«Она сохраняет таинственность. Напоминает дрессированного тюленя, который не знает, что есть инстинкт и интеллект», – типичное от Вирджинии Вулф. Её вдохновляли не только природа и книги, она “подпитывалась” и окружающими, потому она так обожала все эти чаепития, ужины и встречи, на которых любила не столько разговаривать – хотя и это тоже, – сколько смотреть. Когда более-менее разбираешься в английском обществе тех лет, читать все эти записи интересно, кого и чего здесь только нет. Интриги, отношения и ссоры, немного любви, капелька поддержки и море зависти. Писательница не была милой и дружелюбной, это надо понимать. Она вот понимала. «Она сказала мне, что я однажды поступила жестоко. Не помню уже, что я ответила – что-то дикое и случайное, полагаю, как и всегда в подобных обстоятельствах». Читать это было тяжело. Сплетни, зависть и прочие нападки не для меня, но вот эта черта характера, когда стоишь скалой и не желаешь прогибаться, мне знакома, и может потому я смотрела на многое сквозь пальцы. Надо учитывать и то, что она не сходила с тропы войны, ибо не только её враги, но и так называемые союзники всё ещё свято верили, что женщины на ступень ниже мужчин. У Вирджинии были близкие люди, но вот это «Как можно быть такой дурой, чтобы в кого-то верить?» играло ключевую роль в её жизни, потому что все эти знакомцы... и правда, стоило ли на них надеяться, тем паче учитывая, что они сами о ней говорили и писали? В том-то и дело. «Видите, как хорошо я всё помню и как рьяно обесцениваю это?».

«И весь Лондон – Лондон, ты жемчужина из жемчужин и яшма из яшм – с его музыкой, разговорами, друзьями, видами, книгами, публикациями, чем-то центральным и необъяснимым...». Жизнь продолжала своё то медлительное, то стремительное движение. Всё шло к тому, что рано или поздно чета Вулф покинет пасторальную деревню и нагрянет в буйную столицу, и вот они здесь, дом приобретён, издательское дело процветает, у обоих дела идут замечательно... В дневниках много бытового и будничного, было бы странно, если бы обошлось без этого, но даже об этом Вирджиния умудрялась писать интересно. «Меня как будто охватывает ощущение поэтичности бытия». Посиделки с книгой и чаем у камина, посещение концертов и театров, непрекращающаяся ругань со слугами и дела семейные, – даже это обычное подпитывало её воображение, отовсюду она брала пищу для размышлений, отделяя золото от меди и постепенно выплавляя костяк своих историй; что это, если не талант во всём его великолепии?.. Писала она и о том, что творилось в мире, но делала это, как и раньше, вскользь, не хотела тратить на это свои чернила, а зачем, если всё это было слишком разочаровывающим. «Не могу описать свои чувства; это скорее гнев на бессмысленность происходящего и... нет, не безразличие, но ощущение, что ты уже знаешь, как всё будет», – и её хорошо понимаешь. К тому же, какое там переживать за внешнее, когда внутреннее то и дело сбоит... тротуар становился всё уже. «Почему жизнь так трагична и очень похожа на узкий тротуар над пропастью?».

«Я смотрю вниз – кружится голова... Спрашиваю себя, сумею ли вообще дойти до конца». Приступ мог выпустить когти в любой момент. Порой он длился несколько дней, порой – неделю, но иногда он продолжался несколько месяцев. В эти периоды она ничего не могла делать, даже брать в руки перо; мгла была слишком густой. «Все ужасы тёмного чулана моей болезни вновь вырвались на волю». Удивительно, что каждый раз она находила в себе силы вернуться к прежней жизни, и всё же подобное не может не оставлять рану, которая никогда не затянется, она будет то кровоточить, то побаливать, не давая о себе позабыть. «И всё же я больше не чувствую, что могу доверять себе». Она была очень ранимой. Хочется отметить, что я её не оправдываю. Но понимаю – это да. Её беспокоили вопросы возраста и известности, голова полнилась навязчивыми идеями, и всё это разрывало её изнутри, а ещё это стекло... Её реакция на приключившееся с племянницей несчастье была довольно показательной. Она смотрела на происходящее как бы со стороны, отмечая, что после всего, что произошло с ней самой, между ней и миром – стекло. Ей вообще не был чужд самоанализ, она признавала и дурные стороны своего характера, то есть она критиковала не только других, но и саму себя. За всем этим временами даже забываешь о её болезни, но она всегда была с ней, и это тоже стоит учитывать. Впрочем, она давала ей бой – и всё ради того, чтобы продолжать свою работу. Настоящая валькирия. «Я прошла ещё некоторое расстояние по тротуару, но не упала».

«А теперь, ради всего святого, дайте мне почитать», – чисто моё настроение. Сложно выразить словами, как же сильно мне нравятся дневники этой дамы. Как и в случае с первым томом, читала второй – и не могла остановиться, как не могу сейчас прекратить писать о прочитанном, хотя казалось бы, что тут обсуждать, да и по духу мне это всё чуждо, так отчего же так задело? А кто знает... Тон повествования несколько изменился, чувствовалось, что Вирджинии стало более комфортно вести дневник, она перестала загонять себя в рамки, и как это было поэтично! Писалось-то об обыденном, но... «Явилась мадам Гравэ, которая оставила после себя лишь руины вечера», «С ним легко и спокойно, он трепетный как голубянка», «Она была весела и разговорчива, как сойка в лучах солнца», – ну как тут не зачитаться, великолепные сравнения. Это та книга, с которой хочется сидеть возле камина с чашкой кофе и читать «с наслаждением, умиротворённо, подолгу», к тому же имеется просто блестящий перевод с многочисленными сносками, где и об упомянутых людях всё рассказано, и всё остальное разъяснено. Это действительно вечное, как и её книги, не просто «узоры из красивых слов», а нечто более глубокое, рассказывающее историю жизни столь незаурядной личности и того, чем она жила и что её окружало. Да, тротуар и правда становится для неё всё уже, и те два вяза... да что уж там говорить. Но сейчас об этом думать совсем не хочется. Лучше пойти прогуляться... «Я собиралась написать о смерти, но, как обычно, ворвалась жизнь».