Текст книги "Возвращение Орла. Том 1"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vozvraschenie-orla-tom-1-251676.jpg)
Автор книги: Владимир Фадеев
Жанр: Героическая фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 10 (всего у книги 45 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
Буди благословен ты, бражник… во веки веков. Аминь.
Древнерусская «Повесть о бражнике»
На берегу команда разделилась: большая часть, четверо (двое мертвецких – бедолага Орликов и Николаич не в счёт) принялись разгружаться и обустраиваться, а Африка с Семёном на «Урале» тут же рванули обратно в Дединово. Правда, перед этим выпили, пока просто так – трезвым водителям надо было «догонять». Виночерпий быстро расставил на капоте точёные стаканчики из нержавейки, вытащил из рюкзака свою знаменитую, на литр двести фляжку, из нержавейки же, набулькал профессионально, на слух (Виночерпий!) – поровну, Аркадий, старший по реке, уже зачерпнул окской водицы, каждый разбавил себе по вкусу, Капитан сказал короткий тост:
– Ну, с прибытием! – И встал лицом к коломенскому створу, как будто ожидая, что чудо-корабль явится за ними тотчас – команда ведь уже здесь, готова, вперёд!
– С приземлением, – двусмысленно поправил его Семён: все коллективные выезды он ассоциировал только с полётами, ибо «Космос»!
– С приводнением, – ещё поправил Аркадий, – жалко, вон лягушку Капитан раздавил, дождь будет. – Окончательно приземляя скороспелый капитанский пафос.
– Да теперь хоть град со снегом!
Выпили. Пока просто так, не ритуально, но весна тут же раскрылась ещё шире, хотелось всех любить и петь.
Ока, спокойная и до этого мига, замерла совсем, словно хотела прислушаться-присмотреться к посетившим её берег людям, не упустить ни слова, ни мысли, понять, с чем пожаловали и как их встречать-привечать.
Аркадий, скинув кеды, зашёл в воду и тоже на минуту замер. Вот и встретились, вот и поздоровались…
– Алконост яйца на дно моря отложила, – сказал, повернувшись к команде, – видишь, какая гладь.
– Алконос – она? – удивился Виночерпий.
– Это ты алконос… Алконост – птица такая, райская, с человеческим лицом.
– Водоплавающая?
– С чего ты взял?
– Сам сказал: яйца на дно отложила.
– Ты вон тоже фляжку свою в реку отложил, значит – водоплавающий?
– Я остудить, чтоб пилось легче.
– А она на семь дней море успокаивает, чтоб жилось легче. Кто услышит, как она поёт, кайфует.
– Кайфует? Правильно назвали птичку.
Слегка разочарованный, но всё же почти счастливый Капитан повернулся от реки к команде: быстро только сказка сказывается…
Африка взялся было за гитару, да надо было ехать за флягой.
Капитан посмотрел на отъезжающих с лёгкой досадой – на какое-то время команда оставалась с ущербом…
На асфальте Африка газанул – воля! Май врывался черёмухами и яблонями прямо в душу, размягчённую и подготовленную к его приёму качественным НИИПовским ректификатом. Жизнь!
У бараков тормознули, зарулили на единственную улочку – с одной стороны жильё, с другой сараи (разница только в палисаде) – проведать Нину Ивановну, вдову главного малеевского рыбака, старого Сергея Ивановича Пономарёва, покинувшего этот прекрасный мир ровно год тому, передать им, теперь, однако, только ей, традиционный презент – батон варёной колбасы, и зайти ещё к наследнику всех дедовых челнов Лёхе – рыбки, рыбки на уху чтобы организовал, с приездом! Обоих не было. У вдовы висел замочек, у Лёхи, через две конуры, – настежь. На всякий случай зашли – вдруг спит пьяный? Синхронно вздохнули при виде убожества жилища, даже описывать нечего: грязная тряпка на комковатом в разводах матраце – кровать, голова леща в сковороде, столетняя хлебная корка, гнутая алюминиевая ложка и мухи вперемешку с крошками и грязью – стол. На полу две корзины: одна, посреди, с запутанной сетью, вторая, в углу, с картошкой, мелкой, сморщенной, проросшей. На стене навешенная на гвозди другая, недоплетённая сеть, в каком-нибудь рыбном ресторане сошла бы за украшение, потому что в ресторане она бесполезна. Всё. Душа, распустившаяся от черёмухи и яблонь, съёжилась.
Жуткая нищета оскорбляла.
– Как и предсказывал красный граф, стал наш коммунистический мир скучен и сер… Преисполнясь мною, ты постигнешь тайну дома сего… Вот он, русский быт, бессмысленный и беспощадный, – вздохнул Семён и болезненно поморщился, как будто засаднила давняя незаживающая рана. «Дом – это же… храм! Человек – подобие, и дом, жилище, тоже должно быть подобием его жилища, храма. Это не чистоплюйство, это… это религия. И вот тебе новый русский сельский стиль, в чём он? Не на кровле конёк – как знак молчаливый, что путь наш далёк, а в неожиданном барачном рецидиве: вместо пирамиды белоснежных подушек – грязная тряпка на комковатом в разводах матраце… как знак молчаливый, что путь наш… во мраке… Тут не до коньков на крыше, не до петухов на ставнях, не до голубков над крыльцом… почему?»
– Да он тут не живёт, – как бы отвечая на неуслышанный вопрос, поспешил объяснить мирную разруху Африка.
– А где же?
– Он на реке живёт, там у него и дом, и храм… а тут – так… Тут у него жильё не настоящее.
– У всех у нас тут жильё не настоящее… – почти согласился Семён, но, словно опомнившись, себе же и возразил. – Знаю я эту песню: сегодня уж как-нибудь, а вот придёт время!.. А время всё не приходит и не приходит, и вся жизнь на гнилом матраце… ждут. Ждём. Жильё, брат, – образ дома вечного. Каков образ, таков и вечный дом будет. А тут… ни тебе красного угла-зари, ни неба-потолка, ни млечной матицы… Бедолага.
– Это мы бедолаги, у Лёхи и заря, и небо с млечным путём живые, а не на потолке нарисованные.
Кое-как за Лёху оправдавшись, поехали.
Около «Хилтона», кирпичного двухэтажного барака, остановились – дань воспоминаниям: сколько в этом домике выпито водки и портвейна!
– Если упомянут Хилтон, то где-то рядом должна быть и Шангри-Ла.
– При чём тут Шангри-Ла? Шангри-Ла же… в Тибете, а Хилтон в Америке, – Африка никак не хотел уступать умнику Семену в эрудиции, – ничего себе рядом.
– Ты думаешь, что если на сарае написано «Хилтон», то это обязательно гостиница, пусть даже барачного типа?
– А по-твоему, это шоколадная фабрика? Или набитый дензнаками монетный двор?
– Может, и не набитый, но один знак тут есть, и как тонко замаскирован! Тут же не Конрад, а Джеймс, вот в чём дело!
– Ух ты! – всплеснул, явно издеваясь, руками Африка, не слышавший ни про одного ни про другого. – Конрад, Джеймс…
– Вот тебе и «ух ты»! Джеймс Хилтон, который и сочинил эту Шангри-Лу в «Потерянном горизонте», а не Конрад, который с отелями. Ни в каком она, выходит, не в Тибете, а туточки.
– Что – туточки?
– Шангри-Ла! Маленькая волшебная страна, где живёт полсотни святых…
– Под видом пьяных рыбаков и мордвы?
– Мордву не тронь!.. Полсотни святых, которые проводят время в поисках знаний и в занятиях искусством. Во главе их стоит Старец, который открыл секрет долголетия и умеет предсказывать будущее. По одному из его пророчеств, в будущем этой стране предстояло многое претерпеть. Да… «Хилтон» на бараке – тонко! Это название, это автограф автора. Никто и не подумает, что Джеймс, все будут по-профански думать – Конрад, и только знающие… – Семён многозначительно поднял палец, как бы приглашая товарища в компанию знающих. – Так что, Женя, не верь глазам своим: никакие это не рыбаки-пьяницы, а много претерпевающие – согласно предсказанию – святые.
– Вон один святой идёт.
Вася-мордвин держал курс на косу – чуял знатную халяву. Из дырявого пакета сыпался комбикорм.
– Вася, а ты что не на работе?
– Да трактор… поршень! Завтра буду готов, – бесхитростно врал Вася и добродушно при этом улыбался – мордва!
– А хочешь быть готов уже сегодня? – На косе его, конечно, напоят.
– Сегодня не успеть, – не понял африканского каламбура Вася, – завтра.
– Да ладно тебе, завтра… давай сегодня, – Африка уже отвинчивал фляжку. Вася, ничуть не удивившись такому везенью, отхлебнул изрядно, утёрся рукавом и, как зомби, продолжил свой путь на косу.
– Святой!..
Поехали. По дороге вереницей возвращались прикомандированные, и Африка то наддавал, то притормаживал – около девчонок, не знакомые ли?
Флягу уже много лет брали на молокозаводе. В первый раз Африка, которого отрядили с посадки загрузить в Луховицах пустые фляги, сопроводить до молзавода и там разгрузить, одну втихаря по дороге сбросил, потом, правда, в кустах еле нашёл, за оставшуюся неделю успели брагу поставить и выпить, флягу хотели припрятать, но лучшего места, чем на том же молзаводе, не нашли.
– Фляга не нужна?
– Как же не нужна?
– А нам целую зиму без надобности. Весной приедем, на пару неделек заберём.
Весной приехали, угостили тёток-молочниц спиртиком, в обед попели им песен, так им ещё в ту флягу ведро молока налили.
Над брагой обычно колдовал Африка, не допуская к своей магии даже Виночерпия. В бланкет[7]7
Бланкет – часть реактора, предназначенная для получения вторичного ядерного топлива.
[Закрыть] кроме дрожжей и сахара, в зависимости от сезона, он добавлял горох, картошку, изюм, томатную пасту, яблоки, свёклу, вишню и даже халву. А в тот год, когда из презентованного ведра молока выпили только половину, поставили и на молоке, уже прокисшем, не выливать же, бражка вышла замечательная, особенно восхищался Аркадий, цитировал из дважды уже перечитанной «Бхараты»: «Соки сомы, смешанные с кислым молоком, силой вдохновения овладели молитвами», а заодно и животами. Летом, когда жили на косе, флягу ставили на солнышко, на ночь укрывали, если выходило ехать поздней осенью – к батарее. Два дня непрерывного помешивания, день спокойного брожения-отстоя, и молодая брага, «сома» по Аркадию, природный напиток вольноотпущенных физиков, уже готова к употреблению, что очень бывало кстати: спирт, сколько его ни бери, кончается за два дня, деньги – за третий. А тут и бражечка-голубушка. То есть, от бланкета до банкета – три дня. Но и фляга кончалась в несколько дней, ставить по второму разу воли не было, и последние из двухнедельного десанта дни проходили в сухих муках. Правда, в этом, 3-м, юбилейном году антиалкогольной кампании решили жить иначе.
Молзавод гудел, в смысле работал. В смене были незнакомые девчонки. Не узнавали.
– Девоньки, крепким молочком не угостите?
– Самих бы кто угостил… крепким.
На это и был расчёт.
– Так вот же мы!
Мгновенно – нержавеющая фляжка, не такая, как у Виночерпия, поменьше, девчонки захихикали и, переглянувшись, отказались. Выпили сами, раз уж достали. Пришла начальница.
– А, артисты! Дрожжи у вас свои или опять доставать?
– Мы теперь без дрожжей.
– И без фляги?
– Нет, фляга как раз нужна.
– Поделись рецептиком – брагу без дрожжей!
– Полведра молока… – начал было Семён.
– Вера, плесни ребятам во флягу с полведёрка…
Сто пятьдесят взаимно плеснули начальнице в мерный стакан – когда он есть, не жалко.
Катенька
И где же явилось такое чудо?
В незаметном захолустье России, в то время именно, когда запутались обстоятельства всех и наступили пугающие вас страхи и ужасы России.
Н. В. Гоголь, «Выбранные места…»
КатенькаКатенька – музей – физика прекрасного
Красота – это страшная и ужасная вещь. Страшная, потому что неопределимая, а определить нельзя потому, что Бог задал одни загадки.
Ф. М. Достоевский, «Братья Карамазовы»
Женька знал, что сейчас придётся заехать ещё в одно место – дединовский краеведческий музей. Музей – сказано сильно, комнатка в клубе. И что Семён нашёл в музейщице? Ладненькая, конечно, но не так чтобы и высока, не так чтобы и красива, что-то было, но до этого что-то нужно было ещё доскребтись, а зачем?.. А ведь уже какой год – первым делом к Катеньке, мёдом намазано… Такие девки в ГИГХСе!
Катенька была на месте. Обрадовалась.
– Приехали!..
Семён, как дурачок, умилялся, ручку целовал, а Катенька, словно мать сынка (вот соплячка!) в это время другой рукой трепала его белобрысую шевелюру.
– Всё белеешь?
Волосы у Семёна были настолько светлыми, что лишь капелькой живой желтизны отличались от беспигментных седых, отчего с детства клички у него были в одно русло: «белый» да «седой», до тех пор, пока не попался на проходной с литром спирта в авоське – такую простоту даже знакомый охранник не мог не оценить, воскликнув: «Семён Семёныч!». И это перебило всех «седых» и «белых», прилипло намертво – Семён.
– Приехали… – ещё раз с каким-то непонятным Африке удовлетворением повторила музейная мышь. – Когда?
– Да только что, вот за флягой и успели заскочить.
– На косу? На косу-у… – опять как бы не спрашивала, а только убеждалась в уже известном ей.
– Поедем?
– Работаю.
– В праздник?
– Какой из…
– День рождения у меня, – хоть как-то решил встрять Африка, – но только двадцатого февраля.
Катенька вскинула брови, обожгла.
– Правда? И у меня двадцатого февраля.
Женька смешался: то ли она шутит навстречу, то ли на самом деле такое совпадение, посмотрел девушке в глаза, пытаясь отгадать, поискать что-то февральское – соловьёв или черёмуху… нет, не шутит.
– Фазовые ровесники, – и, электрик, пропел, продолжая дурачиться: – Майскими короткими ночами… – Споткнулся, взгляд девушки как будто заострился, Африка, только что собравшийся что-нибудь брякнуть о её, в сравнении с ним, молодости, вдруг сам почувствовал себя недорослем, и брякнул, чего не собирался: – А у меня тоже дочь Катя, маленькая ещё, котёнок…
– От третьего брака, – вставил Семён.
– Не завидуй, – и опять к Кате, – а ты знаешь, какой 20-го февраля праздник?
Катя посмотрела вопросительно на него, на Семёна, пожала плечиками: – Да никаких… разве что Льва Толстого от церкви в этот день отлучили, так это не праздник, – немного помолчала и прибавила: – 20-го Толстого от церкви, 18-го дворян от службы, 19-го крестьян, правда через сто лет, от крепости. Не задумывалась раньше, а деньки то какие… освободительные!
Семён украдкой транслировал Африке восклицательные знаки: мол, какова, всё знает! А тот отмахнулся.
– Ерунда всё это! 20 февраля – туристский Новый год!
– Не слышала.
– Конечно, это же мы учредили.
Уже несколько лет Капитан таскал команду в конце февраля в многодневные лыжные походы по местам боевой славы – партком давал зелёный свет, профком деньги, что ж с пользой не покататься… Пьянствовали каждый день, но особенно 20-го февраля, в Женькин день рождения, а поскольку в году это было первое походное дело, то так и приурочили: туристский Новый год.
– Ну-ну-ну… – замахал руками Семён, – фазовые, разовые, базовые, джазовые… остановитесь! Праздник – это мы приехали…
– В Дединове праздник через неделю, только никого же не раскачаешь, – вздохнула.
– Не переживай, отметим! – опять влез Женька. – Но через неделю – это долго. Сегодня-то никаких нет?
Теперь и Семён посмотрел на Катю, как минутой назад она на него.
«Чего-то они темнят!» – подумал Женька.
– 13 мая это же не 20 февраля, – сказала Катенька многозначительно, – это день в году осевой, на него много чего нанизано.
– Что? Что?? – начал превращаться Женька в Африку и обратно. – Нам же сегодня столько пить, хорошо бы знать, за что.
– За приезд и пейте.
– Это мы само собой, ты мне дату какую-нибудь назови!
– Тебе? – смерила его взглядом, как перечислила: взрослый, здоровый, весёлый, развратный, не очень, может быть, умный, зато добрый… ф-фу, вздохнула… К Женьке-Африке вернулось внутреннее ощущение недоросля. «Что она, пигалица, о себе думает?» – Тебе… – «Как будто галстук к моей рубахе подбирает…» – Клятвы сегодня на староверов наложили.
– Что наложили? – потёр шею.
– Раскол сегодня узаконили, – пояснил Семён.
– Сегодня?
– Сегодня, только триста с лишним лет назад, – прикинул, – триста двадцать два.
– Ну? Отметим и раскол.
– Как ты его отметишь?
– Расколем что-нибудь, и… обмоем!
– Дураки. – И грустно засмеялась.
Вот тогда… Бывает – по отдельности в лице всё не слава богу, а сложилось – и красота; а тут наоборот – всё: носик, губки, глазищи, даже лоб, открытый от туго забранных в пепельную косу волос, прямо классический, а вместе… как недорисованный портрет. Африка, особенно когда в командировках, женщин видел только через экран возможного флирта, и сейчас никак не мог примериться. «Накамуфлировать её, может быть…». Показалось, что она его прочитала, хотел исправиться комплиментом и не мог сообразить, что похвалить – разве что глаза? Но вовремя остановился, сообразив (не хуже классика!), что, когда хвалят глаза, это значит, что остальное никуда не годится.
А вот когда она засмеялась… словно свет в комнатке включили, Женька даже на люстру трёхрожковую посмотрел, не от неё ли? Гм… интересное сочетание частиц… Красота…
Спросил, чтоб только не обнаружить это любование:
– Церкви разве в Дединове староверские?
И ещё раз девушка преобразилась: свет с лица, сразу потускневшего, как в две воронки, стёк через эти огромные глаза куда-то внутрь, но не погас там, а полился теперь оттуда волнами, синхронно с волнующейся же, неровной, как бы требующей собеседника, речью.
– Как посмотреть… Все здешние церкви в первоначальном виде построены до раскола. Так какие они? И Казанская, и Троицкая, это на Ройке, рядом с вашей столовой… А уж, – кивнула на дверь, за дверь, – Воскресенская вообще пятнадцатого века, за двести с лишним лет до Никона. Какая она, по-вашему?
«Музейщица… экскурсовод…»
– Вот эта, через дорогу, – 15 века? – Женька не знал, чему больше удивляться.
– Да, ей больше пятисот лет… правда, перестраивали двести лет назад. – И как бы оправдываясь: – Но и до перестройки была каменная, только другая… и перестроенная, она была не такая как сейчас, красавица была, только нужно увидеть, а что не увидеть – довообразить. Представьте: большой, для того времени, каменный храм, классицизм, боковые приделы – Петропавловский и Рождества Предтечи, а с нашей стороны, мимо чего ходите, – апостола Иакова и преподобного Василия. Пять куполов, и все горят…
– Сожгли?
– На солнце горят, балбес!.. – вздохнул Семён.
– Сломали… один только и оставили.
– С-сволочи!..
– А вы, Женя, верующий?
– Я… – на самый главный для своих последних лет вопрос Женька честного ответа не знал, тяжело давалась ему вера, и религия, и православие. Ходит вокруг, щупает, а вступить в реку не может. Где сход к этой реке? – Я русский.
– Понятно.
– Он, Катюша, физик, да ещё электрик, он к богу от другой клеммы запитан.
– Ты за моего бога не говори, я к нему, в отличие от вас, правильно запитан, – обиженно буркнул Женька, который раз подтверждая этим семёнову догадку о странной антиатеистической ломке ловеласа и пьяницы; но долго обижаться он, простая душа, не умел, а к семёновой нарочитой иронии давно привык, хотя и не понимал, что он, единственный в этом тайнодействии друг, к нему последнее время цепляется. – И про ваши церкви, кстати, песню даже написали.
– Это и правда кстати, – и к Семёну: – Как твоя поэма?
– И так, и так… что-то написал, но застрял, вот, к тебе за вдохновением.
– А я твою книжечку дала почитать одному хорошему человеку, из Тулы, ничего?
– Это уже твоя книжечка.
– На праздник, может быть, приедет, вернёт… Но он тоже кое-что оставил, я завтра принесу, тебе должно быть интересно, – сказала с рекомендательным нажимом.
– У нас своего читать не перечитать, и никакой мути – слеза! – Африка достал фляжку, но его как будто не замечали.
– А стихи у тебя чудные, только без энциклопедии не поймёшь.
– У нас всё чудное, – подтягивал-таки на себя одеяло Африка, – один Орёл только случайно залетел, чудной.
– Орлы случайно не залетают, это же не оса.
– Не оса – Осёл… ну, в смысле – ос.
– Так осёл или орёл?
– Да разница-то в одну букву.
– В целую букву! Это много. И пьёте вы много.
– Вот-вот… а не хочешь, Катенька, спиртику? Вку-усный!
Семён перебил:
– Я за тобой часов в шесть приеду, обязательно. И Лёха, наверное, уже у нас, на косе. Приплывает?
– Раз в неделю, дразнит отца.
«При чём тут Лёха? Темнят, темня-ят!..». С ходу разгадать секретец отношений не удавалось, и Женька немного нервничал. Тайна сродни вакууму – засасывает. Вот уже вроде и ревность. Что бы, казалось, Женьке до этой музейной мыши? А вот засветилась какая-то недосказанность и повлекла, как моль на свечку: «А я-то, я-то? А мне-то, мне-то!»
МузейДа сохранят боги чёлн твой на миллион лет.
Книга свершений
Познакомился Семён с Катенькой обыкновенно. Испив как-то бормотушки – а было это года за три до антиалкогольной кампании – прямо напротив дединовского продмага, на газоне с другой стороны площади, увидел пересекающую эту площадь девушку, ничего особенного, разве что волосы, да и если бы не в тапочках, то есть почти босиком, стройная, худенькая, конечно, как стебелёк ярника, в самом что ни на есть простеньком платьице, таких через дединовскую площадь, особенно летом, когда село полно от приехавших на лето отдыхать внучек и прикомандированных «колхозниц», сотня за день пройдёт, но у Семёна, что называется, ёкнуло, что-то толкнуло его вслед, и толчок этот был не из штанов, а с ближайшего облачка… кто-то из младших демиургов вязал узелки для адресуемых старшим кипу. Почувствовал его как не свою волю, но волю, которой счастлив подчиниться – волю «могуществ превыше сил воздушных». Он как будто узнал её… и это было не внешнее узнавание. Оставив вторую недопитую другу Аркадию и буркнув «сейчас буду!», почти побежал за ней. Девушка спешила. Удивительно, но физико-лирик, взбодрённый плодово-ягодным бардо-поэт никак не мог придумать в этот раз первой фразы, так и просеменил в пяти шагах за тростинкой до клуба, а это от магазина метров двести, вошёл в клуб и дальше, в темноватую, но довольно просторную, если бы не такую захламлённую (первое впечатление) комнату на первом этаже с вывеской «Музей». Порог переступил с дурацкой ассоциацией из Михалкова: «Я приведу (вместо «поведу») тебя в музей! – сказала мне сестра» (потом это первое пришедшее в голову – «сестра» – так и стояло между ними стеной).
– Катенька, ну что же ты опаздываешь, товарищи специально приехали расспросить про наши лодки. – Бальзаковского возраста женщина, видимо, завклубом, покачала головой.
При слове лодки девушка, как показалось, немного ссутулилась, но, когда обернулась к гостям, пожилым уже: мужчине, солидному, если не сказать толстому, в спортивном «адидасе», и невысокой, не без изящества в причёске и макияже, женщине – снова распрямилась. Лицо, которое ему никогда потом не давалось в воспоминаниях, с первого взгляда поразило какой-то нескладываемостью абсолютно правильных черт… может, огромные глаза?..
– Вот, товарищи, это Катенька, я вам про неё говорила, хозяйка этого… – и чуть не выговорила «хлама», – добра. Не смотрите, что она молоденькая… ну-ну, я пошла. После обеда ко мне обязательно загляни… А вы, молодой человек, что здесь?
– Я тоже это… про лодки, – стараясь не слишком сильно выдыхать, соврал Семён и заметил, как Катенька опять наморщилась от лодок.
– Вот и хорошо, вот и хорошо.
А эта Катенька ещё и очочки нацепила. Нет, не понравилась, ну, не то, за чем бежал, но – остался, и как же повезло ему, что что-то удержало его тогда у дверного косяка!
Катенька начала без предисловий, сначала сухо, как будто отвечала нелюбимый, но обязательный урок, видимо, не верила в интерес слушающих, но с каждым следующим предложением в речи появлялось всё больше и больше живого и к концу уже казалось, что она не выучила этот текст, а сама его написала, и каждое слово было для нее, как любимое дитя.
– С глубокой древности самым распространённым плавсредством в бассейнах Оки, Днепра и Днестра, были, конечно, – сделала значительную паузу и отчётливо выговорила короткое слово, – челны. Значение рек в истории Русского государства трудно переоценить. Пользуясь водными путями, славяне торговали и воевали. До начала бессистемной вырубки лесов в злополучном 18 веке бассейны крупных рек фактически не были изолированы, суда нетрудно было перетаскивать через водоразделы по волокам. Сами же реки, включая даже относительно небольшие притоки, имели очень благоприятный водный режим и были более предпочтительными, чем сухопутные, торговыми путями, поэтому расположенные на них поселения обрастали ремесленными посадами, постепенно превращаясь в города. Это целиком относится и к древнему волго-окско-деснинско-днепровскому пути, связывавшего волжскую Булгарию, северную и северо-восточную Русь с южной Русью и Византией. Частью последнего торгового пути была и Ока с её крупными притоками. – Здесь Катенька опять сделала паузу и ещё раз произнесла самую первую фразу, место которой было именно тут, но из-за челнов переместившуюся в начало. – Так вот, с глубокой древности самым распространённым плавсредством в бассейнах Оки, Днепра и Днестра, были, конечно, челны.
«Характерная девочка… недаром что Катенька», – подумал Семён и остался слушать.
– Создание челнов ведет историю с каменного века, а древнейшим из найденных и изученных археологами был чёлн-однодеревка, выдолбленный из ствола дуба каменным топором и датированный в пределах 6000 лет. Словосочетание «неолитический чёлн-однодеревка» стало заезженным штампом в лекциях и музейных экскурсиях, но, к сожалению, к эпохе неолита-бронзы можно достаточно уверенно отнести лишь несколько находок. Это в том числе и челны, найденные и поднятые на Оке. Но все же большая часть из найденных челнов должна быть отнесена к периоду от раннего до позднего Средневековья. Таковы челны, обнаруженные на правом берегу недалеко от села Половское Рязанской области, у деревни Острая Лука, в районе древнего перевоза, у впадения в Оку реки Прони, чёлн с Добрынинова острова, два челна у рязанских сёл Тырново и Терехово, чёлн у Серпухова и в Бунырёво Тульской области, неподалёку от устья Вашаны. Последний хранится в Алексинском музее и довольно точно датируется десятым веком по найденному в челне четырёхгранному «бронебойному» наконечнику стрелы. А вот чёлн, поднятый из Оки у города Таруса, после обследования был повторно затоплен для лучшей сохранности.
Без сомнения, к этой категории средневековых судов относится и наш дединовский чёлн, обнаруженный в старом русле Оки, в Прорве, при строительстве через неё асфальтовой дороги в Малеевское. При выемке плывучего грунта экскаваторщик зацепил ковшом это чудо, – тут Катя отошла в угол комнаты, где на нехитрых козлах лежали почерневшие деревянные останки «чуда». – Нам повезло, что экскаваторщик сам оказался рыбаком, находка его заинтересовала и он не ссыпал её в отвал.
Семён подошёл и потрогал древнее дерево рукой, оно было гладким и тёплым. Заодно огляделся. Музей как музей, какие бытуют в каждом не загнувшемся ещё захолустье – прялки, самовары, иконки и отдельно полка с плотницкими инструментами: что-то вроде двуручной пилы, долота, воротки, скобели, и странные топорики с поперечными, похожими на слегка загнутые расширяющиеся утиные носы, лезвиями. Вытянул шею, чтоб прочитать одну на оба неправильных топора табличку: «Тёсла». Рядом несколько книг – Лажечников, Пильняк, и потрёпанная, по всему видно – старая, может быть даже досоветская, какого-то Гилярова-Платонова. Странная библиотечка.
Музейщица продолжала:
– Всего-то половина челна по длине и от этой половины – чуть больше половины по ширине, но нос до первой рубленой перегородки сохранился хорошо.
– А почему вы всё-таки решили, что он древний? – с лёгкой усмешкой спросил мужчина.
Катенька напряглась. На лицо добавилось румянца, огромные глаза сузились («расцарапает сейчас она ему рожу!»), недружные черты как-то вдруг собрались в прелесть какой портретик!
– Во-первых, – начала она размеренно, – глубина залегания. Этот участок Прорвы – русло очень старое, за короткий срок несколько метров песка намыть без течения было просто невозможно, во-вторых, типологически он идентичен уже известным и датированным окским и сеймскому челнам, а главное, только дединовские мастера уже более пятисот лет делают челны составные, а долблёный, вот такой – технология более примитивная, то есть более ранняя. Углеродный анализ нам пока не по силам.
– С этим можем помочь, но вы нас убедили и так.
И тут Катенька, уже совершенная красавица, полетела по своей памяти:
– Наш чёлн сделан из дубовой колоды, в которой были вырублены три отсека, разделённые оставленными для прочности переборками. Реконструируемая длина около шести метров, ширина между бортами шестьдесят сантиметров, высота бортов до полуметра, а их толщина четыре-пять сантиметров. Нос заострен, корма, видимо, была закруглена, в верхней части бортов имеются прямоугольные отверстия, вероятно, для веревочных уключин, вот одно сохранилось. Челн мог брать на борт трёх-четырёх человек и небольшой груз. Как делали такой чёлн? Срубали огромное дерево, обычно дуб, и изготавливали из него колоду, основу корпуса будущего судна. Далее, в зависимости от избранного типа, колоду использовали целиком, стесывая одну из её поверхностей, либо «разделывали» клиньями вдоль, на две части, каждая из которых становилась самостоятельной заготовкой. В первом случае водоизмещение судна было, как правило, больше, борта выше. Во втором – судно получалось с невысокими бортами и в большей степени плоскодонным. Отсеки или же вся полость будущего судна выдалбливались, выбирались топорами и тёслами.
– Николами? – невпопад, вроде как сострить, вставил Семён, даже не сообразив сразу, что только что их, эти тёсла, видел на полке.
Катенька посмотрела на него с досадой.
– Нет, не колами… а вот упоминающаяся методика выжигания в колоде отсеков будущего челна вызывает обоснованные сомнения: с одной стороны, имеющийся археологический материал эту технологию не подтверждает, а с другой стороны использование железного инструмента, безусловно, позволяло работать точнее и эффективнее, нежели огневым способом. Непосредственно после выдалбливания и спуска на воду следовало оснащение судна, крепление уключин, якоря, а если предполагалось ходить под парусом – установка мачты и такелажа. В ряде случаев спуску на воду и оснащению предшествовало разведение бортов. Оно становилось возможным только если корпус выдалбливался целиком, не как у нас, без разделения на отсеки монолитными переборками. Для этого корпус изнутри заливали водой и держали в таком состоянии примерно неделю, после чего вдоль корпуса раскладывали огонь. Дерево упревало и временно становилось достаточно гибким. Борта разводили, устанавливая упругие деревянные шпангоуты. Это одновременно решало две проблемы: увеличение водоизмещения судна и повышение надежности конструкции. По этой технологии челны-однодеревки строили везде ещё до начала века, но только наши, дединовские мастера задолго до этого научились делать составные челны из нескольких деталей, которые вытёсывались отдельно при помощи опять же топора и тесла, – взгляд с паузой на Семёна, – а затем гладью соединялись между собой. Наши челны шире, устойчивее и быстроходней, что позволяет гораздо успешней рыбачить. По мнению дединовцев, именно от ширины челна и его конфигурации, главным образом от выпуклости бортов, зависят его судоходные качества, необходимые для большой воды, а достигалось это разделением челна на две отдельные половинки и вставлением между ними широкой доски. Дединовские челны для рыбалки на значительных окских угодьях достигали десяти метров в длину, делали их не только из дуба, но и из липы, но больше из ветлы: такие хоть и были существенно тяжелее липовых, зато прочнее, лучше держались на течении и противостояли ветру. Для составных челнов годились также осина, ольха и тополь. Технология простая и одновременно сложная. Начинается с заготовки тюпок для боковин, обычно зимой… – уловив остывшее внимание слушателей, Катенька угасла и сама. – К сожалению, в нашем музее очень мало места, чтобы разместить здесь знаменитый дединовский чёлн, это, безусловно, был бы главный наш экспонат, но если вы не поленитесь пройти по берегу реки… точнее, пролезть по заросшему берегу, на открытых местах теперь челны не оставляют, то сможете увидеть не один. Или, если хотите, можем прямо сейчас пройти к дяде Саше Шустову, старейшему нашему мастеру, совсем недалеко, у него сейчас на клетках два челна стоят, в одном он уже швы заделывает, а другой только пропиливает. Хотите?
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?