Читать книгу "Слово вора"

Швеллер как будто почувствовал силу его убеждения, отвел взгляд. Но с темы не съехал. И снова заговорил про баб. У кого что болит.

– Я слышал, у вас там на Плёшке Мальвина какая-то зажигает.

– Туляк сказал? – нахмурился Паша.

Зоя, может, и проститутка, но все равно неприятно, когда о ней знают все. И все ее хотят.

– Атомная, говорит, краля.

– Да, только никто ее не видел. Туляк не видел, Тиха не видел, Макар не видел…

Сава видел, поэтому о нем Паша умолчал. И о нем, и обо всех, кто с ней был.

– А кто видел?

– А кто видел, тот уже того… Слышал про Клеопатру? Царица такая была… Провел с ней ночь, утром просыпаешься, а голова в тумбочке.

– Слышал, – скупо улыбнулся Грот. – Нормально так, за одну ночь голова в тумбочке.

– Сказка.

– Ну да.

– И Мальвина сказка! Про Буратино. Нет ее на самом деле. Выдумали… А нам ночью не спать. Думать. И мечтать.

– Устала левой, работай правой, – хихикнул Швеллер.

– Не надо на Мальвину, – совершенно серьезно глянул на него Паша. – Давай на Клеопатру… Знаешь, какая у нее грудь?

Он взял два апельсина, взвесил их на руках, один протянул Гроту, другой Швеллеру. И себя не обидел.

– За баб не будем! Давайте за пацанов!

После второго апельсина Швеллер окосел и снова завел разговор о бабах. Мальвину больше не трогал.

А Паша засыпал с мыслью о Зое. И ночью она к нему пришла, легла, прижалась, и он во сне чувствовал тепло и упругость ее тела.

Да, она проститутка, но это не мешает думать о ней как о девушке, которая любит и ждет. И неважно, ждет ли она его на самом деле. И дождется ли. Главное, думать.

С делом не тянули, судебные заседания не переносили, уже через месяц Паше вынесли приговор – два года лишения свободы в колонии для несовершеннолетних. По совету адвоката он подал апелляцию, и надо же, приговор пересмотрели. Вместо двух лет Паша получил все три года. С этим и отправился на этап.

6

Стены выбелены, шконки как новенькие, белые, накрахмаленные занавески, глянцевые полы пахнут краской. Паша и хотел было пошутить, что попал в музей лагерного искусства, но промолчал. Настроение не поднималось, напротив, резко опускалось. Он слышал, что его ждет «красная»[5]5
  Красными называют зоны, где главенствует и устанавливает свои законы тюремное начальство. Как правило, в таких тюрьмах представители закона используют заключенных в своих целях, дабы те сотрудничали с ними по ряду вопросов. Красную зону можно назвать местом лишения свободы, в котором все должно соответствовать законодательству. Любой вопрос решается только через администрацию, так как она является наивысшим авторитетом.


[Закрыть] зона, но не думал, что попадет в образцово-показательную колонию. Это и пугало. В такой зоне нет зверя хуже козла-красноповязочника. Паша уже успел прочувствовать на себе их потные ручки, когда шмонали. Сотрудникам впадлу раздвигать булки новичкам, а их добровольным помощникам из секции дисциплины и порядка за радость.

Этап выстроили на «палубе» с видом на спальное помещение. Забулдыжного вида, но бодрящийся начальник карантина лично провел поверку, а затем исчез, его место занял важного вида петушащийся молодец, высокий, подкачанный, правильные черты лица, розовые щечки, губы пухлые, как у бабы, но крепкий мужской подбородок. Лагерный клифт сидел на нем как форсовый костюмчик на пижоне, начищенный, наглаженный, «пидорка» как будто на заказ пошита. На руке красная повязка. И папочка у него тоже красная. А в ней список, по которому он также провел поверку. Называл фамилию, затем долго смотрел на каждого, кто откликался. Паша возникать не стал, официальное начальство здесь рядом, так что поверка, можно сказать, законная, значит, можно и отозваться. Хлыщ смотрел на него дольше, чем на остальных. Смотрел так, как будто хотел что-то сказать. Но промолчал.

– Ну что, граждане заключенные, добро пожаловать в нашу дружную семью!.. – начал «козел».

И резко глянул на Пашу, как будто он собирался съязвить ему в ответ. На язык, конечно, наворачивалось острое словцо, но Паша не баклан, на толпу не работает.

– Колония у нас исправительная, но исправляются здесь не те, кого исправляют, а те, кто хочет исправиться. Исправляются те, кто хочет на свободу с чистой совестью! И по условно-досрочному освобождению!

Паша никак не реагировал. Не всем по душе воровской путь, кто-то попал в зону совершенно случайно, по глупости, по чьей-то злой воле, хотят исправляться, пожалуйста, их воля. Но сам он козлиной тропой идти не собирался. А именно такой путь и собирался предложить пижон.

– Но такое счастье грозит не всем, а только тем, кто сознательно встал на путь сотрудничества с администрацией колонии. Я знаю, среди вас есть такие ребята, которые хотят поскорее встать на путь исправления и выйти на свободу, полностью избавившись от уголовных предрассудков, от постыдных правил, которые делают человека рабом непонятно кем установленных воровских и прочих законов… Итак, если есть желающие записаться в секцию дисциплины и порядка, прошу выйти из строя!

– Козлы, шаг вперед! – прошептал маленького роста паренек с детским лицом и взрослым взглядом.

– Петухи! – усмехнулся Паша. – Прогон был, в козлятнике сразу петушить начинают.

Он говорил тихо, но пижон услышал его, подошел, вперил взгляд.

– Фамилия?

Паша молчал, нагло глядя в козлиные глаза. Есть начальство, вертухаи, конвойные, наконец, им он согласен отвечать, а хрен с бугра пусть идет лесом.

– Я спросил, фамилия?

Паша лишь усмехнулся. Он понимал, что эта стычка выйдет ему боком, но лучше умереть, чем терпеть козлиные выходки.

– Ну хорошо!

Индюк вернулся на место, только тогда Паша заговорил.

– Так он всегда и говорит. Когда козла отпетушит.

По толпе прошли смешки, пижон гаркнул во весь голос, это подействовало, стало тихо. Но из строя никто не вышел.

– Ну хорошо! – повторился индюк.

Паша знал, что его услышали почти все, но не думал, что толпа грохнет от смеха. Пижон побагровел от злости, заорал, угрожая карой небесной, но гром не грянул, зато появился начальник карантина. Индюку ничего не оставалось, как уйти.

А ночью Пашу подняли с койки. Два здоровенных парня повели его в сортир, где ждал его Прохоров. Паша уже знал, с кем имел дело. Главный козел зоны, чмо редкое, безнадежное, но тем не менее могущественное. Его козлы запросто могли поставить Пашу на колени и ткнуть лицом в парашу, а это позор, после которого не подняться.

– Что ты там в строю говорил? – строго спросил Прохарь. – Повтори нам!

– Я тебя не трогаю, и ты меня не трогай.

Заточка находилась в рукаве, Паше ничего не стоило скинуть ее в руку. А козлы уже отошли от него, встали по бокам от своего шефа.

– Говоришь, как опущенный, – едко усмехнулся пижон.

– Что тебе надо, козел?

– Видишь, говно в очке? Убрать надо!

– Тебе надо, убирай!

– Не понял? Ну хорошо!

Прохарь подал знак, и козлиные морды пришли в движение. Один бугай попытался схватить Пашу за шкирку, но получил заточкой в живот. Клинок из черенка столовой ножки вошел в плоть больше чем наполовину. Паша знал, куда и как бить, чтобы не задеть жизненно важные органы, туда он и метил. Но ведь он мог промахнуться. Немудрено, когда козел прет со скоростью танка.

Паша мог пробить и селезенку, и поджелудочную, и кишку, но, если это случилось, ему совершенно все равно. Убийство его ничуть не пугает, именно это и прочел Прохарь на его каменном лице. И от страха за свою шкуру сошел с лица. А второй козел резко сдал назад, едва не сбив его с ног.

– А-а! – запоздало взвыл от боли раненый.

Он смотрел на Пашу, как на смерть с косой, которая явилась за ним. Он готовился умереть, но даже на корточки не присел. Так и стоял на своих двоих, пока его не сорвали с места. Прохарь схватил его под руки, второй козел – за ноги. Они готовы были на все, лишь бы поскорее убраться из сортира.

Паша не растерялся, подпрыгнул, зацепился за верхний срез большого бака под самым потолком. Зацепился, подтянулся и бросил заточку в воду. Пока найдут, ни пальчиков на ней не останется, ни отпечатков, все растворится в воде.

Расправа не заставила себя ждать. Появились солдаты, скрутили его, для острастки задвинули по почкам. И прямым ходом в штрафной изолятор.

К счастью, карцер оказался таким же образцово-показательным, как и карантинный барак. Шершавые стены выкрашены в серый цвет, от них веяло могильным холодом, но это же за кайф, когда в камере душно. Жестянка раковины почти новая, унитаз не загажен, лежак пристегивался к стене и опускался не на трубу, а на самую настоящую табуретку, вмурованную в пол, значит, завтра Паша сможет нормально сидеть. А сейчас он мог спать. До пяти утра. Подъем в штрафном изоляторе ранний.

Засыпая, он думал о Зойке. Проститутка она или нет, но обнимет он ее, когда вернется, как родную. Обнимет, уложит, покажет, как хотел ее все годы, проведенные в неволе. Потом они закурят, она спросит, как там в зоне, а он небрежно так ответит: да все путем, козлы жизни не давали, но так он разрулил с ними. Потому что не боится убивать. Потому что не пугают его тяготы и лишения карцерной жизни. Да пусть его поставят в кондей по колено в ледяную воду, он все равно не склонит голову перед козлами. И если будут убивать, умрет настоящим пацаном, а не каким-то гнойным парашником.

Утром его оставили без завтрака, а вместо обеда предложили разговор с замначальника оперчасти. Коренастый капитан с пышными усами и хлипкими бровями долго листал его дело, Паша молча наблюдал за ним. А куда ему спешить?

Опер вдруг замер, как будто заснул с открытыми глазами, наконец встряхнулся, резко посмотрел на Пашу.

– Чай будешь?

– Нет.

– С колбаской!

«Кум» открыл ящик стола, достал оттуда бутерброды. Хлеб, сыр, колбаса, все это пустило сок, промаслив бумагу, в которую они были завернуты. Выглядело аппетитно, а запах просто волшебный.

– Не хочу.

– Не хочешь или не можешь?

Опер поднялся, включил электрический чайник, выбросил из ситечка старую заварку, насыпал новую.

– За что меня закрыли?

– Как это за что?.. Ты человека чуть не убил!

– Не знаю ничего!

– Ты не знаешь, а люди видели. Свидетели против тебя есть, Страхов!

– Не знаю, не видел я никаких людей. Козлов видел, а какие из козлов свидетели?

– Умный, да?

– Нет, просто никого не трогал, спать спокойно лег, а козлы: поднимайся, давай, говно убирай.

– А кто говно за тобой убирать должен?

– Я должен. Но я не буду.

– Почему?

– Потому что не буду!.. Учиться пойду, а говно убирать нет.

– Учиться пойдешь?

– Ну да, школа у вас есть, а у меня всего шесть классов образования.

И средняя школа в колонии была, и производственное обучение, а Паша не прочь получить образование и профессию, воровской закон этого, в общем-то, не запрещает. Но работать он не станет, хоть убейте. И пусть в этом будет виноват Прохарь, который напрочь отбил у него охоту к общественно-полезному труду. Для начальства такой отмаз, конечно, не сгодится, но грузить их приверженностью к воровскому ходу глупо, зона-то красная, точно ломать начнут.

Впрочем, ломать Пашу все равно начали. Разговор ничем не закончился, вину он свою не признал, бутерброд от «кума» так и не принял и отправился обратно в изолятор. А там его ждала совсем другая камера, отнюдь не образцово-показательная. И стены с плесенью, и столбик посреди хаты вместо табуретки, лежак пристегнут к стене, матраса нет и не предвидится. Раковина оторвана, от унитаза только загаженное гнездо в полуразрушенном бетонном постаменте, вода из трубы не течет, а капает, да так противно.

Паша старался не унывать. Человек такая сволочь, что ко всему привыкает. А привыкать придется. Привыкать к тернистому пути, который он сам для себя выбрал. И не три года лишений ждут его впереди, а вся жизнь у него теперь такая. То черное, то белое… И нужно стремиться к белому, но и черное сносить с достоинством. Тогда его будут ценить и уважать. И на воле он будет кум королю и сват министру. Откинется, прогуляется по Москве, облегчит лохам карманы, а затем заявится к Зойке. И снимет ее на всю ночь. Будут пить и веселиться… А пока что он может вдоволь вспоминать уже прожитые с ней ночи. И эти прекрасные воспоминания скрасят здесь его мрачное и вонючее существование.

В штрафном изоляторе его продержали всего пять суток, Паша воспринял это как добрый знак, и напрасно. Нанесенное им ранение оказалось легким, «козел» уверенно шел на поправку, но на Пашу все-таки завели дело, стали шить покушение на убийство, а это дополнительные три-четыре года. «Кум» предложил встать на путь исправления и записаться в секцию противопожарной безопасности или хотя бы цветоводов, но Паша отказался, покушение так покушение, что было, за то и ответит.

В ШИЗО его возвращать не стали, определили в отряд, где бал правили «козлы», но такая картина везде, красноповязочники на каждом шагу. Паша нарвался на старшего дневального, узколобый верзила с ходу записал его в шныри и велел вымыть полы. Паша ничего не сказал, но с места не сдвинулся, где стоял, там и застыл. Верзила думал, что он уже шуршит вовсю, но уж прям будет он шнырить.

– Эй, ты че, фраер, опух?

– Лучше фраером быть… – ухмыльнулся Паша.

– Че!

– Не буду я шнырить!

– Да мне по хрену, будешь ты или не будешь!

Верзила схватил Пашу за шею, а хватка у него не в пример мозговой активности сильная. Паша и пытался удержаться на ногах, но не смог, налетел на шконку, перевалился через нее. Верзила загоготал.

Паша медленно поднялся, осмотрелся, заметил горшок с цветами на стене.

– Полчаса у тебя, полы должны блестеть как у кота яйца на морозе!

– Нельзя мне, – ухмыльнулся Паша. – Я в секцию цветоводов записаться хочу.

– Да хоть в секцию петухов! – гоготнул «козел».

Он неосторожно повернулся к Паше спиной, направился к умывальнику. И не заметил цветочный горшок, летящий ему в голову.

Горшок разбился, голова уцелела, но верзила рухнул на пол без сознания.

– Ну вот и записался! – отряхивая руки, ухмыльнулся Паша.

Откуда-то вдруг появился Прохарь и знакомый «козел» с ним. Поняли, что смута в отряде, примчались на разбор, а перед ними Паша. И дневальный на полу без признаков жизни. Но бить его не рискнули.

Пашу снова отправили в штрафной изолятор, в душную вонючую камеру, но никто даже пальцем к нему не прикоснулся. В драке он, может, и не силен, но убить может. Во всяком случае, Прохарь в том не сомневался.

Часть вторая
1991 год

7

Поезд тормозил долго, плавно, вагон еще не остановился, а толпа уже в очереди на выход. Паша не торопился. Казанский вокзал ждал его, но все равно спешить некуда.

Покушение на убийство спустили на тормозах, «хозяин» не захотел выносить сор из избы. Что это за колония такая, где заключенного могут пырнуть заточкой? Не было ничего такого. А вот хулиганы в заключении – обычное дело, за цветочный горшок Пашу протащили через двести шестую статью и добавили целых два года. Зато по достижении совершеннолетия на взрослую зону не отправили. Повязочники вышли из-под контроля, в лагере сменилось начальство, новый «хозяин» круто взялся за «козлов», решил слегка разбавить красный цвет черным. А Паша со своего пути так и не свернул, четко держал черную масть, не работал, только учился, в том числе повышал свою воровскую квалификацию. Усиленно повышал, учителей хватало. Фактически последние полтора года в заключении он смотрел за колонией, за общаком, перед большими людьми отчитывался. И все без косяков. И так все хорошо складывалось, что даже на волю не очень-то и хотелось.

За пять лет Паша сильно вырос из своих старых вещей, но с прикидом проблем не возникло. Новички считали за счастье помочь ему с выходом. Джинсы путевые подогнали, ветровка на нем почти новая, саквояж кожаный, небольшой такой, аккуратный, с ремешками. И деньги у него есть, немного, но на первое время хватит. И все они в надежном кармане, никакой щипач не вырежет. Но так по-другому нельзя, в дороге деньги нужно держать поближе к сердцу. И кто этого не понимает, тот лох.

Лохов наказывают. Паша подумал об этом, спускаясь с подножки поезда. Спокойно думал, без суеты, и вел себя вполне естественно. Мужчина в сером в клеточку пиджаке даже не обратил на него внимания. И не почувствовал, как пальцы парня выудили из бокового кармана сложенную стопку денег.

Вроде бы и правильно мужик поступил, деньги держал не в бумажнике, который виден издалека. Карман с клапаном, обычный взгляд и не увидит, что там под ним. Но у Паши глаз наметан и чуйка развита. И клапан преградой для него не стал. Деньги уже в рукаве, жертва еще ничего не поняла. А когда поймет, Паша будет идти неподалеку от него. Прибывшие пассажиры держали курс на здание вокзала, и Паша не мог идти в обратную от них сторону, это покажется подозрительным. Страна, может, и разваливается, но менты не дремлют, и под прикрытием работают, и патрулируют, смотрят, все замечают. Любая неуверенность в поведении бросается в глаза, любая неестественность.

Паша испытывал искреннюю радость по поводу встречи с Казанским вокзалом. Он давно здесь не был, пять лет ему снились эти толпы, снующие по перронам, по Комсомольской площади. Сколько раз он во сне спускался в метро, чаще всего не с пустыми руками. Теперь это все наяву. До метро он еще не добрался, но добыча уже в рукаве. И нужно забыть о ней, заглушить в себе любопытство, пока не настанет время посмотреть, сколько он подломил.

Паша знал, как работают менты, познавал психологию толпы и собой умел владеть, работал над этим как в теории, так и на практике. Взгляд его даже не дрогнул, когда он подумал о том, что менты могли получить ориентировку на него. Не зря же тогда, пять лет назад, ему вломили по полной. Уже тогда он представлял угрозу для кошельков общества, поэтому его с таким удовольствием изолировали. А сейчас он вышел и снова может вернуться на Казанский вокзал, на Плёшку, и вдруг менты его уже здесь ждут?

Но его не ждали, беззаботно улыбаясь самому себе, с крадеными деньгами в рукаве он прошел мимо патрулей и оказался на площади трех вокзалов. Но ментов хватало и здесь, поэтому расслабляться нельзя. Впрочем, бояться нечего, он работал над образом обычного русского парня, даже татуировками не грешил. Никаких крестов, паутин и соборов, сказал он себе, только воровские звезды на плечи, но прав на них у него пока нет. Так что без синевы. Он же не собирается завязывать с прошлым, а значит, ему никак нельзя выделяться из толпы. Но приколоться можно. Слегка. А заодно и деньги пересчитать.

Он подошел к стоянке такси, у «двадцать четвертой» «Волги» стояли двое, один русский, худой и тощий, другой армянин в теле и возрасте.

– Мне до Ленинградского вокзала!

Армянин кашлянул в кулак, а русский широко улыбнулся, раскинув руки.

– Ну конечно!

Но в машину таксист сесть не успел, откуда-то со спины подошли двое, Паша не столько видел их, сколько чувствовал.

– Стоять! – басом гаркнул один.

Русский остановился, даже руку от двери одернул, как будто она током билась.

– Вася, где деньги?

Армянин отошел в сторонку, приложив руки к груди, у него-то все в порядке, долгов нет, а под горячую руку попасть желания нет.

– Да деньги есть! Вечером хотел отдать!

Таксист полез в карман за деньгами, а бас тяжело положил Паше руку на левое плечо.

– Отвали!

– Это ты кому?

Паша не собирался заламывать ему руку за спину, но сделал хаму больно. Правой рукой захватил кисть, развернулся, но тут же отпустил ее. Бас отшатнулся назад, но только для того, чтобы замахнуться для ответного удара. Но его спутник толкнул его плечом, останавливая.

– Паша! – широко улыбнулся Макар.

Кожаная куртка поверх спортивного костюма, кроссовки. Олимпийка расстегнута, золотая цепь на груди. На пальцах правой руки печатки. И во рту золотая фикса, на солнце блестит.

Паша в ответ улыбнулся скупо, руку подал небрежно. Он, конечно, рад видеть старого друга, но за ним статус воровского положенца, как-никак за зоной смотрел, а Макар всего лишь бандит, таксистов рэкетирует. Не два сапога они пара.

– А мы тут гадаем, когда ты откинешься!

– Откинулся. Саву как найти?

Паша не терял связи с волей, знал, как обстоят дела на Плёшке, Тиха год отмотал за кражу, Рудик полтора, все уже вышли, но карманы по углам больше не чистят. Тиха собрал под себя всех «малявок», которые работали под Савой, и теперь это боевая бригада, рэкет, лохотроны, проститутки, в общем, бандитские дела. Паша не против, но к Тихе под крыло не собирается. Тиха Саве не особо подчиняется, хотя и считает его своим крестным отцом. И его воровской крышей очень дорожит. А Паша собирается и дальше с Савой работать, так что рано еще от Тихи с его бандой открещиваться. Еще пересекутся их пути-дорожки.

– Да в кабаке обедал, видели его там, – пожал плечами Макар.

– И нас там должны увидеть, – улыбнулся Паша. – Ты, я, Тиха…

Паша глянул на притихшего «быка», как будто только сейчас его заметил.

– Это кто?

– Да Газквас, нормальный пацан!

– Увидимся.

На этот раз Паша пожал руку и Газквасу. Макар для него не авторитет, но, если он сказал, нормальный пацан, значит, так оно и есть.

Все это время таксист покорно ждал, пока Паша переговорит с его притеснителями, наконец смог передать им деньги. Паша выразительно глянул на него: «Едем или нет?»

– Да тут совсем рядом! – таксист смотрел на Пашу как жертва на вымогателя.

Не зря же он предложил ему столь странный для знающего человека маршрут. Ленинградский вокзал совсем рядом, через площадь перейти, а он собирался везти пассажира окольными путями. За это могло последовать очень серьезное наказание. Лохов сейчас разводят на каждом шагу, сколько интересных историй он узнавал от новичков.

– Все равно поехали.

Паша сел на заднее сиденье так, что таксист не мог видеть его правую руку. Только машина тронулась, он выдернул из рукава карту, которая оказалась даже не тузом, а целым каре из них. Восемь стодолларовых купюр, вот уж повезло так повезло.

– Знаешь, как баксы на рваные обменять? – спросил он, сунув деньги под резинку носка.

Паша и в прошлой жизни имел дело с долларами, один раз «пятерку» вытащил, другой – «двадцатку». Но тогда он уже гулял с Зойкой, а она валюту принимала очень охотно. И сейчас он мог обратиться к ней, если бы знал, где она. Исчезла Зойка, не видно ее больше в «Ленинградской», куда делась, никто не знает. Может, завязала с проституцией да замуж вышла? Даже в этом случае Паша мог ее найти. Знал, в какой больнице она работает…

– Э-э… А зачем? – занервничал таксист.

Возможно, он и сам занимался валютой, но связываться с Пашей боялся, вдруг кинет или придерется к чему-нибудь, чтобы выставить штраф. Паша с крутыми рэкетирами на равных общался и сам выглядел довольно-таки внушительно, вырос за пять лет, возмужал.

– Зачем? – задумался Паша.

Ему ведь прикинуться надо, костюмчик пошить – из тех, в которых щеголял Сава. Но шить – это долго, можно и готовый прикупить. Причем фирменный. Где-нибудь в «Березке». С этой темой не совсем понятно, их вроде как отменили, а они, говорят, до сих пор работают. Правда, далеко не все.

– Ну так я и спрашиваю!

– Не надо спрашивать, надо отвечать. «Березки» сейчас работают?

– Еще работают, но там чеки нужны. А если чисто за баксы, то это в «Ирландский дом» на Новом Арбате, два месяца как открыли. Сам там не был, но говорят, бомба!

Островок «разлагающегося» капитализма находился на втором этаже гастронома «Новоарбатский». Вход свободный, валюту показывать необязательно, но в покупках меньше чем на сорок долларов здесь отказывали. Паша едва удержался от искушения выдернуть из чужого кармана купюру на пятьдесят фунтов стерлингов. Инстинкт охотника едва не взыграл, Паша вовремя вспомнил, зачем он здесь.

А выбор завораживал, и шмотье, и техника, и пивка ирландского в баре дернуть можно. Бар он обошел стороной, внимание привлек роскошный кожаный пиджак за сто пятьдесят баксов. Для кого-то дорого, но фартовому вору все по карману. Главное, чтобы менты не появились. Вдруг терпила в линейный отдел заявил, а менты его, Паши, приметы сняли. На таксиста могли выйти, со всем отсюда вытекающим. Торопиться нужно. Но не спеша.

Пиджак как будто по нему шили, размер – ни убавить, ни прибавить. И женщинам нравился.

– Отличный выбор! – кто-то нежно сказал на ушко и мягко положил руки на его плечи.

– Ущипни меня!

Паша стоял перед зеркалом, но сначала он почувствовал Зойку, а потом уже увидел ее.

– За какое место?

Он чуть не засмеялся, довольный ее шуткой. Зойка отошла в сторонку, и он мог видеть ее в зеркале целиком. Роскошные волосы в пышной укладке, короткий жакет поверх короткого по колено платья, изящные туфли на высоком каблуке, сумочка-клатч на ремешке. Все в стиль и цвет, не женщина, а королева. И время не властно над ней, такая же молодая и красивая.

– А пиджак реально клевый.

– Беру!..

– Футболочку бы сменить…

Денег хватило, чтобы сменить все, еще и на роскошный кожаный плащ для Зойки осталось. Осень уже началась, седьмое сентября как-никак. Она не стала отказываться от подарка. Но чувствовалось, что дорогие фирменные вещи ей не в диковинку. Да разве ж это удивительно, когда она за час могла заработать сто баксов. С ее-то талантами.

– Спасибо, конечно!..

Но поцеловала она Пашу горячо, хотела в губы, но в последний момент чмокнула в щеку. Как будто вспомнила, что нельзя ей по-настоящему. И ему никак нельзя целоваться в губы с проституткой. Но встречаться с ней можно. И любить тоже. И даже жениться, но только на одну ночь.

– Ты куда-то спешишь? – спросила она.

– Да нет. – Он удивленно глянул на нее.

Он действительно хотел поскорее убраться отсюда, вдруг менты уже идут по его следу. Но при этом он сам не чувствовал в себе нервозности. Или все-таки что-то было? Тюрьмы он не боялся вообще, но сейчас с ним Зойка, менты реальный кайф обломают, если появятся.

– Можно ко мне, – немного подумав, сказала она.

– В сказку?

– Ну, я могу побыть немного волшебницей! – игриво улыбнулась она.

Паша понял, что возьмет ее прямо здесь, на прилавке, если они срочно не уберутся отсюда.

Они беспрепятственно покинули магазин, такси ловить не пришлось, у Зойки машина – бежевого цвета «девятка». Паша не стал спрашивать чья, своя или у сутенера одолжила, но машину похвалил, хороша.

– В больнице работала, в очереди стояла… – с улыбкой сказала она. – Ну, приплатить немного пришлось. Чтобы очередь подвинуть.

– Работала?

– А как завязала, так и уволилась.

– С чем завязала?

– Со всем… Оторвались? – с иронией спросила она.

– Не понял, – Паша инстинктивно глянул назад.

– Кто там за тобой гонится?.. Доллары откуда?

Она, конечно же, хотела знать, что произошло.

– Умеешь ты точно в цель попадать, – усмехнулся он. – Стрелу Амура вон как запустила! Пять лет дышать не мог!

– А сейчас можешь?

– И сейчас не могу…

Зойка жила на Тараса Шевченко, в роскошной семиэтажной «сталинке», в подъезд зашли молча, а в лифте Паша зажал ее в угол, хотел поцеловать ее в губы, но в самый последний момент сдержался, всего лишь ткнулся носом в ушко, украшенное камушком в золотой оправе. Крепко прислонил Зойку к стенке лифта, но платье задрать не успел, кабинка остановилась.

– Ты такой буйный! – Зойка медленно доставала ключ от квартиры, как будто сомневалась, стоит ли впускать Пашу в дом.

– И спасения от меня нет! – Он смотрел ей прямо в глаза и нахально улыбался.

Зойка знала, что сейчас может произойти, но именно поэтому она открыла дверь. А в прихожей Паша поставил ее к стенке.

– Можешь поцеловать меня в губы, – отвернув от него голову, прошептала она. – Я не проститутка… И мужчины у меня давно не было…

– Поцелую, – тихо прорычал Паша.

Сначала он задрал подол платья, затем стащил колготки, скинув туфли. Зойка босиком перебралась из прихожей в гостиную, он догнал ее, уложил животом на широкий подлокотник дивана.

– Такой был миленький мальчик… – в предстартовом волнении пробормотала она.

А он мял ее ягодицы, в предвкушении раздвигая их. Как же он мечтал о сексе с нею! Сколько раз ему снился этот момент! И вот Зойка в его полной власти, он мог делать с ней все что угодно. И она ни в чем ему не откажет…

– И у тебя был такой маленький… – Зойка застонала, всей душой и телом приветствуя стремительное вторжение. – Какой большой!..

Паша избегал татуировок, но не устоял перед искушением вживить в свой початок пару небольших зернышек. Капельки из ручки зубной щетки вбивал ему знающий человек, обошлось без осложнений, а главное, Зойка смогла оценить его мастерство. Зернышки небольшие, всего два, хотя можно было вживить и покрупней, втрое и даже вчетверо больше. Слышал он об одном придурке, который загнал себе в член сразу двенадцать мастырок. Жена, говорят, ушла от него на следующий день, как он к ней вернулся.

А Зойка не уходила и даже не уползала. Шалела от каждого движения в своих глубинах, Паша даже подумал, что соседи могут вызвать ментов, так громко она стонала. Он брал ее сзади, затем уложил на спину, к финишу они пришли вместе, уже на полу.