Текст книги "Пролежни судьбы. Книга вторая"
![](/books_files/covers/thumbs_240/prolezhni-sudby-kniga-vtoraya-108139.jpg)
Автор книги: Владимир Кукин
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Приспособа прелестей мужских,
корень гордостного оплодотворения,
вожделенец взглядов озорных,
силовой анализатор искушения…
Исподтишка стрельнул на берег глазом…
О! невидаль – сияет в лучезарности краса!
Кого бы ни толкнул такой костюмчик на грехи.
Сравнимы с красотою этой рая чудеса,
цветеньем жизни, да еще напялившем очки…
Я к берегу рванул, успеть бы снять их…
Не успел.
Объятий теплых трепыханье негой,
властительницей скрытой чаяний телесных дум,
чувств увлеченья страстною беседой,
любви корыстью, опекающей инстинктов ум.
Озерной заводи природная постель,
ласкающая зыбью водная перина –
угодничает на сговорчивости тел
волны указкой, где привольности вершина.
Мечта осуществленная разливом чувств…
Что мешает думать трескотней назойливой? Куда я еду? Электричка и букет цветов конечно, к Тане. Разговор мобильный наглою открытостью себя провозглашает хамством, вешаясь на слух. Детский говорочек, с издевательской наивностью вещает о своих невзгодах связанных с машиной, сервисных хапуг мешая с грязью, по-мужски: «Ты представляешь, я на электричке! А этот мастер-забулдыга мой «Лексус», бл…»
Интонацией знакомый говорок, надо бы отсесть подальше и не ввязываться слуховым присутствием в чужую… Наташа? Похоже, но у этого слабинка шарма обаятельной доступности, играющая достоянием телесным, но наряд которого ей безразличен, атрибут дарованный судьбой успеха… Ольга?
«…В душе к любви заложено стремленье,
Все, что нравиться ее влечет,
едва ее поманит наслажденье…»
Данте… Пятнадцать плюс… ей глубоко за тридцать.
Расцвет удобренный могучим опытом,
достатка гордостных побед и слезных поражений,
когда желанья изнуряют шепотом,
а жизнь шокирует уж недоступным искушением…
Не цепляться за вражду воспоминаний, сгинуть с глаз и голоса не слышать… Не удержался, сел поодаль и вцепился старческою грустью в молодость свою.
Глаз растревоженная бездна, кожи белизна,
волос растрепанность ухоженностью лоска,
соблазн фигурки изваял на диву сатана,
характер вурдалака – сущая загвоздка.
Наивность томная – угодливости сахарок…
Откушать? Нет, бессилием заплатишь жертвы
за сладость, девичий коснуться лаской волосок,
в меха укутай золотишка комплименты…
Да, это – Ольга, изумлением на растерзание представила себя, ответив адекватным поведением вульгарной электричке.
Часы, ее часы на мне. Татьяну удивить хотел, очередною циферблатной побрякушкой… И навлек?..
Взгляд не оторвать, всем завораживает бестия:
кривляньем красоты открытой до вульгарности –
похоти маяк, обзорности кричащей: «Здесь, Я!..»
но беспощадным мстительным умом державности.
В искушении – перина совершенной ласки,
играющая роль покорностной влюбленности…
Цель – реализована. Конец притворной пляске —
стервозная миледи недоступной вздорности.
Тонкая душа, ранимая непониманием,
ребенок с искрой поэтического творчества,
миру жаждущий открыться дарованием,
избавившись от внутреннего одиночества.
Красота, познавшая слабинку удовольствий,
и сласти чудо, поклоненьем вседоступности,
наградило потребительство капканом злости
и вывеской аукционною распутности…
Выписал характеристику с рекомендательной – отдай ей в руки и беги к Татьяне не оглядываясь, а то ведь сгложешь сам себя хандрою ностальгируя, с желанием успеха прошлому сегодняшним распутным опытом нескромный преподать урок. А жизнь-то не остановилась, глянь на призрак вожделения и слов сердечностью отвесь поклон: ее душа не изменилась… она тебе сродни. Помнишь, что ей написал?
Хочу все родинки на знойном теле
губами сосчитать любовно,
укрыв покоем сласти на постели,
любуясь нежностью нескромно…
Да! Возбудился… сколько лет тебе?
Зуд щемящий незаконченной молитвы,
обращенной к стихотворческой нужде:
продолжения игры в словесной битве,
чувств бездомных в безнадежной слободе.
Всколыхни воспоминаний вездесущность
продолжением молитвы слов тепла,
горестно склони чувств пылкую радушность,
взгляд сердечности, чтоб проняла хвала.
Ты прекрасна зеркало не лжет, —
в испытаньях потешаясь над твоей судьбой,
окруженной почитаньем льгот,
формируя дерзкой вольности характер сволочной.
Я любил тебя, как любят недотрогу,
и бежал, разлукой усмирив судьбу,
глупостью, зовущей к красоте чертогу,
предрекая будущим любви беду.
Рад носить в себе твою частицу счастья,
прикоснувшуюся светом божества,
вдохновением любовного заклятья
негасимого, как разума игра.
Ты прекрасна необузданностью нрава,
полыхающим желанием в крови,
жизнь тебе дана, как красоты забава,
Богом умоляю – век ее храни!
Приехали. Букет, записка… Пошел на выход.
Минуя посвящения объект, я положил цветы и строк признание с ним рядом, взгляда удостоившись…
Из прошлого стрельнуло озорное око
веселым удивлением соблазна:
взгляд провокации невинного порока,
предупреждающего: связь опасна…
Вышел из вагона, на вокзале приобрел букет прелестный роз, шикарнее, чем те, что преподнес далекой памяти в вагоне, и к настоящему навстречу пошагал: машина и Татьяна рядом.
Очки, задиристость пытливая улыбки… А где блондинистый раскрас? Брюнетка ощетинилась упрямством показным, смотрящим мимо мне за спину.
Приветствие, букет и поцелуй… Поехали?
– Чем ты ее обидел, признавайся?
– Кого?
– Боишься оглянуться?
Мельком, через плечо, взглянул назад: «Олимпия» Моне, преобразилась в «Кающуюся Магдалину» Тициана, с букетом алых роз и отпевальною молитвою «поэта».
Момент остолбенеть причиной,
кричащей вслед надсадностью тревоги:
«Постой, иначе мне кончина,
разлукой рано подводить итоги».
Миг торжества… раскаянье узрев?
Гордиться нечем. Сам я жертва.
И запоздалой слезности распев,
сжал горло горечью десерта…
Эмоций – том, описывать не буду. А о причине, вызвавшей их, расскажу попозже, но не прочтением Татьяне вслух: комментарий может затянуться… Для нее та женщина:
Печали прошлого сюжета образ незнакомки,
мелькнувшей у любви в фаворе? —
не тень, он здесь соперничает в исповедной съемке,
чувств шармом в оголенном споре.
Действие, застрявшее внутри,
побуждений скрытности лихие барыши,
плоть фантазии, ума трамплин…
Это вольнодумство проявления души…
Интуиция задела Таню шибко. Взгляд волчицы, обращенной на угрозу, предрешенную судьбою – самообладания пружина сжата до предела. Стойка для кровавой драки… Хочешь получить соперницу на растерзание? Получишь, но в себе самой.
Эмоции свое уж отыграли в прошлом,
и разум проецирует лишь внешность недовольства,
лик, антураж на поприще роскошном
да суть неравенства черт конкурентного господства…
– Платье красотой рябит…
– Платье?
Зацепил? – похоже, да!
Образ скромной Золушки задумчивостью канул в бездну.
Озлобилась втихую на себя,
что похвастаться не может шиком броскости зазноба…
Осанки горделивая ладья
призадумалась о приосанистости гардероба…
Обструкция задумчивостью держит паузу, непроницаемым упрямством розовости губ… Поступь отношений до предела рациональна: все внимание на полосу дороги. Машина лихо подминает под себя километраж, полчаса и мы на озере.
Взгляд всю охватывает показуху виденного пейзажа. В который раз мы здесь, в спокойном преломляясь удовольствии, рассматриваем жизнь влучах природы?
– Смотришь на меня… и будто бы не узнаешь.
– Ты потеряла утонченность робости блондинки,
и я скорблю по беззащитности белесой,
застенчиво страшась брюнетной новизны картинки,
сюрприз скрывающей под черноты завесой…
Надеюсь, золотистость Нямочки не пострадала,
и встретит прежней цветовой приятностью нахала?
– Да, на голове окрас соврал надежде.
Но предательница рыжая, как прежде.
Никогда не придавал значения длине, окраске и пушистости волос, оценивая облик целиком, всматривался в зеркало характерности взгляда. Детали возникали уж потом. Вначале ощутить опору интереса в мимике живой жестикуляции задора глаз, смотрящих на затейливую жертву чувственных инсинуаций.
Портрет души, описанный характером,
открытый для просмотра панорамы лицевой, —
труд сил ума, поддержанный создателем,
судьбы – по жизни неизменный пропуск наградной.
Духовности эмоций представление,
экспромт душевных мыслей, искренности чувств костюм
страстей, не обреченных на забвение,
немыслимо благоухающий очей парфюм…
Измена! Причина внутреннего недовольства подтолкнула Таню поменять наружный антураж. Что она сказать хотела этим? Знак мне! Интуитивный приворот, внимательней вгляделся, чтобы в недовольства облик, ставший до бесчеловечности родным, привычным в обиходе страстных побуждений? Нарушить въевшийся стереотип и подыграть фантазии заменой масти? Провокация на новизну воспоминаний, принудительный отход от мягкости блондинистой безвольности поступков и предупреждением: характер волевой, как жесткость цвета? И надо же, совпало с очной ставкой с прошлым и со слезным экскурсом печальных побуждений. Кто-то, там… устроив представление развлекся, издевательской поддевкой потирая руки…
Мое и не мое, я стиль утратил в сексуальности: привычный механизм слияния с доступной плотью без стремления вознаградить ее за это. Духовность, отстранившись, наблюдает за потугами инстинктов облачиться в чувство. Заинтересованность скупого распродаться подороже. Прагматичность собственника? Нет, другое что-то… Опустошение? Я там, в вагоне, и любуюсь Ольгой, зажимая волю, чтобы не рвануться к ней? Но строчками стихов да роз букетом объявился все равно и номер телефона провокацией оставил.
Сколько лет от ночи памятной… и ведь ни разу не свела судьба.
Фатально прошлое преследует ознобом
горячих слез, от расставания упрямства
себе изменой, памятью идя за гробом
событий юности, разбередив пространство.
И вновь замучить ожидание издевкой,
потенциал достоинств, обновляя к встречи
с сердечным придыханьем чувственной речовкой
почесывая давность ревности увечья.
Зажмуриться от боли права предрассудка
указывать недопустимость слез повтора –
нетленной скорби беспринципная уступка,
на кладбище любуясь торжеством простора…
По характеру Татьяна жесткосердечная брюнетка, слезы льющая от переизбытка властного упрямства, и от декоративности прелестной попы, жертвенно подставленной восторгу. Возбуждает? Возбуждает и отталкивает мукой подчинения, идущей вслед губительно зазывностью телесной… Покачивается сдобно, стоя на коленях, поглядывая за осоловелостью партнера. Что, не узнаешь?
– Любуясь, все приковывает взгляд,
желаньем покорить брюнетку,
с боязнью: не осилить чувств разврат,
живую покоряя клетку…
– Испугался: бабий зад обанкротит душу,
завораживая взгляд прелестью наружу?
– Ополоумит горделивый вид
фасадной искренности мощью,
острастки силы ласковый кредит
зовет спесь уложить к подножью…
– Ласки, чтобы не были пустопорожни,
поприятней мне, конечно, будет в ножны.
– Завоевывая сказочную прелесть теремка
пылкой страстью, я готов рубить с плеча,
яростно пусть направляет верная любви рука,
не жалея Богом данного меча…
– Пылко ублажая баловницу,
острием меча не угоди в «темницу».
– В темном царстве непролазной слади,
скинув все приличия одежд,
радость улыбнется чувств армаде
достояньем сбывшихся надежд…
– Хочу, чтоб ты подкрался сзади,
добавив встряски к чувственной тираде…
Дерзостный изгиб прогнувшейся спины,
доступность мягкая осанки бедер,
вольности бесстыдства лонной глубины —
призыв приникнуть страстью к вечной моде.
Роскошь ощущений, исповедный вздох,
запеть восторгом вдохновенья песню,
бесконечным истязанием стихов,
любовной музыки тревожа бездну?
Сладости душевной правды удальство,
о, ненасытное мечтой мгновение,
рай взаимности телесной, сватовство
ликующего удовлетворения…
Удовлетворенья? Чувствую, Татьяна стонет подконтрольно, без расслабления мыслительного аппарата, напряжена неясным ожиданием, и ласки все проходят мимо поверхностная дрожь безропотного неповиновения. Что-то новое проснулось в вольностном ее характере. Причина ясная – то платьишко, на станции мелькнувшее, ее тревожит. Унижение бессилием с соперницей упрямством поквитаться, вычеркнув ее из перечня тревог. Задело «толстокожесть» так же, как тебя, беспомощность управиться с разбитою коробкой скоростей на «бусике»… «Subaru» выручила от бессилия растоптанный престиж.
А что предпримет Таня? Наказать бравадой неповиновения, лишив себя доступности к приятному – садизм над собственною слабостью. Нет, Таня не позволит сексуальное желанье обезглавить.
Жизни кредо – предрассветная искра,
знаменья сущего круговорота,
опытности обновления пара…
– Постой, я поработаю сама…
Покачиванье резвое с оглядкой
на инструмент неравнодушной ласки,
с подбадриванием взгляда дерзкой хваткой,
движеньем к чувствам добавляя краски.
Истома напряжения разврата,
картиной видовой острастки трона, —
телесной власти ощущенье злата,
в мучительности неги – чувств корона…
Секс с волчицей, огрызнуться неповиновением зубов враждебности готовой, – возбуждает до предела дрожью напряжения боязни, отлучения от страсти, за которую готова насмерть биться, чтобы никому уж не досталось…
Ольга? Бред – Татьяна поменяла секса имидж.
Беспредельна власть желания повелевать
судьбою слабости, что оголяет нервы;
жертвой ляжет шарм, ухоженности благодать,
путь расчищая аду устремлений стервы.
Темень заговора, агрессивных слез война
непогрешимости за значимость успеха;
черствой упряжи скупой морщинок седина,
пока жива бесплодности мечты помеха…
– Я тебя не чувствую, ты где?
Притупленность чувств мешает, будто взгляд со стороны.
– Брюнеток недоступная стыдливость впиталась вместе с краской.
– Стыдливость? Я что развратна?
– Своим умением расположить доступность,
обезоружив понимания иронией,
как скрытых чувств полна небрежная распутность
подогревая спесь в адамовом сословии…
– То, как ты это умеешь делать – любая стерва позавидует.
– Я ласков пониманием необходимости:
жизнь красоты достойна зеркала похвал
порыва ревности в глазах фертильности,
чтоб бабочки под ложечкой играли бал…
– Доступность возбуждает зеркало похвал!
Хочу, чтоб ферт распутность бабочек ласкал.
– Твоя распутность скрыта за витриною очков
и ластится невинностью улыбки, —
зацепка самолюбию форсистых дурачков
без шанса приоткрыть завесу скидки…
– Ты не упустишь и намека шанс,
без спроса вскочишь в чувства дилижанс…
Войди в меня…
– Я из тебя не выходил.
– Возьми другую дырочку… ту, что повыше, только осторожненько, не торопись… Я знаю: ты ее желаешь.
Психологический барьер желанья ощущений –
перепонка тонкая моральной грани,
пол заменяющая ритуалом укрощения,
сговором во имя низменных стараний.
Абсурд греха, взаимодействуя с телесной тенью,
объективностью участия в процессе –
угроза: падкостью к красотному перерождению,
поклоненьем новоявленной невесте…
Таня в пламени огня, обостренная чувствительность панической угрозы, нервным шоком ощущений. Вой со стонами от сладострастной муки волеизъявления, на поругание желанию отдавшегося.
Катарсис обреченный памятью былого вкуса,
отметил пробужденьем торжество,
по нотам страсти искушения желаний блюза, —
вдовства взыскательного бесовство.
Жизни кредо —
…круговорота,
опытности обновления пара,
чем жертвует подарочно природа.
Чужая, жаркая брюнетка, дерзкая обрядом новизны, угодливой в доступности показа собственных страстей, идущих на пролом к нагрузке напряжения порока. Женщина – загадка, вся представленная, но спонтанностью желаний затаенных безграничная. Один из способов покорным поклонением держать возле себя мужчину, открываясь потихоньку перед ним возможностями удовлетворения физической основы главного инстинкта.
Любовь, своею властностью, лишила даже толики брезгливости, но в наслаждении забвение ушло. Психологическое удовлетворение, доступностью предмета обожания, садистское, в стремлении доставить радость каждой клеточке дарованного тела, с полным осознанием зависимости от него, теперь привязкою к интимной вседозволенности стало глубже. Год почти постель объединяла нас, и ведь ни разу, ни намеком, Танечка не изъявила затаенного стремления на обуздание гостеприимности соседки «нямочки»…
Опять любуюсь одиночеством на звезды, перебирая памятью дозволенности ритуал и унижаю возбуждение. Темнота неведения о причинах, побуждающих к анальному контакту, практикой наглядности переживаний Тани, доказывает, что физиология интимных ощущений у нее похожа, но и многим отличается. Причина покопаться практикой в теории, безграмотность подхода из сознанья удалив.
О, сколько нам открытий чудных
готовит с женщиной досуг,
раздольностью страстей безумных,
коварством ласковых услуг.
И вздрогнет просвещенный дух
в фантазиях купаясь блудных,
растаптывая волю в пух
от плена сладостей распутных.
И опыт, сын ошибок трудных,
бессилен, слыша сердца стук,
бескомпромиссностью абсурдных
любовных беспросветных мук.
И гений, парадоксов друг,
не находя идей разумных –
дуэлью усмирит недуг…
– Уйдет в мир сказок беспробудных…
– Огласи мне весь стишок… не только заключительную строчку.
– Пушкин! Всю ночь я декламировал, но ты спала.
– С каких-то пор ты с Пушкиным сдружился?
– В воспоминаниях, желанием любви
мгновений чудных образ воскрешением мечты,
являющих страданий мимолетный вид
с божественным звучаньем вдохновенья красоты.
– Это тоже Пушкин? «Я помню чудное…»
– Вариации на грусть его.
Спокойствием сверлящий взгляд Татьяны, лик чужой и с темнотой угрюмости брюнетки. Скользнул по волосам ладонью, знакомое почувствовать на ощупь, шею оголил, где должен виться шелковый пушок… Опрятно все подчищено…
Таня спинкой повернулась… Легко, по шее, язычком, топорщу колкую побритость… Бегут мурашки к знойному пристанищу, забеспокоилось все тело и фасад угодный подставляет под напруженную кряжистость Любимца. Ножку приподняв, обхватывает требованием приближенного раскрыться подношением.
Телесной преданности доверительный капкан –
вершина чувственного притязания;
отдаться в логово, бед пожиная ураган
и сытое инстинктов ликование.
Угроза слабиной самолюбивости ума
с логическим упрямством построений —
зажат, фантазией ему объявлена война
напором конъюнктуры искушений.
Нет утомительной механики движений,
любовь так может только наслаждаться,
расхваливая неудобство положений
ласк Камасутры страстного богатства.
Танец вольности переплетеньем душ,
проникающим боготворением,
лаской цепкой увиваясь, словно плющ,
наслаждение вершит мгновением.
Таинством возврата к жизни роднику
памяти прозрения отсчета,
появления чувствительности на веку
заревом разумного восхода.
Счастье творчеством провозгласить себя,
вдохновением примерившись к потоку
наполнений грез искусства бытия,
приближаясь к назначения истоку…
Ну, и какой итог вояжа сдвоенной любовной эпопеи?
Признание в любви в вагоне? Объяснение слезливое на станции? Озорство любви с сюрпризом и безликое прощание, со сменой микрочувств в заставке на лице: жалость, гордость, оправдательная дерзость неуступок, боль разлуки и холодная невнятность со словами: «Не приезжай»?
Молчаливого согласия покорность –
скорбная судьбе уступка,
правом чувств оберегая вольность —
награждать стезей поступка.
Гордость не приемлет слезности вопросов,
мягкотелых оправданий,
привлеченьем вескости любовных взносов
с пылкостью угроз страданий…
Робость тишины безмолвного протеста
седины переживаний,
пауза… отыскания защиты места
в дарственности испытаний…
Итог? Его могильный холмик прикрывает. А до этого лишь промежуточные колебания судьбы. Танечка в своем репертуаре. Твоих душевных провокаций игры – безобидный лепет робкого подростка, сравнивая Танины терзания самой себя. Удовлетворив физическую ипостась, психологическую обработку подключила, преданность и терпеливость проверяя. Ну и гардеробчик подновить, достойно конкурируя с ушедшим безвозвратно.
А от Ольги весточку-то ждешь?
«…Чуть отрок, Ольгою плененный,
Сердечных мук еще не знав,
Он был свидетель умиленный
Ее младенческих забав…»
Не отрок ею был плененный,
что, горестей любви не знав,
раскрылся чувством умиленный
для парной сладости забав…
«…Итак, она звалась Татьяной…
Ни красотой сестры своей,
Ни свежестью ее румяной
Не привлекла б она очей…»
Ее соперница Татьяна,
не хуже красотой своей
и не используя румяна
достойна зависти очей…
Знак судьбы – он дважды не звучит,
оповещеньем ударяя в сердца камертон,
подхватив созвучия лучи,
приказом воли: это чувством твой вагон…
Так же, как когда-то…
«Пляж вечерний, солнце на закате, знойность дня осталась позади, прохлада бодрецой окутывает тело. В компании играю в волейбол и слышу сзади восхищенный ропот: «Ах, какая прелесть!..» Оборачиваюсь на призывность: «седина», моей сегодняшней кондиции, любуется на диву, возрастом во внучки, в самый раз ему. Прелесть, за моей спиною, пялится улыбкою на восхищенье мужиков… Отвлекся, прозевал прием мяча, который от плеча ударом срикошетил.
Душою падки на прекрасное,
под пыл навязанного восхищения
и волей пафоса заразного,
оплачиваем дань порабощения…
Игра продолжилась, но без отзывчивости завлекалочки.
Которых сотни, пляжно увлеченных оголиться,
сорвав букет достойных комплиментов,
в преследованьях поудобней нереститься,
в объятьях престарелых дивидендов…
Эпизод непримечательный если бы…
Искупавшись в пенистой солоноватости морской, я лежал на мягком покрывале пляжа, под закатными лучами щедрости отрадной солнца. Книжка – спутник мой, печатным углубленным смыслом, заполняла дружеских пробелов одиночество. Не помню, что читал…
Тень помню, заслонившую страничный интерес…
Осветить себя, как Архимед? Я поднял голову…
Тесемка белого купальника на бедрах,
фигурной дерзкой лучезарности поток,
улыбки легкой обаятельнейший шорох
и солнца ослепление меж стройных ног…
– Извините, вам из-за меня мячом досталось.
– За содействие благодарю. Наказан за раззявность легкомыслия, на комплимент нарвавшись, адресованный не мне.
– А вы опять один?
– Где же я еще мог засветиться одиночеством?
– «Вечная травля печалью разлуки –
дань вековая влюбленных сердец;
напоминанием «Музыки звуки» —
чувств благородных счастливый венец».
Я не умею так, импровизируя словами, сочинять.
– Это не натасканности прихоть!
Умением не воспоешь души порыв,
памятью приходится похныкать,
разглядывая чувственный речитатив…
– В аэропорту ты обманул меня…
– В том, что внешностью достойна ты любви, мной пережитой в давности дремучей, я не ошибся, доказательство передо мной. А то, что с именем тебя я разыграл… букет достойно компенсировал.
– Меня зовут не Оля.
– Тогда мы квиты.
Но в летописной хронике событий ты навечно Ольга.
– Я согласна, если вы возьмете шефство надо мной, а то ко мне мужчины пристают бесстыдно, приглашая в ресторан.
– Когда претензии, тогда на «ты», а как подшефная к опекуну – на «вы»? Признаюсь: для внеклассной работенки в подростковой группе я плохой наставник, да и воспитатель-опекун, по-видимому, тоже.
– Год назад закончила я школу.
– Восьмилетку?
– Сред…
– Не верю, но согласен передать тебя под крылышко родителей, покатав на карусели в «Луна-парке».
– С вами я согласна и покушать в ресторане.
– Бабочку с собой не прихватил.
– Я знаю, где пускают и без фрака.
– Предложения мужчин бывают убедительны?
– С условием, что в 10 вечера я дома.
Впервые я почувствовал себя отцом, в руках которого характерность распущенная взбалмошной девчонки, прям Наташа, но куда опасней.
Ее желания задернуты игривостью корриды,
колючей проволокой напрягая шею
охотников за шаловливой тенью вольности Эриды,
подарков топчущей мужскую галерею…
Карусель без ресторана, ужин в маленьком кафе, без танцевально-алкогольного потворства пьяным от разгульности желаний жадности восточным кошелькам, готовым кровью отбивать глазастость малолетки.
Пассажи томности прогибов,
направленный на взгляд соблазн походки,
открытой искренности сласть призывов
и с хитрецой доступности увертки…
Стараясь соблюдать бесстрастный опекунский нейтралитет, без ханжества жеманной заинтересованности, я любовался откровением заигрывания, поставленного на поток, стремлением завоевать мою симпатию.
Наивность, сдержанность, холопство,
улыбчивых гримас слащавый вызов,
и хватки дерзостной упорство
впивавшейся когтями в блажь капризов…
И тут же:
Самостоятельности важность,
обернутая в ловкую причуду,
диктовкою уступок… Рьяность —
благословляла к мысленному блуду…
Все сделала она, чтоб в десять не попасть домой, цепочкою уловок хитростных цепляясь за возможное продление мужского опекунства над ребяческою показушностью.
Доверительных касаний кротость,
нежности тягучей волокно,
оплетает скрытно самовольность
мыслей, ткет взаимных чувств панно.
Вскользь, глоточек нежности интимной,
взгляд обхаживает красотой —
прелести невинности картинной,
у фантазии крадя покой.
Щебетания бездумный лепет —
обаянья скрытые силки,
балагуря разум слепят,
жертву искушая на грехи…
Вокзал, пустая электричка и город, пышущий огнями приглашений праздного, субботнего безделья…
– Вы, конечно же, проводите меня. Я боюсь в своем районе вечером ходить одна.
– Где ты живешь?
– В районе порта.
– У трущоб припортовых дурная слава. Твой отец случайно…
– Да, он ходит в море, я его встречала в аэропорту.
– Роскошь аромата, значит, пригодилась.
– Папа был растроган. А записку со стишком я до сих пор храню. Могу тебе ее вернуть. Помнишь, что тогда ты мне наговорил?
– Букетик лестных замечаний,
пригревших юности рассвет,
расширил кругозор мечтаний,
удачей осветил портрет…
– Я слово каждое запомнила тех комплиментов. Хочешь, повторю?
– Помню и могу сказать тебе сегодня слов не меньше, то, что вижу, награждая, но боюсь: обременительная слов беспечность даст тебе возможность возомнить, что ты достигла совершенства это плохо: жизнь цинична и полна проблем и разочарований. Одно из них ты видела, цветы вручая в аэропорту.
– Та женщина была до умопомрачения красива, а то, с какою жадностью она смотрела на цветы, – тревогой выдало ее… Она вас любит.
– Ты чутьем опасный зритель,
которому любовью не солжешь.
Твой сердечный искуситель –
изменой в верность не засадит нож…
Как-то странно мы идем кругами, будто конспирируясь, засады избегаем? Не знал, что здесь так много проходных дворов.
– Хочешь приключений на ночь глядя, нарвавшись на кулак враждующих кроваво группировок? Сюда милиция ночами не заглядывает, боится, что не досчитается своих…
Ну вот, нарвались все-таки. Молчи, я с ними поболтаю.
– Эй, пацан! Дай закурить…
– Чубатый, ты не куришь, а конфеток, извини, не прихватила, так что хуй соси у Веньки в подворотне.
– Касатка это ты? А что за член с тобой толчется?
– Не тронь – мое.
– Да ладно, проходи…
– Приятная компашка!
А вот еще одна бригада,
в клин выстроилась для парада!
Сердобольненько попросит тоже закурить,
или без разбору по мордасам сразу бить?
Прошу, молчи, иначе дальше мне придется санитаркой на себе тебя волочь.
– Мужик, пятнадцати копеек не найдется, а то презервативы не на что купить, чтоб выебать твою девицу.
– Веничка, ты хочешь, чтобы морячки отца пришли сюда и трахнули тебя в анналы?.. Тогда дрочи-ка лучше на Губастого, а этого не тронь, со мной он. Это друг Хромого.
– Пиранья! Ты Сохатого не видела?..
– В ментовке он, вас всех там дожидается…
– Богат животный мир на клички, в чащобно-городской среде организованной рабочей молодежи – строителей коммунистического завтра. А мне еще отсюда выбираться, и чувствую, без помощи твоей, которая боялась в одиночестве идти домой – не обойтись. А под кликухой «друг Хромого» все заставы злобные без травм не миновать: язык развязный у меня, а их, наверно, столько:
Как кличек у красотки острозубой
властительницы буйных подворотен;
дикорастущею причудой
свободы забавляя грех Господень…
– Для тебя я Ольга.
– Это имя не идет тебе.
– Я знаю, как и то, что я ношу.
– Зачем же назвалась?
– А захотелось быть поближе к счастью искренних переживаний. Мне еще никто стихов не посвящал.
– Терзания любовные не вложишь в строки,
вдохновением давая чувств переживаниям отпор;
мертвы и безутешны исповеди вздохи,
вслед молящие пощадой, – поздно, как дурному сну укор…
А мальчики тебе цветов не дарят?
– Лысеющие – да. А от ровесников – издевки да пинки с желанием, как собачонку, трахнуть в подворотне.
– Помнишь, в аэропорту ты подала записку, но вручить букет и не подумала.
– Она бы не взяла, уж больно злобно, с ревностью, глядели мужики. Ты первый, кто со мной заговорил серьезно, не сюсюкаясь.
– Откровенность обретает плоть доверия,
чувств непонимания отвергнув скупость,
ложью не срываясь в пропасть унижения,
неприязнь момента пожинает глупость…
– Я чувствовала: ты за мною наблюдаешь.
– Букет – симпатия, не больше. Но я чуть-чуть переиграл перед тобою глубиной переизбыточного чувства и не подумал, что ты сможешь стать арбитром, дух соперничества прилагая…
– Мы пришли. Зайдешь? Отдам тебе стихи. Букет, уж извини, не сохранила.
Что меня толкнуло отозваться на гостеприимную уловку?
Серьезность приглашения с задумчивою грустью,
одинокая мольба в глазах,
мелькнувшая игривой, беззастенчивой корыстью
гордости, невинностный замах
на красоту возвышенных любовных отношений
вдохновенной радости родства,
богатством сферы интеллектуальных подношений
романтического волшебства?
– Проходи, папа в рейсе, мамочка на даче или у друзей.
– Она?
– В загуле, так что мы одни. Располагайся.
Как обычно назидание оставила: «Негодная девчонка! Ждала тебя до десяти. И где ты шляешься? Нас приглашали вместе. Завтра чтоб была на даче». Обойдется.
Шикарная квартира – ухоженности образец обставлена была с фантазией богатства вкуса и дороговизной интерьера: салон уюта и комфортной роскоши дворцовой, продуманной до мелочей.
– Нравится? Мама – профессионал-дизайнер, папа – кошелек.
– А ты наследная принцесса,
женихов разящая копьем словца,
ароматом сладкого дюшеса
и головоломкой власти мудреца…
– Бедствие для беспросветного глупца.
– Самомненьем поражаюсь образца.
– Униженье душ для гордеца.
– Опекающего красоту лица,
обольстительности юной деревца?
– Взглядом искушенного дельца?
– Восхищаясь помыслам творца,
вольным взглядом слога страстного певца.
– И калейдоскопу нет конца.
– Есть в любви спокойствия венца…
Библиотека! Великолепное собранье книг. Похоже, девочка начитана не по годам… Разительное изменение произошло во внешнем поведении хозяйки: рассудительность, спокойствия самоуверенность, слегка циничная, с опорой на достаток материальный и интеллектуальный. Я не ошибся в ней:
Напускного легкомыслия резон –
вульгарный шарм под обаяние двора –
дерзости подобранный фасон,
тренаж упорства властности – красы игра…
Конфликтная язвительность девчонки уличной желаньем приключений зацепилась за холодную разумность сдержанных поступков. Для чего?
Розовостью снов расцветший девственный букет,
довериться мечтами опытности чувств,
удовольствием интима страсти тет-а-тет,
усмиряя неотъемлемое право уст?
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?