Текст книги "Не только депрессия: охота за настроением"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ne-tolko-depressiya-ohota-za-nastroeniem-8120.jpg)
Автор книги: Владимир Леви
Жанр: Личностный рост, Книги по психологии
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)
О женщинах, о любви, о семье, о музыке…
Самобранка тоже решила помедлить: уставилась разнокалиберными десертами, среди которых выделялся щедрым размером мороженый торт «Парнас» в виде скульптурного изображения хозяина острова в окружении девяти муз, в царском одеянии, в отличие от минимального, в коем присутствовал.
Приступая к употреблению, Оля спросила:
– Иван Афанасич, а вы женаты?
– Гм… (длительная пауза).
– Извините, не хотела вас смущать.
– Отчего ж? Никакого смущения, просто считаю. Припоминаю, сколько раз, тсзть, сподобился…
Как-то Шура, уборщица детсадика нашего, где я сторожевал, руку мою взяла и говорит: «Дай, Иван Афанасич, по ладошке тебе погадаю…» – «Ну, ну, погадай, говорю, на счастье». – «Ой, ой, Иван Афанасич, ну и счастливый же ты человек будешь». – «Почему буду? Уже есть». – «А будешь-то какой счастливый! В семейной жизни – вот тут на руке написано: счастлив в семейной жизни… Ой, батюшки! Много раз счастлив в семейной жизни!..»
И правда, в семейной жизни бывал счастлив неоднократно, а нынче временным отсутствием таковой наслаждаюсь. Не исключая дальнейших опытов, подвожу промежуточные итоги.
Счастье номер один было счастьем наивности, ею же и уничтожилось. Как, впрочем, и остальные все…
Жил тогда в деревне еще, в Кулебякине своем, годков было двадцать один, с армии аккурат вернулся, в колхоз пошел трактористом, все наши парни трактористами вкалывали, а кто постарше, тот комбайнером, другого выбора не было, как и водки иной, кроме «Московской» с белой головкой.
Женку взял из соседнего Свиньина. Не подумайте лишнего – деревень таких по Руси навалом, а в Вятском нашем краю почти что через одну. И фамилия девичья у Мани моей была Свиньина, вся деревня у них Свиньины, кроме семьи одной, те – Кабанчиковы, курям на смех.
Никакого комплексования по поводу фамилии у супруги моей не было: все кругом Свиньины, так чего же? И самолюбием вроде повышенным не страдала, милая была, работящая, свекольник вкусный варила… А вот поди ж ты, на самолюбие ее и напоролся, да как! Через искренность, через любовь! Через стиховный свой дар!
Шел как-то опушкой лесной, красоту закатную наблюдал… Строчки вышли под дятловый стукот:
Солнце клонится к закату,
дятел скачет по стволу.
Очень я люблю, ребята,
свою женку и свеклУ.
И вправду любил овощ сей и ныне люблю – чистит кровь, печень ласкает. А женку – ну как не любить, на первом месте она, а свекла потом… Только не поняла она этого. Как принялись строчки мои частушками петь – народ понял! – ушла…
Вывод зрелых лет:
О предупреждении любовного травматизма
Постигнуть, как любить, о молодые люди,
трудней, чем воду пить на бешеном верблюде.
Стоять – ударишь в грязь,
сидеть – мозоль натрешь…
Гарцуй, танцуй смеясь – помягче упадешь!
Спросите: как понимать? Отвечу: почти буквально. На бабочек поглядите: любовь есть танец, полетный танец! И счастье в нем, и несчастье скрытое, ибо придет и конец, но главное – радость движения вместе, миг вечности – полетное упоение!
И брачный союз танцем душ и тел должен быть, чтобы не умереть заживо. В танце что основное? Доверие: подвижное равновесие взаимопритяжения и взаимосвободы. На почве этой благодатной цветут фантазия, юмор, игра – всяческие затеи – спасители отношений, иммунные средства от скуки, злобы, измен. Если ж недостает затей, то и при самых благих намерениях происходит взаимное намагничиванье негативов, и отношения протухают.
В голоске у каждой дочки
нотки тещи, как цветочки,
а как ягодки дойдут,
тут и будет Страшный суд,…
Коли так повернется, лучше – развод. И тогда…
Чем меньше женщину мы больше,
тем проживем на свете дольше,
и чем длиннее жизнь без женщин,
тем больше женщину мы меньше.
– Это что, алаверды Александру Сергеевичу? – спросил я.
– Оно самое. Притом, обратите внимание, сугубо стихиатрическое.
– Мне не нравится, – твердо сказала Оля.
– Мужской шовинизм, да? – улыбнулся ИАХ.
– Вот именно, притом в пассивной его форме.
– Дык это ж для мужичков пропись. А для вас вот:
Если бы Пушкин был женщиной, или фэйсом об тэйбл
Чем меньше мы мужчину любим,
тем легче нравимся ему.
И тем верней в шашлык изрубим
и в адскую загоним тьму.
Испытанный прием кокеток –
противоречия отметок:
поставь ему сегодня пять
и тут же двойку, и опять:
пятерку, двойку… Взглядом лисьим
подай надежду через раз
и пусть внушает твой отказ,
что он лишь от тебя зависим.
Подруга, знай! Закон таков
для гениев и дураков –
вернее, чем закон Ньютона!
И хоть не каждый из мужчин
хорошего достоин тона
и через одного кретин,
уж коли так ты подрядила,
что это лично твой мудрило,
смотри ему как кролик в рот,
и вдруг – совсем наоборот!
Улыбки как горох об стенку?
Не суетись, вот ход конем:
порасскажи ему о нем,
взведи его самооценку
на пьедестал и на престол…
И тут же – мордою об стол!
– Спасибо за добрые советы, Иван Афанасич, но кажется, эти стихи я где-то уже читала…
– Был грех. Спер. Для «Травматологии любви». За свое выдал, – признался я, опустив глаза.
– Ниче, прощаю. Ради пользы дела душеспасания и психопросвещения на что не пойдешь, – великодушно сказал ИАХ, совершая очередной опрокидон. – Я вот тоже работаю алконавтом не ради собственного удовольствия, а для всехнего блага по преимуществу. Огонь на себя, тсзть… Отчего порой и оказываюсь по части творческой потенции, научно выражаясь, в неконсистенции:
Явилась муза в неглиже.
А я – увы… А я – уже…
Мы было заухмылялись над несколько озорным двустишьицем, как вдруг увидели, что ИАХ плачет. Горько, навзрыд, ручьем слезы, две струйки стекли прямо на «Парнас», на голову мороженому Халявину, которого еще не успели съесть, отчего выражение его лица тоже стало плачущим.
– Иван Афанасич!.. Что с вами? Расстроили мы вас? Чем-то обидели? – всполошилась Оля.
– Не… не… Ни… ничего…
– Иван Афанасьевич, да вы что? – вскинулся и ДС.
– Если вы из-за творческой самооценки горюете, то напрасно. Вы самородок.
– Поэтому-то я у вас и… подтибриваю… таскаю… заимствую кое-что, – неуклюже поддержал я. – Это вот тоже… без разрешения… для профнужд…
Настоящая депрессия –
это, батенька, профессия.
Настоящая тоска –
это денег два возка!
– Не… не о том я, ребята, не… Не обращайте внимание на придурка поддатого… пьяные слезы… Как доктор говорит, маятниковая отмашка от эйфорического благодушия… А тоска моя горькая о любви несказанной, о Недоступной моей, и слаще тоски этой ничего для меня в жизни нет… Помните, доктор, пригласили вы меня как-то на свой домашний концерт музыку послушать и почитать мое кое-что.
– Было такое, и не раз, – подтвердил я.
– Среди прочих выступала на том концерте девушка-скрипачка, студентка консерватории. Имени намеренно не назову, но вы помните…
– Да… Концерт Моцарта играла, Прокофьева…
– Играла двояко: и плохо, и хорошо. Плохо, потому что допускала много технических погрешностей, неряшливостей исполнения – я, хоть и не музыкант, слух имею, к несчастью своему, абсолютный, малейшая фальшь мучает, тем паче скрипичная. А хорошо – потому что свежо, искренне, душеполетно, музыке отдаваясь как любимому человеку в первый раз отдаются…
Так двояко и проняла меня игра ее – и наслаждением, и мучением. Тут же импровизнул:
Мой милый друг, игра на скрипке
великой требует ошибки,
а малые – запрещены,
Законы красоты смешны!
– Да, помню, Иван Афанасич, вы это прочли, не глядя на адресатшу, но все поняли, адресатша покрылась пунцовым румянцем…
– Законы красоты смешны… Это ж надо так… А ведь правда, кажется, – прошептала Оля.
– Вот в тот-то миг, когда она закраснелась, – продолжил ИАХ, – в тот миг я и ощутил…
Она это, Она – муза моя и любовь до скончания лет. Перевлюблялся я много раз, а теперь причалил.
Нотные значки –
музыки зрачки,
а скрипичный ключ – Бога ухо.
Музыкальный звук –
господин наук
и небытию – оплеуха.
Открывай же нотную тетрадь,
чтобы с жизнью в жмурки поиграть…
Это Ей – и другое многое… Это тоже:
Не бойся взгляда свысока,
толпы не бойся кривобокой.
Да будет мысль твоя высокой,
да будет легкою рука.
И вдруг откроешь в день погожий,
как наши хлопоты смешны,
как много мы друг другу можем,
как мало мы себе должны…
***
А что же мы можем?
Сначала – чуть-чуть:
услышать друг друга,
и вместе вздохнуть,
и выдохнуть вместе –
и тут же от нас
к соцветьям миров
побежит резонанс –
всецветная пленка,
волна за волной…
Вибрирует тонко
наш шарик земной…
А этот стихотропный препарат предназначен был в качестве антидепрессанта себе самому, а пригодился как действующее предсказание Ей – и…
Когда продолжит зло свои атаки,
не предъявляй себе суровый счет.
Тебя возлюбят дети и собаки,
а вслед за ними кто-нибудь еще…
И если слава выжжет как протрава
сердечный нерв и в лед оденет грудь –
расстанься с ней и все отдай за право
любить и обожать кого-нибудь.
Стишки-пирожки: прощальные подарку Ивана Афанасьевича
Иван Афанасьевич умолк и задумался, лицо приняло выражение собранное, словно и не был под градусом. Мы же, впечатленные последней порцией стихиатрических снадобий, не заметили, как подчистую смели всех девятерых мороженых муз; оставался нетронутым лишь парнасский ИАХ – никто не решался приступить к нему первым, что-то сдерживало; да к тому же и внешний вид кулинарного экспоната в результате облития слезами и подтаивания существенно переменился: он уже не стоял в величественном облачении вдохновенного пиита, а смирно сидел в подобии позы лотоса; одеяние подрастеклось, особенно на животе, черты лица смазались, и общие очертания стали напоминать то ли Будду, то ли китайского божка веселья, общения и удовольствий – Хотэя.
Заметив нашу заминку, ИАХ участливо спросил:
– Насытились презентацией, да? Демьяново угощение уже?… Ниче, щас трансформируемся.
Тут скатерть-самобранка начала потихоньку скукоживаться, менять форму, а остававшиеся на ней яства вместе с приборами, соусами и напитками плавно поднялись в воздух, заставив следовать за собой наши завороженные взоры, – и оказались над верхушкой кокосовой пальмы, той самой, на которой сидел петух, а у подножья дежурил кот, – как раз там, где произвела свой трюк утка по-пекински. Повисев и покивав нам прощально, неотведанные угощения потянулись, как стайка перелетных птиц по бирюзовому небу, туда же, куда улетела утка – в сторону «Цинцинната».
– Провиант вам на обратную дорожку, запасец не повредит, – пояснил ИАХ.
Этот нечаянный намек нельзя было не понять. Мы поднялись с мест.
– Спасибо, Иван Афанасич, было очень…
– Погодите, погодите, а на посошок? – ИАХ жестом показал, что такое посошок для него. А что для нас – мы увидели, глянув на самобранку.
Скатерть обрела вид возлежащего на траве большого вопросительного знака.
Внутри него от конца до конца, друг за дружкой пунктиром был выложен ряд свежеиспеченных, невероятно вкусно и разнообразно пахнущих пирожков. Успел сосчитать – тридцать три. Величины одинаковой, а формы все разной: где цветочек, где рыбка, где воробьиное гнездышко, где устрица, а один, особо мне приглянувшийся – в виде зверя тянитолкая о двух головах. Я сразу на него и нацелился, и это не ускользнуло от внимания ИАХ.
– Можно, можно и даже нужно… Какой унюхала душа, тот и берите. Только надламывайте, прошу вас, с осмотрительностью: внутри каждого выпечного изделия, кроме начинки чревоугодной, еще кое-какая имеется. Пирожковая лотерея, давняя затейка моя для желанных гостей… Смелее!.. Ну давайте с вас начнем, – видя, что мы с ДС оробели, обратился ИАХ к Оле, – ледиес ферст, бусурмански выражаясь, сударыня в первую очередь…
– Ой, а мне страшно, – сказала Оля с непритворным трепетом. – Здесь что, предсказания? Как в китайских ресторанных печеньях?
– Здесь информация, – закрыто сказал ИАХ.
Оля опустилась на колени, зажмурила глаза, протянула руку и вслепую нашарила пирожок-рыбку. Разломила. Вынула бумажку. Прочла вслух:
Я этой истины куски глотал,
играя в поддавки,
я так старался проиграть,
как будто завтра умирать…
И вот итог моих сражений,
вот что взошло на грядке бреда:
любовь – искусство поражений,
в любви страшней всего – победа.
– Не нахожу, что возразить, Иван Афанасич, но как в жизни применить, не представляю. Стремиться к поражениям в любви, по-моему, излишне, они и так косяком идут, поражения, одни прямые и откровенные, а другие…
– В виде побед, эти единственно и страшны. Кто предупрежден, тот вооружен, разумейте…
ДС поднял и разломил пирожок-гнездо. Вынул бумажку, пробежал текст глазами. Читать вслух не стал, передал мне. Я озвучил.
Все в порядке. Новости худые
прибывают. Звезды полыхают.
Жизнь кипит. А малыши седые,
пошумев немного, затихают.
Все в порядке. Малыши, не старьтесь,
не смолкайте. Старички, шумите,
делайте зарядку, в баньке парьтесь,
если что и стопочку примите.
Я за вас обеими руками,
я желаю вам хорошей жизни.
Только вы не будьте дураками,
не ищите счастья в дешевизне.
Жизнь одна, богат ты или беден,
а у смерти запашок женитьбы…
Лучше лишний рупь отдать соседям,
а последний хорошо пропить бы.
Все в порядке, милые, не ссорьтесь,
над собой посмеиваться смейте.
Чтобы жить, нисколечко не портясь,
думайте о легкой, доброй смерти,
но всерьез ее не принимайте,
а с собою не играйте в прятки…
Стопочки повыше подымайте
и не беспокойтесь, все в порядке.
Глядя молча друг на друга, мы с ДС несколько мгновений простояли в немой сцене, словно у Гоголя в концовке «Ревизора», когда городничему и его свите объявляют известие о приезде Настоящего Ревизора… Иван Афанасьевич сцену прервал.
– К прочитанному стихиатрическое послемыслие родилось, вы позволите? Пушкину легкий отзвук…
Уходит все, что мило –
природа любит месть…
Но то, что где-то было, –
то снова где-то есть.
И сколько через точку
проходит плоскостей,
настолько нам отсрочку
дает Отец Вестей,
и смерть в припадке пьянства
о том заводит речь,
что время – лишь пространство
для бесконечных встреч.
– Это обнадеживает, Иван Афанасьевич, – произнес после паузы ДС. – Этому хочется верить. И как-то верится даже, когда пьяная смерть дуреет и, как черепаха Тортила, выбалтывает свою тайну…
– Во-во, старуху костлявую поить надобно чаще, добрее будет… Теперь ваша очередь, доктор.
Меня охватило волнение.
– Может, мне уже не надо, Иван Афанасич? Может, хватит уже?… Нам домой пора.
– Не мандражируйте, док, – непреклонно сказал ИАХ. – Тяните, или я потяну за вас…
– Ладно, будь что будет.
Я вскрыл своего тянитолкая и прочитал:
Альтерэго – что телега:
все свое – пихай в нее:
зов мечты, восторг побега,
боль души, позор, гнилье…
Только знай: цена вопроса
у телеги высока –
под колеса к ней с откоса
угодишь наверняка.
Разбегутся альтерэги
по лесам и по долам,
и останешься в телеге
сам с собою пополам.
– Намек понял, Иван Афанасич. Учту. Буду думать, куда поклажу свою пристраивать. Людей творческих и занятых грузить своими заморочками, действительно, небезопасно: того и гляди, в приступе вдохновения изобразит тебя каким-нибудь персонажем, своих грехов и комплексов вдобавок к твоим понавешает или пошлет так далеко, что…
– Да полно, доктор, не шибко берите в голову. Дружеская подкавыка, не более. Я же, вы знаете, всегда готов своему пациентскому предназначению соответствовать, лишь бы горючего хватило…
Совершив опрокидон на посошок, Иван Афанасьевич чуть насупился и сказал:
– Ну с Богом, тяну и я свой жребий…
Взял крайний пирожок – тот, что лежал в самой нижней части вопросительного знака, в его точке. Формы самой простой – колобок. Прочитал:
Кредо жаворонка
в прыжке возвышенном
про небо спеть
побыть услышанным
упасть
опять взлететь
в безмолвии
со всех сторон открытом
совсем чуть-чуть
побыть забытым
– Жаворонка живого кто-нибудь видел-слышал из вас? – спросил Иван Афанасьевич.
– Я слышал однажды, – сказал ДС, – когда на велосипеде ехал полевой тропкой; но увидеть не удалось, где-то он высоко порхал, солнце мешало…
– А я наоборот, видела жаворонка висящим над полем, крылышки так быстро двигались, что похожи были на полупрозрачный веер, но пения никакого не было слышно. Потом камнем вдруг – вниз…
– Эта песня его, Оленька, и была главная: внезвуковая, запредельная песня, молитва о жизни. А отзыв ей – снизу, от подружки-жены, и, падая, он кусочек неба с собой для нее прихватил…
Иван Афанасьевич длинно посмотрел на небо, и нам показалось, что вот-вот… Нет, жаворонка не появилось, но откуда-то издалека начали доноситься звуки, похожие на трели… Да, именно – звуки из глинковской песни о жаворонке, трельные припевные звуки: лялялялЯ – ляляляляЯАА…
И мы поняли: это зовет нас наш «Цинциннат».
Было бы неправильно, было бы просто странно, если бы у фрегата не было музыкальных позывных, приглашающих команду к работе. Трели жаворонка – как раз то, что надо.
Иван Афанасьевич подошел к колонне с флажком, пошуровал под ней, вытащил небольшое весельце, встал у берега, он же край плота, и мы двинулись…
Последний же тост, произнесенный Иваном Афанасьевичем, был такой:
Тост сторожа детсада
Куда нам, взрослым, деться?
В холодном мире пусто.
Пусть недостаток детства
нам возместит искусство.
Скажу и подлецу я,
ворота отпирая:
давай, брат, жить танцуя,
давай, брат, жить играя.
Пусть ярче солнце светит
и в жилах кровь не киснет.
Пусть меньше будет смерти
и больше будет жизни.
![](i_044.jpg)
Возращение к «Цинцинноту»
Кто объяснит, почему так происходит?… Всегда, ну почти всегда, с очень редкими исключениями: когда приезжает или уезжает мой гость, особенно если это близкий, дорогой хмне человек, или когда я сам отбываю далеко или издалека прибываю, – резко меняет свой знак погода. И в том месте, откуда прибыл, и в том, куда…
Загадка эта не только меня касается, а похоже, всеобщая – недаром в народе говорят о прибывших: «погоду привез». Либо хорошую, либо…
Погода на нас влияет и тем может предопределить некоторые события жизни – это понятно. Но как объяснить влияние обратное?
Или это другая, не причинно-следственная событийная взаимосвязь, а клоническая (от слова «клонировать», воспроизводить повторно) – по соответствию сути или виду, по рифме?… По той же закономерности, какая понуждает собак и их хозяев быть иной раз столь похожими друг на дружку, что и не сразу различишь, как говаривал первый и последний президент СССР, кто есть ху?…
Как бы то ни было, а погода в Океане Настроений вполне срифмовалась с нашим отплытием: не успел плотоостров Халявин усилиями своего хозяина направиться в сторону торчавшего на мели «Цинцинната», как внезапно задул ветрище, все более шквалистый, пошли волны, все более крупные и увесистые, небо заволоклось мутным маревом с клочковатыми, бегущими вперегонки тучками, похожими на мохнатых монгольских лошадок…
– О-о, к шторму дело! – бодро сказал ИАХ и усилил работу веслом.
По счастью, ветер дул как раз в направлении нашего корабля, нас на него несло. Увидев это, Иван Афанасьевич вынул весло из воды – зачем помогать стихии, она и так совершит свое – и прилег.
– Вы тоже прилягте на всякий случай, чтобы порывом не сдуло, – посоветовал он.
Мы легли рядом. Слышно было, как на колонне отчаянно трепыхается островной флажок, потренькивают, посвистывают и подвывают «мерзавчики», превратившиеся в духовые инструменты… Я посмотрел на пальму: ветер немилосердно трепал ее ветви – как-то там приходится петуху?…
– Придется поскучать без гостей-то, – вздохнул ИАХ. – Когда пожалуете теперь?
– Скоро, Иван Афанасич, – поспешил я заверить. – Плавание наше ведь не заканчивается, в следующую книгу плывем. Обязательно завернем.
– И собаку вам можем привезти в следующий раз, хотите? – спросила Оля. – У моей подруги щенки… у пуделихи то есть щенки ожидаются…
– Насчет собаки оно конешно, псовую братию люблю, но в нашем островном клубе холостяков придется совет собирать, голосование проводить. Петьку особо уговаривать не понадобится, а вот Хвостик, боюсь, вето наложит…
– А обезьяну хотите? – предложил ДС. – У моего друга-психиатра живет юный макак, точь-в-точь на него похожий, просто до неприличия. Последнее время сладу с ним нет: факс сломал, компьютер изгадил, бросается с люстры на пациенток…
– Переходный возраст, – уточнил я. – А у вас тут все условия для сурового мужского перевоспитания.
– С обезьяном общность найдем, – твердо сказал ИАХ. – Изъяны исправим. Заметано.
Очутившись вблизи «Цинцинната», мы обнаружили радостный сюрприз: с мели его снесло. Вибрируя и прихлопывая парусами, фрегат плясал на мощных волнах, показывая свою остойчивость – качество, особо ценимое моряками и завидное для сухопутников: способность возвращаться в равновесное положение при самых, казалось бы, безвозвратных от него отклонениях.
Оставалось только подчалить к бортовому канатному трапу, уцепиться за него и взобраться на палубу, как вдруг Фортуна, до сего мига мило нам улыбавшаяся, оскалилась и показала ту часть своего тела, которую видят обычно существа невезучие: ветер резко задул в противоположную сторону.
Плотоостров стремительно понесло обратно, он летел по волнам, уже холмоподобным, с гребня на гребень, проваливался в междуволния, снова вздымался, «Цинциннат» удалялся…
– Стоп! В воду не прыгать! – скомандовал ИАХ, заметив мое импульсивное движение. – Не гоношись! В дрейф – ложись!
– Мальчики, назад едем! – крикнула Оля голосом, в котором смешались отчаяние и торжество. – В клубе холостяков будем жить!
– Как бы не так, – возразил ДС. – Кто как, а я еще норму супружасов недовыполнил…
– А теперь прыгайте! – приказал внезапно ИАХ, как раз в миг, когда плотоостров наш оказался в лощине между двумя громадными длинными волнищами, похожими на железнодорожные насыпи, и одна из них уже превращалась в вертикальную стену, готовую на нас обрушиться. – Смело – оп! Быстро! Они готовы! Они – за вами! Но ждать не будут! Единственный шанс! Теперь – или…
Тут мы увидели, кто такие Они: три больших плавника, похожих то ли на маленькие темные паруса, то ли на большие рога, выступили из воды; три иссиня-черные с прозеленью спины колыхались призывно совсем рядом… И свист, говорящий свист, нежный, ласкающий, ни с чем не сравнимый…
– Дельфины, – слабым голосом пролепетала Оля. – Дельфинчики… Милые… Я боюсь…
– Глазки боятся, а ножки прыгают! – ИАХ взял Олю за руку, намереваясь помочь. – Легко будет!
– Сама! – вскрикнула Оля и бултыхнулась в воду.
Мы успели увидеть, как одна из спин колыхнулась
Оле навстречу и выставилась из воды как матрас; в следущий миг спутница наша уже лежала на этом ложе плашмя, крепко ухватившись руками за плавник – и тут волна-стена с космическим ревом рухнула на остров Халявин и поглотила все…
…Я очнулся в странном положении – лежа на спине в пенном соленом потоке, зажатый между каким-то твердо-скользким столбиком и упирающимся в меня боком рядом лежащего человека. То, на чем я лежал, вернее, на чем лежали мы с человеком впритык, было тоже скользковатым и непрестанно двигалось, то подымая нас вверх, то бросая вниз, то метая из стороны в сторону, но не давая соскользнуть и упасть. Мы плыли как будто в живой лодке-плоскодонке, и сверх того, в невидимом атмосферическом одеяле, сотканном из могучего запаха морских водорослей и из свиста, того самого нежного астрального свиста…
Через несколько мгновений я осознал, что нахожусь на спине дельфина, даже не одного, а двух, и что человек, лежащий рядом со мной – ДС.
Мы повернули друг к другу головы и попытались улыбнуться, довольно неубедительно.
– Какая-то симметрия, что ли? – пробормотал я. – Или симметричное сновидение?…
– Они устроили нам лодку из своих спин, – хрипло заговорил ДС. – Вглубь не заныривают, высоко держат, дышать дают… Между волнами идут, как ракеты… А вот куда несут, непонятно…
– Ребята, приплыли! – раздался вдруг откуда-то сверху, совсем близко, Олин радостный голос. – Приплыли, слезайте! Я уже здесь! Поднимайтесь!
Движение приостановилось; мы с ДС бултыхались на дельфиньих спинах в волнах, перекатывавшихся через нас, уже не таких больших – шторм, видимо, затихал… Приподняли головы и увидели, что находимся возле самого борта нашего корабля, прямо перед канатным трапом. Оля стояла на палубе, пригласительно наклонялась и махала рукой.
– Залазьте, залазьте! Очухались?
В этот момент что-то большое с шумом выметнулось из воды рядом с нами и подлетело вверх, чуть не достав Олину протянутую руку.
– Не бойтесь, это Кирюша. Это он прощается.
Мы поняли, что это дельфин, доставивший к «Цинциннату» Олю.
– А почему Кирюша? – спросил я, перебираясь вслед за ДС со спин наших спасителей на канатный трап. – Он вам так представился?
– Да, только на своем языке. Это мой перевод. У каждого дельфина есть свое имя, разве не знаете? И у ваших тоже…
– Нас везли Сим и Гомер, – убежденно сказал ДС.
Сомневаться в этом было нельзя, потому что это было красиво.
Hа корабле: три «мерзавчика»
Некрасиво получилось только одно: мы покинули остров Халявин, не попрощавшись с хозяином и спасибо ему не сказав. Вышло так, правда, по произволу стихии – как нынче говорят, по форсмажорному обстоятельству…
Да и остался ли в живых Иван Афанасьевич? Уцелел ли остров после обрушения водяной стены?…
Дул вялый зюйд-вест, «Цинциннат» двигался со скоростью около тринадцати узлов в час в направлении Моря Скуки… Поминутно мы забирались на капитанский мостик, поочередно смотрели в подзорную трубу, надеясь углядеть где-нибудь вдали знакомый флажок, пальму… Нет. Ничего. Только буграми по горизонту ходили остатки уходящего шторма, да стаи чаек кружились то там, то здесь с надрывными криками.
– Ой… Слушайте… Слышите?! – крикнула Оля шепотом. Именно так: шепотом по негромкости, а криком по значимости.
Мы прислушались – и услышали свист… Тот самый.
И звуки выброса из воды и плюханья, легко отличимые от ударов и плеска волн.
– Они здесь! Вернулись!
За кормой резвились дельфины, покинувшие нас после того, как мы оказались в безопасности на борту. Все трое: Кирюша, Сим и Гомер, один за другим высоко выпрыгивали из воды, словно соревнуясь, кто выскочит выше всех, и вытянутые клювы их то и дело поднимались над краем борта.
Мы опрометью кинулись на корму.
– Смотрите!! – заорал ДС вслух (обычно он орет молча). – У них что-то есть!! Для нас!!!
Мощный выирыг Кирюши последовал вслед за тем, и на корму из клюва его что-то полетело, упало и покатилось… Бутылка!
«Мерзавчик»!
Оля проворно схватила бутылку и принялась распечатывать – это было не трудно, всего лишь отодрать с горлышка скотч… Но тут выпрыгнул Сим (мы, хотя и не успели разглядеть наших друзей, как-то нутром знали, кого как зовут, наверное, они нам это транслировали – дельфины, как известно, великие телепаты) – взлетел над бортом еще выше Кирюши и вбросил еще одного «мерзавчика», прямо с лету его подхватил ДС.
А следующего, как уже понятно читателю, пришлось принять от Гомера мне. Вышло это, правда, не совсем гладко: Гомер, хотя и был самым крупным из троих, прыгал всех ниже, до края борта не доставал – то ли вес мешал, то ли возраст – и несколько раз мне пришлось тянуть руку вниз, чтобы выхватить у него «мерзавчик» из клюва, но ничего не получалось, бутылка летела обратно в воду, Гомер там ее ловил и, прежде чем снова прыгнуть, делал по два или три кувырка, чтобы набраться духу…
Наконец, выпрыгнул еще ниже, зато успел подкинуть бутылку в воздух, и я, перевесившись с борта вниз головой, успел ее подхватить на лету, но не удержал равновесия и оказался бы снова в воде, если бы ДС не удалось поймать меня за штанину и с превеликим трудом затащить назад.
Тем временем Оля с нетерпеливым любопытством, свойственным лучшей половине человечества, распечатала свой «мерзавчик».
– Бумажка какая-то… В трубочку свернута… Вытрясла… Записка, ребята!
![](i_045.jpg)
– Что еще за Петр Петрович, – удивился я. – И след птичьей лапы… Вместо подписи, что ли?
– Кроме петуха никто такую подпись поставить не мог, – с экспертной уверенностью заявил ДС. – Тээк-с. Что в следующем послании?
![](i_046.jpg)
– Ну, это ясно кто! – засмеялась Оля. – Читайте скорее третье!
– Сейчас… секундочку… Тьфу ты ччч…
В моем «мерзавчике» бумажка расправилась и вытрясаться не желала.
– Разбейте, – посоветовал ДС.
– Ни-ни, – не позволила Оля, – это музейный экспонат, это история. Дайте-ка сюда…
Булавочной заколкой подцепила бумажку, вытащила и с торжеством показала:
![](i_047.jpg)
– Живооой!!! – завопили мы в один голос. – Ура-аа! – и кинулись в пляс, в обнимку друг с дружкой, бумажками и бутылками.
– Стойте, – опомнилась Оля. – Надо Ивану Афанасичу записку послать, хотя бы словцо…
Вытащила карандаш и блокнот – они всегда при ней, профессия требует – но блокнот весь измок вместе с одеждой…
– Вот клочок петиного послания, текст не пострадал, – выручил ДС. – Что писать будем?
– Вот что:
![](i_048.jpg)
– Вряд ли мы это сообщение передадим, – сказал я грустно, – вон, посмотрите: Они уже далеко…
Три сине-черных спинных плавника, издали похожих на рыбацкие поплавки, то пропадая, то выдаваясь вверх, быстро двигались к горизонту.
– Ох, ну… Мужики вы или нет?… Дайте мне…
Мгновенно Оля запихнула бумажку в бутылку, залепила ее тем же скотчем и бросилась к борту.
– Кирюша! Кирюююшааа!! Кирюшенькааа!..
Ноль реакции со стороны удаляющихся.
И тогда Оля размахнулась и со всех своих женских силенок бросила «мерзавчика» в море.
Совсем недалеко. Безнадежно.
Что произошло дальше, легко догадаться, поняв логику нашего подзатянувшегося повествования.
Один из дельфинов – конечно, Кирюша, кто бы усомнился – дал полный назад, доплыл до беспомощной бутылки, поймал ее в клюв, трижды жонглерски подбросил, как рыбку, вверх, успев при каждом подбрасывании дружественно покивать нам головой, – и ринулся догонять товарищей.
Через полминуты Они слились с горизонтом.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.