Читать книгу "Черный Феникс Чернобыля"

То, что всплыло: продолжение истории эзотерического братства бездуховности

Ну а что же старые розенкрейцеры, сошли ли они полностью на нет в XVII-м столетии, растворившись в Королевском обществе и современной науке со своей эмпирико-материалистической идеологией? Сложно сказать, но есть мнение, что они все-таки существуют и возникают иногда, приходя как бы из «Незримой коллегии» для укрепления эзотерического братства бездуховности на Земле и совершения определенных ритуальных манипуляций. Конечно, речь здесь не идет о различных одноименных фасадных организациях, в том числе Древнем мистическом ордене Розы и Креста, основанном в 1909 году американским рекламным агентом Харви Спенсером Люисом, парамасонских Societas Rosicruciana in Anglia, Lectorium Rosicrucianum и др., которые своей деятельностью словно отвлекают внимание на ненужный объект.

Дело в том, что в 1976 году вышла на французском языке книга эксцентричного антихристианского итальянского писателя и сценариста Пьера Карпи (1940–2000) «Пророчества папы Иоанна XXIII: грядущее человечества до 2033 года», в которой целиком и со знанием сути описано посвящение будущего папы, в ту пору апостольского нунция в Болгарии и Турции епископа Анджело Джузеппе Ронкалли (1881–1963) в Орден Розового Креста в Стамбуле в 40-х гг. минувшего столетия. Папа Иоанн XXIII-й являлся приверженцем принципов христианского социализма, которые развивал в своих энцикликах, и инициатором XXI-го Вселенского или Второго Ватиканского Собора Римско-католической церкви. Новоизбранный папа взял себе имя Иоанн XXIII, хотя в период Великого западного раскола католической церкви Святой Престол уже занимал один папа Иоанн XXIII (Бальтазар Косса) с 1410 по 1415 гг., позже объявленный антипапой, охарактеризованный Карлом Марксом следующим образом: «Циник и развратник с противоестественными похотями». Так чем же руководствовался кардинал Анджело Джузеппе Ронкалли, не побоявшись взять имя одиозного понтифика – пирата, убийцы и содомита, после которого ни один из пап на протяжении почти 550 лет не брал имени Иоанна, поскольку оно неизбежно бы совпало с числовым значением XXIII? Сам Ронкалли объяснял это тем, что так звали его отца. Но, по-видимому, лукавил и что-то недоговаривал. Пьер Карпи сообщает, что имя Иоанн будущий понтифик получил при своем посвящении в первую степень в Ордене розенкрейцеров в Турции. Тогда все становится на свои места. Теперь представляется, что Иоанн XXIII блестяще выполнил задание «Незримой коллегии», в результате Второго Ватиканского собора открыв Римско-католическую церковь для инфернальных сил, тем самым по сути погрузив ее во времена своего предшественника одноименного антипапы – в кризисы, расколы и модернизм, ныне заключающийся как в оправдании идолопоклонства среди католиков (Амазонский синод, Пачамама), так и в признании притязаний агрессивного ЛГБТ-сообщества. Трудно сказать, кто из обоих Иоаннов больше заслуживает звания антипапы: пират, содомит, кровосмеситель или же благостно и внешне добродетельно осуществлявший миссию врагов Христа и Божией Матери: «Се оставляется дом ваш пуст» (Мф. 23: 38). Бывший член Общества Иисуса, римско-католический священник ирландского происхождения и традиционалист Малахия Мартин в своей книге «Продуваемый всеми ветрами Дом: Ватиканский роман» (1998 год) вообще считает, что в Римско-католической церкви, в ватиканской часовне Святого Павла 29 июня 1963 года произошла интронизация Люцифера во время проведения Второго Ватиканского собора. Посвященный мастер Иоанн сделал свое дело в пользу эзотерического братства бездуховности, устлав благими намерениями путь в одну сторону… К тому же, начиная с папы Павла VI, понтифики используют странный посох, ферулу итальянского скульптора экспрессиониста и натуралиста Лелло Скорцелли (1921–1997), чье творчество очевидно далеко от боговдохновенности, отвращающую многих от папства и католицизма. Ферула (писатель Пирс Комптон ее атрибутирует как сломанный крест) изготавливалась по заказу вышеназванного папы и впервые использовалась в служении во время заключительной церемонии Второго Ватиканского Собора 8 декабря 1965. С тех пор многими христианами она рассматривается как кощунственный артефакт римских пап и символ пост-соборной модернистской Римско-католической церкви (см. Compton, Piers. Broken Cross: Hidden Hand in the Vatican. Veritas Pub., Australia. 1984. – «Сломанный крест: тайная рука в Ватикане». В этой книге равно приводится описание посвящения в Стамбуле в розенкрейцеры епископа Анджело Джузеппе Ронкалли, будущего папы Римского Иоанна XXIII).

«Горящая русская земля»

Николай Рерих. Святая Премудрость (в виде горящей русской земли)

Вышеизложенное навеяно прочтением книги «Мысли перед рассветом» выдающегося русского христианского философа Виктора Тростникова, которая по праву должна занять свое почетное место среди таких произведений русских философов, как «Три разговора» Владимира Соловьева, «Столп и утверждение истины. Опыт православной теодиции в двенадцати письмах» отца Павла Флоренского, «Свет невечерний» отца Сергия Булгакова, «Аксиомы русского опыта» Ивана Ильина, «Власть ключей» и «Апофеоз беспочвенности» Льва Шестова. И вот что поразительно: во время чтения «Мыслей перед рассветом» меня не покидало ощущение, что Тростников один из вышеперечисленных авторов, философ Серебряного века, их ученик, младший брат и соратник, а в чем-то и оппонент, под прессом советской идеологии и безбожной власти сохранивший свою дореволюционную идентичность, а значит, русскость и не побоявшийся бросить вызов коммунистическому Левиафану, генезис которого он четко рассмотрел в обманчивом тумане раннего Возрождения. Если же говорить о философском направлении, в котором написаны «Мысли перед рассветом», то это, несомненно, экзистенциализм в духе его основоположника Сёрена Кьеркегора. Последнее, наряду со стилистикой рассуждения, сближает его больше со Львом Шестовым (1866–1938), иногда даже кажется, что «Мысли перед рассветом» это продолжение философии Шестова в естественнонаучной области; с другой стороны, очевидно, что Тростников в 1970-е гг. еще не был знаком с творчеством Шестова, и подобная синергия у него бессознательно возникала вопреки окружавшим его обстоятельствам официального советского атеизма и благодаря вовлеченности в эгрегор экзистенциальной философии, единственной отдушины для русской интеллигенции той поры, остро чувствовавшей беспочвенность большевизма.

Борис Григорьев. Портрет философа Льва Шестова

Вот почему к Виктору Тростникову в полной мере применима метафора, высказанная немецким католиком Лео Зимни в отношении Льва Шестова, что тот представляется «горящей русской землей» (Баранова-Шестова, Наталья. Жизнь Льва Шестова. Т. 2. С. 80. La Presse Libre. Париж, 1993 год). Пожалуй, точнее и не выразиться.

14 сентября 2023 года

Седая песнь и седой металл графа Ивана Потоцкого

История, рассказанная Северином Потоцким (1862–1829) моей пра-пра-прапрабабке Анне Габриэле фон Шмерфельд и повествующая в четырех новеллах о неизвестных подробностях жизни выдающегося польского прусского путешественника, писателя, географа, этнографа и археолога

 
Я был в Абаше, я весь мир прошел до края, нелепая.
Тебе подобной нет нигде, ты отблеск рая, нежная,
Ведь на тебе и холст простой – ткань парчевая, нежная.
Недаром все творят хвалу, тебя встречая, нежная.
Ты – дивный жемчуг. Счастлив тот, кому судьба
                                          купить тебя.
Не пожалеет, кто найдет, но горе – обронить тебя. <…>
 

1758. Саят-Нова (пер. с армянского М. Лозинского)

Посвящение

Однажды, во время моего краткосрочного пребывания на востоке Ставрополья в городе Буденновске, изначальное название которого Святой Крест или по-армянски Сурб Хач, мне довелось увидеть хорошо сохранившийся армянский ковер начала XIX столетия. Главным элементом его тщательно вытканного замысловатого рисунка, по краям напоминавшего причудливый лабиринт, являлись: процветший армянский крест, изображаемый в основном в камне и называемый хачкар, и три гранатовых яблока, – одно снизу, а два других по бокам креста. Такой ковер среди первых армянских насельников Святого Креста или Сурб Хача (еще ранее Карабаглы), пришедших сюда из многострадального Карабаха на излете 90-х гг. XVIII века, и было принято называть Миздаром.

Саят-Нова, легендарный армянский ашуг, поэт и композитор

Сейчас очень трудно судить о происхождении и истинном значении вышеуказанного названия, но из всех догадок и предположений есть два вероятных объяснения, отчего оным словом стали именоваться старинные армянские ковры с подобным рисунком: во-первых, от армянских ткачей Джульфы, насильственно переселенных в начале XVII столетия сефевидским правителем Ирана Шахом Аббасом из-за угрозы занятия этого армянского города турками и прошедших по пути в Исфахан через Тебриз и иранскую провинцию Мазендеран; во-вторых, от персидского джай-намаза (по-татарски намазлык), переосмысленного армянскими мастерами мусульманского молитвенного коврика благодаря переносу на него силуэта главного армянского христианского символа – хачкара, что в условиях инородческого и иноверческого окружения для армян в предместье Исфахана и в отсутствие григорианских храмов и священнослужителей играло важную роль. Тогда Миздар, возможно, является искажением от Намаздара, т. е. молитвенного порога, врат поклонения и даже разумения.

Как бы то ни было, о культовом предназначении Миздара свидетельствовали и его строгие цвета – от иссиня-черного до бордового и пурпурно-красного, лишь порой и весьма редко дающих послабление и переходящих в розовато-малиновые тона, что подчеркивало, с одной стороны, торжественную сосредоточенность крестово-гранатового узорочья, с другой стороны, трагический драматизм армянской, да и в общем, христианской истории Востока. В отличие от разных видов намазлыка, армянские ткачи увеличили размеры Миздара; и поскольку христианам молельные коврики не требуются, зато у армян в Персии всегда ощущалась нехватка икон, постольку этот ковер на чужбине стал символом и выражением религиозной и духовной принадлежности, вывешиваемый в светлицах армянских жилищ всегда строго на восток.

Карабахский гранатовый ковер «Булут» XIX столетия. Азербайджанский музей ковра

Помню, что, оказавшись зачарованным, я довольно долго всматривался в лабиринтную вязь ковра, вытканного умелыми руками армянина или армянки, у кого довольно рано портилось зрение от частого соприкосновения со свежевыкрашенной и оттого едкой для глаз пряжей, бесформенная масса которой, пройдя через станок и руки мастера, создавала потрясающую, хоть и весьма сумрачную гармонию Миздара. Внезапно меня охватила меланхолия, а в уме запечатлелись строки, неясно как пришедшие и вызванные, наверное, чересчур усердным созерцанием старинного Миздара и последующим видом вечернего озера Буйвола, на берегу которого расположен Буденновск:

 
Мастер из пряжи ковер сотворил – неизбывного века страницу…
Да, день сгорел, и канули надежды,
Вдруг растворившись в сонной полумгле;
А я молчал, и вторили молчанью
Лишь отраженья огоньков в воде;
Я мыслью настигал былые годы,
И прежнею цепочкой вешних дней
Мне показалось огоньков сиянье
На темной глади как в душе моей;
Я вязь ковра чуть трепетной рукою
Поднес к глазам, ослеп – нечаянный венец:
В слепых очах блеснул тот свет надежды
И хлынул слезами на вязь с тяжелых век.
Мастер из пряжи ковер сотворил – так растворенное время
Осуществилось в плетении рисунка судьбы…
 

Новелла первая
Случайная встреча, определившая характер «рукописи, найденной в сарагосе»

К вечеру 18 ноября 1797 года экипаж графа Ивана Потоцкого, запряженный четырьмя лошадьми, в сопровождении добротно вооруженных шести терских казаков и четырех местных осетин и кабардинцев, въехал в Моздок, оказавшись на просторной городской площади, по бокам которой были разбросаны хорошо обустроенные кабардинские жилища, имевшие высоту около шести футов, но при виде беспечно пасшихся посреди нее верблюдов представлявшиеся графу еще более низкими. Ему, придремавшему в пути, даже примерещилось, как одно крупное двугорбое животное перешагивает через самую близкую к центру кабардинскую хату. Но вот уже карета въезжает на укрепленное подворье моздокской комендатуры. Из-за отсутствия по служебной необходимости коменданта города генерал-майора Дмитрия Таганова, Ивана Потоцкого встретил его заместитель – плац-майор граф Федор де Бельфор. Вскоре, однако, уже успевший пожаловаться русско-польскому франкоязычному исследователю, что его образование, а учился он в пяти академиях и говорил на пяти языках, не сложилось из-за пяти императриц: трех немецких и двух русских. Свою жену итальянку, бывшую некогда цирковой актрисой, выполнявшей трюки на канате, несмотря на ее отвратительное отношение к нему он называет не иначе, как графиня, хотя, по мнению Потоцкого, одно знакомство с подобным авантюристом, состоявшем на русской службе, уже стоило его путешествия на Кавказ. Впрочем, такой вывод граф Потоцкий сделал после обильного вечернего ужина в доме у Бельфора, куда к восьми вечера пожаловал весь небольшой свет Моздока, в том числе армейские и казачьи офицеры: обильно лившееся кахетинское подавали с чуть присоленной терской рыбой от вяленой до приготовленной на пару и запеченной на углях, учитывая недавно начавшийся Рождественский пост. Соответственно, никаких танцев не последовало, а потому публика крепко нагружалась кахетинским. В конце накрыли десерт: сытные орехово-медовые пироги на постной закваске с шампанским уже в ограниченном количестве. Если бы ни немного резковатый бургундский акцент в русской речи графа де Бельфора, то он совсем бы не отличался от местного чиновно-дворянского общества, настолько он «оказачился» и «окавказился». Присутствовавший за ужином епископ Моздокской и Маджарской епархии Кай, по происхождению грузин, пригласил Ивана Потоцкого на торжественную литургию по случаю праздника Введения во Храм Пресвятой Богородицы, состоявшуюся утром 21 декабря в деревянной монастырской церкви в честь Успения Божией Матери.

За правкой сделанных графом путевых заметок и записей незаметно пролетели два дня, проведенных им на постоялом дворе Моздока в компании своего секретаря Матвея Колодзейского, бывшего польского хорунжего и мелкопоместного шляхтича родом из-под Кракова, уволившегося с военной службы польской короны в ходе последнего раздела Речи Посполитой и с тех пор уже несколько лет сопровождающего своего ясновельможного магната в его странствиях по Европе и России. Граф Потоцкий пригласил Колодзейского к себе на службу в особо тяжелый период своей жизни, когда в 1793 году похоронил свою жену Юлию, урожденную княжну Любомирскую, дочь великого коронного маршалка князя Станислава Любомирского и его жены Изабеллы, в девичестве Чарторыйской. Учитывая то, что еще с ранней юности граф страдал от приливов тяжелой меланхолии или ипохондрии, постоянное нахождение рядом с ним его секретаря, приятеля и собутыльника, которого он нашел в личности Колодзейского, было не прихотью, а крайней надобностью. Что уж говорить, если бы не секретарь пан Матеуш, неустанно вдохновлявший своего господина на новые любопытнейшие свершения, путешествия и исследования, наверное, многие свои произведения граф не успел бы написать, просто однажды не выйдя из одного своего меланхолического припадка, которые с годами усиливались по продолжительности и отягощенности.

Граф Ян (Иван Осипович) Потоцкий. Портрет работы академика Александра Варнека

Известно, что замысел и сюжет своего великолепного франкоязычного романа «Рукопись, найденная в Сарагосе» Ян Непомуцен Потоцкий вынашивал с 1794 года, занимаясь разысканием славянских древностей в Верхней Саксонии, когда с ним рядом уже находился юный двадцатитрехлетний секретарь Матеуш Колодзейский. Не он ли внушил ему идею о создании литературного сочинения, сочетающего в себе сразу несколько жанров: познавательный, дидактический, философический, юмористический, саркастический, религиозно-мистический, сопряженный с франкмасонским символизмом, и даже эротический. Как знать, как знать. Впрочем, граф Потоцкий блестяще справился с таким замыслом, и роман «Рукопись, найденная в Сарагосе» стал напоминать бесконечно уменьшающуюся и увеличивающуюся русскую матрешку, притом, что он является незавершенным, ведь автор изначально планировал описать 92 дня из жизни своих героев (31+30+31), а вышло только 66 дней.

Обильно надышавшись его успокаивающим ладаном и выйдя из Успенской церкви, еще пахнущей свежестью кавказского черного дуба, пару лет тому назад заготовленного для строительства, Иван Потоцкий довольно прогуливался в сопровождении секретаря и генеральского сына Петра Таганова по караван-сараю, бойко развернувшему свою торговлю в честь праздника Введения во Храм Пресвятой Богородицы. Чтобы выглядеть своим, граф приоделся в черную черкеску с по сезону теплым шерстяным бешметом, на наборном кавказском поясе у него красовался булатный кинжал кумыкских оружейников в украшенных серебром ножнах, приобретенный им в Кизляре. Сановность и аристократизм магната подчеркивала и как бы оттеняла слегка заломленная назад светло-пепельная каракулевая папаха совершенной выделки с лазоревым верхом и галунами золотой нити, сплетающимися крестом на макушке. Граф любил облачаться в восточную одежду, почитая себя потомком сарматов, а Кавказ родиной своих благородных предков, однажды пришедших в Малую Польшу и превратившихся в польскую шляхту.

Миновав продовольственные ряды с плотно разложенной рыбой и постной снедью, взгляд графа зацепился за чеканные изделия из Дербента и Персии, представленные в своем богатом разнообразии: зазывалы, заметив богатого чужака в караван-сарае, старались изо всех сил привлечь его к своим товарам. Но граф не подавал вида и о чем-то задумался: он остановился перед прилавком с дорогими кальянами из бронзы, запечатленной витиеватыми арабесками, затем внезапно резко развернулся, будто о чем-то вспомнил, что привело в легкое недоумение его спутников, обоих одетых в серые черкески, и заспешил к ковровым развалам, находившимся с юго-восточной стороны караван-сарая.

Персидский ковер Семеркант, символизирующий гранатовое яблоко в разрезе

К тому времени Иван Потоцкий, посетивший уже Марокко и страны Северной Африки, слыл знатоком и ценителем ковров. Однако ковровое изобилие в Моздоке его несколько изумило. К нему со всех сторон взывали торговцы изящными и роскошными персидскими коврами, но граф, ничего не слыша и никому не внимая, что-то искал и, наконец, увидев на краю ряда с правой стороны заинтересовавшее его, бодро и вальяжно зашагал, больше никуда не вглядываясь. Это были армянские ткачи, родные братья, продававшие с десяток своих ковров средней величины по вполне доступной цене. За ковер они просили от полутора до двух рублей, впрочем, как узнал уже Таганов младший, с ними можно было сторговаться и за рубль. Четыре Миздара находились на шестовой вешалке сверху, и графа Потоцкого сразу привлек из них второй справа изысканным сочетанием пурпурно-малиновой с черным ковровой расцветки и затейливо-сложным узорочьем по бокам от главной композиции процветшего креста с гранатовыми яблоками. Граф завороженно смотрел на этот Миздар, туда-сюда скользя глазами по сложным переплетениям шерстяных нитей, составлявших неповторимый смысловой ансамбль тканого коврового полотна. Таганов младший подал знак братьям и старший из них прервал молчание, обратившись к Ивану Потоцкому на довольно сносном русском языке:

– Разрешите представиться, господин генерал, мы ткачи из Тифлиса, беженцы, нашедшие приют в Русском царстве в ожидании быть приписанными к мещанству Моздокского посада. В Моздоке проживаем с 1795 года: с помощью Божией нам удалось миновать резни, устроенной в том же году персами во главе с проклятым Ага Магометом Шахом Каджаром, зарубившими нашего богобоязненного отца прямо в ограде армянской церкви Сурб Георг – Святого Георгия. Нас четверо ткачей Арутюновых: я самый старший Меликсет, перед Вами мой брат Оган и еще у нас есть две младших сестры – Сара и Мариам: обе находятся дома, где ткут новые ковры.

– Ну, положим, я не генерал, разве что рыцарь христианнейшего славного Ордена Святого Иоанна Иерусалимского, сражавшегося и защищавшего восточных христиан, а так просто командированный Императорской Академией наук географ и историк граф Иван Потоцкий. Скажи-ка, любезный Меликсет, я намерен приобрести у вас вот тот ковер, – при этом Потоцкий явно указал своей ладонью на понравившееся изделие, – по какой цене ты хочешь его продать?

После чего граф взглянул на своего секретаря и увидел довольное выражение его лица.

– Он не продается, – отрезал Меликсет Арутюнов, – остальные сверху могу уступить по полтора рубля каждый.

– Видите ли, молодой человек, – отвечал внезапно охваченный торговым азартом граф, – мне интересен только он. Ну же, называйте свою цену.

– Господин офицер, я не могу, понимаете ли, – стал колебаться под влиянием уверенного графского тона молодой армянин. И вздохнув, а затем приглушив дыхание, он продолжил:

– Этот Миздар начинал ткать в Тифлисе мой покойный отец иеромонах Степанос, а когда он с нами прощался, по-видимому, уже чувствуя, что никогда нас не увидит, просил доделать его до конца. Когда мы его продолжили ткать в Моздоке, у каждого из нас наворачивались слезы при соприкосновении с ним.

– Что ж, ни одно произведение искусства не бывает без слез, милый Меликсет, – как-то отстраненно промолвил граф и добавил твердым уверенным голосом, – так сколько стоят все ваши слезы, молодые люди, хотя понимаю, что они бесценны?

Меликсет с Оганом заметно разволновались, но инициатива оставалась за старшим, и он, увлекаемый азартом, предложенным Потоцким, тут же выпалил:

– Десять рублей и без торга, – в это мгновение Оган жалостливо взглянул на брата, а Таганов младший стал нервно угрожающе жестикулировать в адрес армянских ткачей и строить недовольные выражения лица, правда, Колодзейский тоже приуныл, и его естество, всегда чуткое к любому внешнему проявлению, как бы онемело и застыло, не выдавая себя никаким движением.

– Дело в том, что наш отец Арутюн Саядян или Саят-Нова, придворный поэт и ашуг царя Грузии Ираклия, – стал бегло оправдываться Меликсет.

Граф Потоцкий повелительно прервал скромные разъяснения молодого ткача, протянув ему по-приятельски руку:

– Сударь, я слышал о судьбе вашего отца от французских посланников, служивших на Южном Кавказе. Я выражаю вашей семье глубокое соболезнование и полагаю, что ваш отец остался удовлетворенным, когда начатый им и завершенный вами ковер смог оказать такое вспомоществование его здравствующим в Моздоке детям, находящимся под защитой державы Белого царя. И вот еще что: я вам добавлю к червонцу еще рубль, чтобы вы смогли достойно отслужить в армянских церквах заупокойные службы и панихиды по своему отцу, по сути, священномученику Степаносу. К тому же, мы с ним оба писатели. Как мне хотелось бы прочитать его стихотворения и услышать его песни. Но книгой для меня послужит его ковер, созданный поэтом, чтобы наставлять и направлять такого неудачливого поэта, как ваш покорный слуга, командированный на Кавказ Императорской Академией наук. Матеуш, выдай, пожалуйста, Меликсету одиннадцать рублей, – Потоцкий мягко, но в приказном порядке перевел взгляд на Колодзейского, – и дайте мне руками потрогать и ощутить, как вы его там называете, сам Миздар. И прошу обратить внимание, сударь, что написано на реверсе золотого царского червонца: «Не нам, не нам, а имени твоему». Ведь ваш отец поистине прожил и пострадал от басурман за имя Божие!

Иван Потоцкий взял в руки только что приобретенный Миздар, и оцепенение теперь перешло с Колодзейского на него: он стоял не шелохнувшись, пробегая глазами лабиринты рисунка, как вдруг его взор заслонила седая пепельная пелена, когда в своем четырнадцатилетием возрасте в Могилеве-на-Днестре в ткацкой мастерской у Хаима Ткача Мураховского он снова увидел Дину, дочь кантора синагоги из Бердичева Давида Перейры-Кордоверо, свою первую и последнюю любовь в этой жизни. Тогда в августе 1775 года все удачно сложилось для их встречи в Могилеве-на-Днестре: отец гостил в городе по приглашению местной шляхты, переезжая с одного обеда на другой, поскольку у польской знати накопилось много вопросов в связи с поражением в 1772 году Барской конфедерации, завершившимся Первым разделом Речи Посполитой. Однако отец братьев Яна и Северина коронный кравчий и магнат Юзеф Потоцкий не принимал участия в оной конфедерации, да и со времени ее создания все больше жил во Франции и Швейцарии, соблюдая мирный нейтралитет в отношении российской имперской политики, да и на светских собраниях, подобных могилевским, предпочитал отмалчиваться или говорить на отвлеченные темы. Находясь неделю в конце августа в Могилеве-на-Днестре, братья чувствовали себя свободнее, нежели в своем имении в Пикове под Бердичевом. И как раз в один из дней сюда должна была приехать Дина Перейра-Кордоверо, о чем передала записку через Северина ее служанка, прибывшая вместе с ее еврейским учителем в город накануне. Дина, зная о нахождении Яна Потоцкого в Могилеве-на-Днестре, напросилась сопровождать своего отца, который должен был выкупить и доставить в Бердичев ковры и другую текстильную продукцию Хаима Ткача Мураховского. Последний, являясь каббалистом, сам ткал для себя разных размеров ковры с каббалистической символикой: не он ли через много лет послужил прототипом дон Педро де Уседы или Бен-Мамуна, еврейского мистика и толкователя «Сефер Зохар» и «Сифры Дизениуты» из «Рукописи, найденной в Сарагосе»?

Древнееврейская монета с гранатовыми яблоками на реверсе

Стоит отметить, что могилевская шляхта относилась к Потоцким как к своим магнатам, поскольку город был основан в 1595 году молдавским господарем Иеремией Могилой, подарившим эти земли своему зятю брацлавскому воеводе Стефану Потоцкому (1568–1631). Юный магнат Ян Потоцкий происходил как раз от Андрея Потоцкого, каштеляна каменецкого и родного брата Стефана Потоцкого. Разумеется, об этом был хорошо осведомлен и Хаим Ткач Мураховский. Его ткацкая мастерская располагалась в добротном каменном доме неподалеку от берега Днестра: в таких случаях близость к воде, особенно для красильщиков и сукновалов, занятых в производстве, имеет принципиальное значение. Оставив коляску с кучером на Соборной площади, Ян спустился на пару сотен метров к дому Хаима Ткача Мураховского, во дворе которого кипела работа: мастеровыми евреями варился состав для окрашивания шерсти. Пройдя через двор, он постучал в массивную дубовую дверь, ее открыл сам хозяин мастерской, попросив у Яна немного подождать в приемной перед его конторской комнаткой, где Хаим Ткач Мураховский спешно составлял отчет о своем производстве, доходах и расходах для поветовых властей. Скучать Яну Потоцкому не пришлось: вся приемная была увешена разновеликими коврами работы самого Хаима Ткача Мураховского, на которых красовались каббалистические символы и знаки, Древо жизни или Сефирот, впоследствии нашедшее отражение в романе Потоцкого «Рукопись, найденная в Сарагосе»; однако один ковер, находившийся слева от двери в конторскую комнату хозяина, как бы прожег воображение юного магната, навсегда запечатлевшись в его еще подростково-гибком и податливом сознании: переплетенные гранатовые деревья со своими созревшими и тяжелыми пурпурными плодами, которые вот-вот растрескаются и упадут. Ян Потоцкий завороженно наслаждался художественной композицией ковра, выполненного, как и армянский Миздар, в бордово-черных и малиново-розоватых тонах, и не услышал шагов вошедшей в помещение Дины Перейра-Кордоверо…

– Здравствуй, Янек! – сказала она и, не прерывая его зачарованности, продолжила. – Этот ковер выткал дядя Хаим после того как прочитал великую книгу моего предка Моисея бен Якова Кордоверо «Пардес Римоним» или «Гранатовый сад».

Потоцкий молча повернулся и посмотрел в ее черные показавшиеся ему бордово-гранатовыми глаза, сверкающие на фоне ее бледно-мертвенных и отсвечивающих слоновой костью ланит…

– Ваше превосходительство, Иван Осипович, что случилось, дайте же, наконец, ковер, нам его завернут, – искренне недоумевал Таганов младший при молчаливом согласии Колодзейского, знавшего подобные заходы своего друга и господина.

Граф резко очнулся, поняв, что он не в Могилеве-на-Днестре, а на Кавказе в Моздоке. По-видимому, прошло паратройка минут счастливого забытья, и он тут же разжал руки, мертвой хваткой по краям вцепившиеся в ковер. Удивленные Меликсет с Ваганом молча завернули Миздар, поперек стянув жесткими веревками, и, не доверяя больше графу, передали товар Колодзейскому и Таганову младшему, которые, вежливо попрощавшись, сразу же направились вслед за Потоцким в сторону выхода из караван-сарая.

С тех пор вызревал в душе графа принявший окончательную форму гранатового яблока роман, который, как движущаяся по кругу жизнь, всегда возвращается к той же точке – гранатовой ягоде, порождающей дерево граната с десятками тысяч ягод в выспевшем плоде. Подобно тому дробятся, распадаясь на ягоды, истории и рассказы главных героев «Рукописи, найденной в Сарагосе», среди которых офицер, две обворожительные мавританки, каббалист со своей сестрой, геометр и вожак цыган. В конце концов все они оказываются родственниками, поскольку не существует уже случайностей для людей обретших друг друга в одном месте и в заранее приуроченное Провидением время. Ибо, сколь не уменьшалась бы в своем дроблении дробь, а в нашем случае, как не разветвлялись бы, переходя друг в друга, истории героев романа, все возвращается к монаде, гранатовой косточке, зерну, чтобы, основываясь на них, снова возникла иерархическая целостность и уходящий в беспредельность числовой порядок мироздания или «цветущая сложность», по выражению русского религиозного философа Константина Леонтьева. И как тут не вспомнить, размышляя о «Рукописи, найденной в Сарагосе», три последних строфы стихотворения «Путем зерна» от 1917 года выдающегося русского поэта первой половины XX столетия Владислава Ходасевича:

 
Так и душа моя идет путем зерна:
Сойдя во мрак, умрет – и оживет она.
И ты, моя страна, и ты, ее народ,
Умрешь и оживешь, пройдя сквозь этот год, —
Затем, что мудрость нам единая дана:
Всему живущему идти путем зерна.
 

Именно этот посвятительный характер, уводящий нас к древним платоническим греко-эллинским мистериям, и сокрыт под кожурой граната или в общем-то простых, но постоянно умножающихся сюжетных линиях «Рукописи, найденной в Сарагосе», и вот парадокс: их становится больше, и они умаляются, поскольку нет никакого приращения в дроблении, когда уже стирается граница между жизнью, литературой и математикой.