Читать книгу "Черный Феникс Чернобыля"

Новелла вторая
Кровавый след на снегу. сокрытие лика

К вечеру 21 ноября граф Потоцкий, отпустив Таганова младшего и Колодзейского развлечься на улицах казацко-кабардинского Моздока (все же великий, хоть и постный праздник Введения во Храм Пресвятой Богородицы), принялся усердно составлять генеалогическое древо князей Кабарды на основании только что удачно обретенных сведений из одного ценного и с трудом найденного документа, потратив на это три или четыре часа и сведя их в графическую таблицу, обнаружив затем в ней много правильного и вероятного. Вскоре пожаловали Таганов младший с Колодзейским, принеся с собой четыре бутылки кахетинского, отдающего бакинской нефтью. Хозяин постоялого двора грузин Ираклий распорядился своей жене Кетеван подать сановному гостю из Санкт-Петербурга с его спутниками в номер великолепной запеченной терской кумжи (каспийский лосось – прим, пер.), и праздник продолжился в тесном мужском сообществе. К столу пригласили и хозяина гостиницы, но он отказался, сославшись на занятость и большое количество русских командированных офицеров.

Находясь уже под хорошим хмелем от саперави, римскому католику Потоцкому удалось связать нынешний греко-православный праздник Введения с Диной Перейра-Кордоверо. Дело в том, что по матери Дина происходила из семейства Абраванель (ашкеназское Воронель), которые в сефардской среде считались потомками царя Давида, а отсюда вероятна ее связь с Божией Матерью. А тут еще изображение гранатовых яблок на ковре каббалиста Хаима Ткача Мураховского и армянском Миздаре, начатом ткаться священномучеником армянским поэтом Саят-Новой и купленном графом на Введение у его сыновей! К тому же, гранатовый камень с рубином соответствовали четвертому Иудину колену еврейского народа на наперснике первосвященника Иерусалимского Храма, из которого должен был прийти Спаситель мира. И как было графу не почувствовать себя, хотя бы отдаленно, иерусалимским первосвященником, облаченным в литургическую ризу, украшенную семьдесят двумя золотыми гранатовыми яблоками, перемежавшимися с таким же количеством золотых колокольчиков и находившимися по краям льняного хитона, причем гранат символизировал молнии, а звук колокольчиков напоминал о раскатах грома, как повествует о том Иосиф Флавий? («Иудейские древности, Книга 3, глава 7).

Вино пили из вместительных грузинских стаканов из обожженной глины и вскоре уже все выпили. Таганов младший спустился к хозяину и принес от него внушительный кувшин местного вина, оказавшегося не менее полнотелым и даже более терпким, чем кахетинское. Граф уже ведал о коварстве северо-кавказских, а особенно крымских вин, «уходящих» в крепость, но, кажется, уже упустил грань между сознанием и забытьем, и, пытаясь взбодриться, стал машинально тереть двумя указательными пальцами верх своей переносицы…

Он увидел свой Пиков семидесятых годов: имение, родителей, брата… Вокруг бушевали события, рушилась Польская держава, а он будто ничего не замечал, потому что познакомился с Диной, приезжавшей сюда с матерью Лией, братом Йонатаном и служанкой Ривкой летом. Ее отец Давид редко бывал в Пикове, имевшем вид заурядного смешанного еврейско-христианского местечка востока Речи Посполитой, непрестанно занимаясь делами синагоги в Бердичеве. Отчего они довольно свободно общались: польский паныч и маленькая еврейская аристократка. Дина принадлежала к фамилии евреев-сефардов из Турции, некогда изгнанной из Испании и оказавшейся в Смирне и Салониках. Часть ее семьи переселилась в 40-х гг. в Речь Посполитую, продолжая поддерживать тесные связи с родственниками, проживавшими в Амстердаме, Гамбурге и Праге. Матери обоих подростков сквозь пальцы смотрели на дружбу Яна и Дины, а Лии Перейра-Кордоверо даже льстило, что ее дочь общается с представителем знаменитого польского магнатского рода, пусть и понимала, что из их отношений ничего не выйдет: Дина была старше Яна на полтора года, да и на вставшее между ними непреодолимое религиозное средостение никто не осмелится покуситься. Ну а брат Яна Северин стал приятелем с братом Дины Йонотаном. Впоследствии именно Йонатан будет сообщать в письмах Яну Потоцкому о жизни своей сестры, передавая ей знаки внимания от графа. Вообще Пиков казался Янеку маленьким Вавилоном, где сосредоточенная и зачастую печальная еврейская песня могла смешиваться с разухабистым напевом бессарабских цыган, приехавших сюда зарабатывать себе копейку на христианских свадьбах и торжествах, да и сами Потоцкие прибегали к услугам еврейских цимбалистов, прекрасно исполнявших мазурки и полонезы. Тут же римские католики соседствовали с униатами, греко-православными и иудеями, а корчму и кальянную содержал вместе с евреем Янкелем Коморником бывший пленный крымский татарин Дилявер Бекир, наотрез отказавшийся креститься и больше выражавший симпатию к иудеям, нежели к христианам.

Однако к тому году, когда Ян Потоцкий встретился с Диной Перейра-Кордоверо в ковровой приемной Хаима Ткача Мураховского в Могилеве-на-Днестре, относится и начало сложного недуга графа – черной мигрени или меланхолии, с годами становившейся все невыносимей. Не помогал даже врожденный и искрометный дар к юмору и импровизированным юморескам Яна Потоцкого: все одолевающая депрессия брала свое. В терапевтических целях граф потреблял на Кавказе мясо кавказского филина, которого пару раз с охоты приносил Колодзейский, но вряд ли оно чем-либо ему помогло. Граф разве что ухмылялся, явно не доверяя чудодейственности подобной дичи.

Возвращаясь к причине его недуга, дело обстояло следующим образом. Перед Рождественским постом по новому стилю Юзеф Потоцкий решил взять своих обоих сыновей, Яна и Северина, на заячью охоту.

Охоту начинали по темному – в 4 часа утра 9 ноября, согнав русаков с их логовищ, которые они устраивают по опушкам лесов и поблизости озими, на чем жируют по осени и в зиму. Помещичьи крестьяне Потоцких уже жаловались, что в подольской лесостепи развелось много русаков, подъедающих их озимые посевы. Осень в тот год вышла довольно сухая, и уже поля оказались припорошены тонким и еще ненадежным слоем снега, что играло на руку охотникам, а потому егеря под предводительством графа Юзефа Потоцкого, уже накануне разобрав донесения от крестьян по возможным заячьим лежкам, решили поднять зайцев при помощи гончих, обложив опушку пиковского леса, находившегося в полутора верстах на юго-запад от местечка, со стороны которой больше всего и пострадали зеленя. Охотники не ошиблись, и приблизительно в пять часов тридцать минут утра началось в буквальном смысле уничтожение заячьего населения у опушки пиковского леса. Своры борзых поднимали заячьи лежки и рвали молодых еще не окрепших русаков помета этого года; вырвавшиеся из-под собачьей опеки, взрослые зайцы бежали вдоль опушки, в основном сворачивая в зеленя, где становились жертвами егерских выстрелов. Раненых зверей хватали и душили гончие. Одна из таких сцен произошла на глазах у Яна Потоцкого: молодая борзая догнала взрослого и уже подраненного зайца и в прыжке пыталась ухватить его за загривок или чуть ниже впиться в шею, но уже истекающий кровью косой изловчился и сильным ударом задних лап внезапно вспорол брюхо незадачливой борзой, оказавшейся к тому же любимой питомицей его отца Юзефа Потоцкого по кличке Газель. Борзая, растерявшись и скуля от боли, с вываленными кишками побежала в сторону опушки, а русак еще проковылял с десяток саженей по озими и упал замертво. Спасти собаку не удалось, вскоре она упала, не добежав до одиноко стоящего при опушке дуба. Сидевший верхом на коне Ян увидел и ощутил принесшийся с расстояния не больше пяти саженей пар от крови обоих животных, – и две полосы гранатовой крови, расходящиеся в разных направлениях, безумно и безудержно впечатлили его сознание. В это мгновение седая тень зашла в душу Яна Потоцкого, и с тех пор уже больше никогда его не покидала: дело в том, что за всем происходящим наблюдал из-за деревьев со стороны леса и вблизи опушки седой пиковский волк, рассказы и слухи о котором наводили ужас на местных егерей и охотников. Ян в оцепенении слез с коня и, не успев проронить ни слезы, свалился в бессознательном состоянии ему под ноги. Он один лежал на раннем снегу подольской лесостепи, по которой почти зигзагом были прочерчены иногда петляющие, но выровненные по концам две полосы крови погибших животных. Еще минута – и к нему бежит спешенный отец, отстегнувший и отшвырнувший ягдташ с двумя убитыми зайцами, которого догоняет младший брат Северин. И вот отец с двумя егерями грузит его попрек лошади и ведет ее сам под уздцы в сопровождении их и Северина в свой пиковский фольварк. Разумеется, ничего этого Ян уже не помнил.

Он проспал больше суток. Посетивший его немецкий лекарь Рихард Штеллер, срочно доставленный из Бердичева, отметил только эмоциональный нервный срыв, характерный для подросткового возраста Яна Потоцкого и, не засвидетельствовав никаких других отклонений, посоветовал в остальном обращаться к священнику. Вскоре пожаловал моложавый ксёндз Болеслав Вильчинский, окормлявший римских католиков местечка Пикова: Ян сразу удивился его фамилии, происходящей от волка, да и потом, когда рассказывал ему о произошедшем, всмотрелся в его серо-голубые стальные глаза, почему-то обнаружив в них седого волка и через мгновение сам стал глядеть очами волка на избиение и убиение зайцев во время охоты на них с гончими собаками. Ксёндз тронул за левое плечо Яна и тот пришел в себя. Отец Болеслав Вильчинский пригласил его с братом на мессу в ближайшее воскресенье и откланялся, сам не заметив ничего необычного. Узнав о случившемся с Яном злоключении, на следующий день пришла Дина, сопровождая пожилого еврейского цимбалиста Мордку Гиршовича, которого Юзеф Потоцкий пригласил, чтобы договориться о небольшом концерте на римско-католический праздник Введения во Храм Пресвятой Богородицы по григорианскому календарю. Так что, учитывая уже возрастную нерасторопность Мордки и основательность его музыкальных услуг, Яну и Дине удалось пообщаться больше часа друг с другом. Однако от пытливого и проницательного ума Дины не скрылись изменения, произошедшие с юным графом. Она что-то поняла, а потому, уходя, тихо исполнила для Яна Потоцкого песню на слова неизвестного иудейского мистика XV столетия из мавританской Гранады:

 
Душа моя в седой тени могущества святого узрела свет и день:
Они и дальше нам сулят лишь череду сокрытий Лика;
Дай духа мне, Всевышний, осилить бремя бренной жизни
И ощутить в затылок дыхание твое с плесканьем
                                                  огнезрачных крыл.
Я разломил гранат: единство множеством сменилось —
Так некогда единый образ наш рассыпался на ягоды граната;
Исчез Адам Кадмон, а ночь пришла с Лилит, и землю кровь умыла…
Как ныне быть душе, которая, как косточка граната, одета
                                           плотью красной глины?
Дай духа мне, Всевышний, не впасть в уныния греховность,
Прияв от скорби горькое лекарство, а от ума бесстрастие пророка.
Так в сердце вновь войдет огонь Завета: тогда хоть на вершок
Приближусь к извечной истине сокрытий Лика, а ягоды граната
                                         соберутся в одно Единое.
 

Дина была всего на полтора года старше Яна, но, вполголоса исполнив эту песню на иврите и по-польски, показалась ему настолько взрослой, что он молчал какое-то время, не зная, что сказать, а заговорила она:

– Янек, что с тобой? Я тебя не узнаю. Не узнаю прежнего своего жизнерадостного и любознательного Яна Потоцкого. – Дина пыталась улыбаться, но чувствовалось, что ей не до этого.

– Знаешь, меня смутила в твоей песни седая тень, – как-то наивно оправдывался юный граф.

– Это каббалистическая метафора, относящаяся к Ветхому днями или Аттик йомим, Всевышнему.

– Просто со мной, как мне кажется, тоже случилась… седая тень… Да тут еще патер Вильчинский…

Дина не стала больше расспрашивать о приключившемся с Яном, а напрямую ему заявила, при этом гладя его темные шелковистые волосы, тогда как глаза ее, подобные спелым маслинам, наполнились слезами и чувствовалось, что она еле сдерживает себя, чтобы не разрыдаться:

– Янек, а я ведь пришла попрощаться с тобой. Родители просватали меня за Соломона, сына богатого еврейского купца Натаниэля да Косты из Амстердама. Скоро меня отправят в Гамбург, где я буду учиться в еврейской женской школе, а через год выйду замуж за Соломона, которого никогда не видела. Держать связь будем через моего брата Йонатана, у которого друзей больше среди вас, христиан, нежели среди наших соплеменников. Мне иногда кажется, что он тайный назорей, ваш единоверец. Что ж, тем лучше и надежней. Да и вот еще что….

Дина передала сверток Яну Потоцкому, который тут же его раскрыл, увидев суконный рушник с тремя вышитыми на нем гранатовыми яблоками: одно посередине, два по бокам:

– Это тебе на память от меня. Помни!..

Она подняла за руки Яна Потоцкого с дивана, резко обвила руки вокруг его шеи, в течение, наверное, минуты упиваясь своим поцелуем ему в губы, а затем столь же резко отстранила возлюбленного и, быстро элегантно поправив прическу и надев платок, вышла в другую комнату пиковского фольварка, оставив еще не до конца оправившегося от охоты Яна льющим слезы на ее незатейливый подарок.

Буквально через одиннадцать дней, сразу после праздника Введения по григорианскому календарю, юного графа настиг первый тяжелый приступ мигрени или, как он сам говорил, черной меланхолии от седой тени. Тогда ему стало легче, когда он почти в течение целого дня молился перед копией чудотворной Остробрамской иконы Божией Матери.

Новелла третья
Судьба хаима ткача мураховского. новая жизнь его детей

Нам предстоит подробно разобрать драматическую судьбу могилевского коврового мастера Хаима Ткача Мураховского и его детей. Итак, поселившись после своего кавказского путешествия в Санкт-Петербурге, Ян Потоцкий решил по осени 1799 года проведать не только свои подольские имения, но и навестить самого Хаима Ткача Мураховского в Могилеве-на-Днестре, если тот был бы в добром здравии. Здесь графа поджидало горькое разочарование. Он оставил коляску на Соборной площади города, откуда спустился к Днестру. Черепичную крышу ткацкой мастерской, выделяющуюся среди старых грецких орехов со слегка желтеющей листвой, он увидел издалека и прибавил шаг: сердце билось как в юности – он в мельчайших подробностях вспомнил свидание с Диной в приемной Хаима Ткача Мураховского, и в душе его воцарилась радость, сразу же растворившаяся, как только он оказался во дворе некогда процветавшего предприятия. Ничего от того, что он видел когда-то, не сохранилось: добротная изгородь сломана и растащена, окна мастерской крест-накрест забиты досками; по дому гуляет веющий с Днестра прохладный ветер середины октября. Потоцкий зашел в брошенную мастерскую и встал на том месте, где некогда располагалась ковровая приемная конторы Хаима Ткача Мураховского. Он стоял, наверное, минут пять: как правило, в потрясении от увиденного поначалу замирают чувства. Из скорбного мысленного онемения его вывел голос, сзади окликнувший его по-польски:

– Моцпане, моцпане!

Граф повернулся и увидел пред собой старую согбенную от жизни и возраста невысокую и даже миниатюрную еврейку, наверное, когда-то обладавшую прекрасной фигурой.

– Я вдова портного Лейзера Монастырского, друга Хаима Ткача Мураховского, и мать его троих сыновей. Зовут меня Циля. Живу я здесь по соседству. Если вы, пан, к Хаиму Ткачу Мураховскому, то он пропал около десяти лет тому назад на волошской стороне и, как понимаю, его давно уже нет в живых. Тогда же сын его Йосеф подался к русским; говорят, у него все хорошо: он офицер и принял вашу веру… Лея Ткачиха, вдова Хаима Ткача Мураховского, умерла как семь лет, а три дочери его живут тут неподалеку – через квартал.

– Проводите меня к ним, пани Циля, – подчеркнуто уважительно ответил весьма пожилой могилевской мещанке граф.

Они быстро прошли квартал, больше разговаривая о каких-то житейских пустяках и вошли во двор, приютивший несколько утлых обшарпанных жилищ, в котором шумно играли еврейские дети. Вдова Циля постучала в непокрашенную деревянную дверь одного из жилищ, находившегося в левой части двора, трижды повторив имя его хозяйки:

– Двойра!..

В окне появилась еще нестарая еврейская женщина, скрипнула дверь и вскоре на графа Потоцкого пахнуло опрятной еврейской бедностью.

– Здравствуйте! Прошу любить и жаловать: граф Ян Потоцкий. Уж не ожидал, что дети владельца могилевской ковровой мануфактуры Хаима Ткача Мураховского окажутся в таком положении… Эх, жизнь…

– Рады приветствовать в нашем скромном углу, тетя Циля, и вас, господин граф, – бодро начала Двойра, – а это мои младшие сестры: Абигаиль и Шуламита, двадцати пяти и двадцати лет… И еще у нас есть брат Йосеф, и он на Кавказе…

– Ну про вашего брата весь еврейский Могилев знает. Предупреждал мой Лейзер Хаима, что любовь к колокольному звону Йосефа до добра не доведет, – уверенно выразилась вдова Циля и добавила, обратившись к Двойре на идише, – у русских он, наверное, уже стал свиноедом!

Кадр из фильма Цвет граната Сергея Параджанова. Ткание ковра

Ян Потоцкий, хорошо понимавший идиш, добродушно ухмыльнулся, а тетя Циля, словно извиняясь и оправдываясь, заключила:

– Ну я пойду. Вижу вы, господин граф, человек надежный и благородный. Мне же надо спешить: скоро придут с базара со своей пошивочной мастерской мои сыновья, а еще на стол ничего не собрано. Надеюсь, вы обратный путь найдете…

– Можете не сомневаться, пани Циля! – весело отпарировал он.

Граф быстро вышел за ней и всучил доброй вдове полтинник серебром: еврейка растрогалась, а он, не заметив этого, тут же вернулся в дом.

– Дело в том, что наш отец хранил в тайном месте золотые монеты семейства Перейра-Кордоверо: некоторые из них якобы восходили еще к мавританскому эмирату Гранады, – так начала свой рассказ о злоключениях последних десяти лет из жизни своей семьи старшая сестра Двойра, – и он как себе доверял своему приказчику Арону Менделевичу, который после отъезда вышеуказанной семьи из Бердичева в Германию стал подстрекать отца достать эти монеты и пустить их в оборот, что повторялось неоднократно, из-за чего отцу пришлось перепрятать монеты, не сказав ни слова Арону. Отец укорял его, что этого делать нельзя, поскольку когда-нибудь появятся хозяева или потомки хозяев сокровищ и предъявят права на них, и его внуки должны будут им вернуть все до последнего гроша. Но Арона ослепил и опьянил вид золота, которое отец ему однажды показал, рассчитывая на его порядочность. Шел уже 1788 год, а моему брату, уже отучившемуся в еврейской школе и пошедшему в ученики к часовщику Иоаву Подоляке, двадцатый. К тому времени от семьи Перейра-Кордоверо вообще не было никаких вестей, да, может, уже и не предвиделось. В начале этого года в амстердамской лечебнице скончался от чахотки бывший кантор бердичевской синагоги Давид Перейра-Кордоверо и, выходит, наследницей оных монет оставалась его вдова, мать Дины и Йонатана. А дальше события развивались следующим образом. Устав убеждать нашего отца, вечно его увещевающего и стыдящего, Арон Менделевич пришел на место во дворе слепого нищего Герша, где некогда хранились монеты, и там, разумеется, ничего не обнаружил. Тогда он подкупил бессарабских цыган, чтобы те выкрали моего отца с ярмарки на Масленичной неделе в Могилеве и доставили оттуда в Сороки на турецкий берег. Там в одной из пещер по-над Днестром по распоряжению Менделевича отца держали прикованным на цепи и пытали с целью выведать нахождение монет семьи Перейра-Кордоверо. Но отец ничего не сказал и умер, по словам брата, от побоев и истощения на православную Лазареву субботу. Его труп цыгане подкинули к канаве, где хоронили бездомных. Его вместе с ними отпел один сердобольный волошский православный священник, который, конечно, не знал, что отец принадлежал к еврейской вере. После откровенного похищения отца брат Йосеф сделался суровым и нелюдимым, как будто вынашивал некий замысел. Ни я, ни мама не могли его вернуть к прежней жизни. Не надеялся он найти истину и в суде еврейского кагала. Брат исчез на первое воскресенье от юлианской Пасхи, когда пошел слушать колокольный звон на Соборную площадь.

Коллаж из фильма о Саят-Наве Сергея Параджанова «Цвет граната», 1968 год

В среду после дня поминовения усопших вниз по течению Днестра было обнаружено тело утопленного – им оказался отцовский приказчик Арон Менделевич. Ходили слухи, что брат подался к русским, что впоследствии и подтвердилось. И действительно, он стал нам писать после окончательного присоединения Подолья к России с 1794 года. Теперь он служит в Черноморском казачьем войске на Кубани полковым есаулом и занимается фортификационными работами: он всегда любил механизмы, отчего и на часовщика учился, а ткацкое ремесло отец хотел оставить на нас, сестер. Ну а дела наши покатились под гору: Менделевича не стало, и никто не думал уже поддерживать нашу мастерскую, сразу же появились кредиторы, которые якобы одалживали отцу деньги, наемные работники, требуя оплаты и уже не получив ее, все растащили по домам, а итог вы, наверное, господин граф, уже видели. Ну а нам, бесправным еврейкам, и не на кого положиться. Нет мужчины, который бы за нас заступился, а в раввинате, если в него обратимся, нам укажут на наше ничтожное место. Мы даже не можем нормально выйти замуж, поскольку полностью обнищали, и мы никому неинтересны. Вот почему я, чтобы содержать сестер, выполняю самые тяжелые поденные работы в еврейских семьях, да еще не всегда эта работа есть. И брат нам не может открыто помогать, и я его понимаю: он христианин, офицер, а мы нищие еврейские родственники. Шуламита плачет и не хочет креститься, Абигаиль угрюмо молчит, а я давно уже готова расстаться с такой беспросветной жизнью, к которой нас никак не готовили наши родители…

Старшая сестра чуть было не разрыдалась, но всеми силами тактично сдержала себя, дабы не смущать сановного гостя.

– Надо же как тесен мир, – смахнув невольную слезу с переносицы и засопев, отвечал граф, – вы, я, Дина Перейра-Кордоверо (теперь уже да Коста) со своим братом, ваш отец, которого я знал и ценил, дети убитого во время молитвы в храме армянского поэта и ткача, коих я повстречал в Моздоке…

Ян Потоцкий перевел дыхание, отхлебнул душистый чай с разнотравьем Приднестровья из кружки саксонского фарфора, последнего свидетельства прежнего достатка семьи Хаима Ткача Мураховского, и продолжил:

– Знаете, Двойра, я кажется встречал вашего брата в Пятигории полтора года назад. Нам в помощь тогда при описании минеральных вод была придана инженерная команда черноморских казаков под руководством есаула Осипа Мураховского, с бледной кожей, стройного как высушенная лоза и с выразительными зелеными глазами: нам с ним довелось неоднократно рассуждать о возможных горизонтах залегания минеральных источников. И он выказал себя весьма сведущим грамотным инженер-офицером. На мой вопрос, не шляхтич ли он, не земляк ли, он ответил уклончиво и насторожился. Теперь понимаю почему. Ну я его и не стал в ту пору слишком пытать, видя, что разговор для него не из приятных…

Вдруг граф резко поднялся из-за стола и сказал в приказном порядке:

– Собирайтесь. Вы нужны брату. Я задержусь еще на несколько дней в Могилеве, чтобы уладить все ваши дела, оплатив накопившиеся долги, и отправить к брату. Это соломоново решение. Другого не вижу.

Нисколько не переча Потоцкому, но как бы оправдываясь перед младшими сестрами, проговорила Двойра:

– Брат мне писал, что у них в войске сейчас женщины на вес золота, и практически в любом возрасте там можно выйти замуж.

– Это так. Но вам троим предстоит креститься. В противном случае, вас остановят на границе Черномории и отправят обратно: там нынче действуют жесткие законы, касающиеся иноверцев и инородцев. Ничего не поделать. Да и трагедия вашего отца, похороненного по-христиански с бездомными, разве не подсказка вам? Здесь вы можете тоже не беспокоиться, поскольку я договорюсь об этом с епархиальным православным епископом и местным благочинным: вы примете христианство по-тихому, о чем никто из ваших соплеменников, поверьте, не узнает. Свое родное римское католичество вам не предлагаю: среди черноморских казаков католиков нет. И, прошу вас, не затягивать время: вам следует прибыть в Черноморию до начала осенней распутицы и зимы, стало быть, до середины ноября. Иными словами, три-четыре дня вам на все сборы и прощания. Пока будете заниматься своими делами, мой секретарь подготовит вам все подорожные и проездные документы в Черноморию. Он со мной в городе и ожидает меня на постоялом дворе.

Не проронив ни слова, младшие сестры застыли на месте со слезящимися глазами то ли от радости, то ли от ужаса, а Двойра вышла проводить до улицы Яна Потоцкого.

– Как вас отблагодарить, господин граф? – спросила она его, прощаясь.

– Благодарите своего брата, да и за отца теперь свечку в церкви поставьте. Если бы ваш брат располагал временем и возможностями, то сделал ровно то же, поверьте. А мне это как магнату, в отличие от вашего брата, ничего не стоит. Хотя…

Потоцкий на мгновение задумался, а затем, вглядевшись в голубовато-белые глаза Двойры под уже седеющей челкой каштановых волос, сказал:

– Помню, как у вашего отца висел в приемной его мастерской ковер, вытканный им самим: на нем изображалось Древо жизни, на котором каббалистические сефироты были в виде гранатовых яблок…

– Так этот ковер один и остался у нас. Он оказался никому не нужен, поскольку иудеи видели в нем еретический рисунок. Он в свернутом виде уж с десяток лет лежит в сенях. Вы мимо него проходили. Мы его подготовим для вас. Ничего с ним не сталось – будет как новенький. А нам он ни к чему в новой жизни!

– Гм, – ухмыльнувшись, промычал граф, – значит, в моей коллекции пополнение. Спасибо вам, пани Двойра! – И про себя подумал: «Какие здравые вещи говорит это не по годам мудрая и еще не старая еврейка. Новая жизнь – прямо как у Данте Алигьери! Этот гонимый повсюду народ не стареет потому, что у него всегда в запасе новая жизнь или хотя бы чаемая вероятность ее, что звучит даже в несколько пессимистических, но прозрачных по ясности стихах Экклезиаста. А ведь и Христос Спаситель утвердил своей смертью именно новую жизнь. Ну а со старой жизнью, очевидно, придется разбираться мне, графу Яну Потоцкому».

Распрощавшись с Двойрой, граф вышел к Днестру и на расстоянии шагов двадцати от берега долго вглядывался в реку, убегающую на уже мерцающий вечерними огоньками юго-восток. Он стоял и еще с полчаса размышлял о том, как вселенская драма Христа и Иуды преломилась на жизни провинциального еврейского местечка, когда Хаим Ткач Мураховский отражение Христа, а Арон Менделевич – Иуды. И всегда у Иуды один конец: он повесится или станет утопленником, олицетворяя собой смерть. Имя же Хаим означает по-еврейски жизнь. А тайну золотых монет семейства Перейра-Кордоверо Хаим Ткач Мураховский унес с собой в могилу, ценой своей жизни воспрепятствовав тому, чтобы они создали большее зло, когда расхищены и принадлежат кому-то не по праву. Стало быть, он вошел в новую жизнь… и был погребен по-христиански.

Граф Ян Потоцкий вернулся к себе на постоялый двор, находившийся недалеко от Соборной площади Могилева и дома городского головы. Он отдал все распоряжения Матеушу Колодзейскому, после чего его свалил приступ меланхолии, отпустив только почти через сутки, когда ему в номер был доставлен ковер, вытканный покойным Хаимом Ткачом Мураховским.

Наутро четвертого дня после встречи сестер с графом от порога их унылого и ветшающего еврейского жилища отправилась подвода на Слободзею, где формировался большой обоз из переселенцев в Черноморию и на Кавказ, двигавшийся уже под усиленной охраной черноморских казаков. На подводе, кроме кучера и охранника – отставного солдата, предоставленных городским магистратом, расположились три сестры мещанского сословия Могилева-на-Днестре и греко-православного вероисповедания: Девора Ефимова, Авигея Ефимова и Соломонида Ефимова Мураховские. Провожала сестер лишь одна тетя Циля, вдова Лейзера Монастырского, догадавшаяся об их переходе в назорейство и сильно расплакавшаяся перед тем как тронулась подвода.

Магистрат Могилева-на-Днестре отправил на гербовом бланке с водяными знаками реляцию есаулу Черноморского казачьего войска Осипу Мураховскому об убытии его родственников из города, уже приписанных к Ивоновскому (Ивановскому) куреню и предназначенных для поселения в войсковой столице Екатеринодаре. Довольно скоро, по прошествии несколько дней, сестры прибыли в Слободзею, где пересели уже в почти сформированный обоз Черноморского казачьего войска, буквально сутки спустя тронувшийся в направлении Берислава, где была налажена надежная войсковая переправа через Днепр.

Так началась новая жизнь для воссоединившихся на новом месте через месяц детей Хаима Ткача Мураховского и Леи Ткачихи Мураховской: лучше она или хуже, другой вопрос, но она новая…

Узнав об успешном отъезде сестер, Ян Потоцкий еще на сутки задержался в Могилеве, повторно придя к остову некогда процветавшей ткацкой мануфактуры Хаима Ткача Мураховского. Все разрешилось довольно быстро, причем через неделю после еврейского праздника Йом Киппур, известного как День искупления или покаяния, закончившегося 9 октября ⁄ 28 сентября 1799 года. Наверное, по-иному и быть не может, подумал граф, и новая жизнь дается только после искупления. И тут ему вспомнилось врезавшееся в его сознание древнее еврейское религиозное песнопение, исполняемое на Рош Ашану (Новый год) и Йом Киппур, которое пела по-еврейски для него Дина Перейра-Кордоверо, и в целом соответствующее христианской молитве «Отче наш»:

 
Avinu malkeinu, sh’ma koleinu.
Avinu malkeinu, hatanu Ifanekha.
Avinu malkeinu, hamol aleinu v’al olaleinu v’tapeinu.
Avinu malkeinu, kaleh dever v’herev v’ra-av mei-aleinu.
Avinu malkeinu, kaleh khol tzar u-mastin mei-aleinu.
Avinu malkeinu, kotveinu b’sefer hayim tovim.
Avinu malkeinu, hadesh aleinu shanah tovah.
Avinu malkeinu, sh’ma koleinu.
 
 
Отче наш, Царь наш, внемли нашим мольбам.
Отче наш, Царь наш, мы согрешили пред ликом Твоим.
Отче наш, Царь наш, смилуйся над нами и нашими детьми.
Отче наш, Царь наш, избавь нас от недугов, войн и голода.
Отче наш, Царь наш, избавь нас от всякого угнетателя и супостата.
Отче наш, Царь наш, впиши нас навеки в Книгу Жизни. Отче наш, Царь наш, сделай сей год благим для нас.
Отче наш, Царь наш, внемли нашим мольбам.
 

Его мысли, бредущего по узким улочкам еврейского местечка, переносились к ней, его первой и последней любви – Дине Перейра-Кордоверо, а ныне да Коста: как там она в дождливом Гамбурге, все ли у нее хорошо… Охваченный своими раздумьями о ней и о том, все ли он сделал для обнищавших дочерей Хаима Ткача Мураховского, граф не заметил, как прошел через Соборную площадь, вскоре оказавшись в своем постоялом дворе и в номере, где разложен был обновленный каббалистический ковер – память о счастливой встрече с Диной в приемной достойного могилевского мастера и хранителя древних золотых монет семейства Перейра-Кордоверо.