Электронная библиотека » Влас Дорошевич » » онлайн чтение - страница 12

Текст книги "Сказки и легенды"


  • Текст добавлен: 11 января 2014, 15:09


Автор книги: Влас Дорошевич


Жанр: Сказки, Детские книги


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 12 (всего у книги 30 страниц)

Шрифт:
- 100% +
Парии
 (Индийская легенда)[62]62
  «Русское слово», 1902, No 352, 22 декабря.


[Закрыть]

Тихо в эфире звеня, мчались миры за мирами. Слушая гармонию вселенной, Брама воскликнул:

– Как прекрасен мой мир. Как прекрасен! И с любовью остановился его взгляд на земле. – Моя земля!

Цветы благоухали, птицы пели, звенели ручьи и шумели леса.

Аромат цветов, блеск звезд, сияние молодых зарниц и щебет птиц, – все сливалось в гимн небу и неслось к Браме. И, внимая этому гимну, Брама воскликнул:

– Хочу гостей на пир! На мой пир!

И сорвал Брама цветы, и кинул их в зеркальную гладь океана, и наклонился он над океаном и воскликнул:

– Из вод, освещенных блеском глаз моих! Из вод, отразивших лицо мое, лицо бога! Из прекрасных благоухающих цветов! Явитесь созданья, подобные мне! На счастье, на наслажденья явитесь. На счастье, о котором может грезить только моя бессмертная мысль! Явитесь! Я вас зову!

И из цветов расцвели люди. Существа прекрасные и совершенные. Все люди были парсами, все благородны.

– Наслаждайтесь! – воскликнул Брама. – Весь мир отдаю вам! Все вам принадлежит! Все для вас!

И Брама одарил людей.

Он дал им зрение, дал обоняние, дал вкус, дал осязание, дал слух, – чтоб и кудрявые рощи, и цветы, и плоды, и пение птиц, и сами люди доставляли наслаждение друг другу.

Бананы, пальмы, хлебные деревья несли им свои плоды. Гремучие ручьи приносили кристальную воду.

– Пируйте!

Когда же люди уставали от пира, солнце закатывалось, чтобы не мешать их покою. И чтобы человек мог любоваться своею прекрасною подругой, на небе загорались звезды и нежно освещали землю.

Люди были счастливы, и Брама был счастлив в небесах их счастьем.

Он лежал на розовых облаках, слушал гармонию вселенной и предавался покою.

Как вдруг чудную гармонию прервали странные, неприятные звуки. Грозные, зловещие. Как шум приближающегося прилива, который шелестит морскими камешками. Звуки неслись с земли.

– Что это? – поднялся Брама. – Звуки раздражения? Гнева?

– Хуже! – ответил черный Шиву.

– Негодованье? Возмущенье?

– Хуже! – ответил черный Шиву.

– Непокорство? – загремел Брама.

– Хуже! – ответил черный Шиву. – Твой мир зевает! Твой мир скучает! Из звуков мира это худший, гнуснейший, – звук скуки! От скуки зевает твой мир!

И с розовых облаков спустился к земле великий Брама. Спрятанные от палящих лучей солнца благоухающею тенью розовых кустов, прохладною тенью рощ, освежаемые шепотом ручьев, – сонные, жирные, откормленные, как свиньи, лежали люди. Без мысли в глазах, с заплывшими лицами. И зевали от скуки:

– Мы превращаемся в скотов! Стоило давать нам божественную душу! Мы обречены на гнуснейшую из мук – на скуку. Этой пытки, кроме нас, не знает ни одно из существ, живущих на земле!

И Брама в ужасе подумал:

«Разве нет у них глаз, чтобы видеть прелести мира? Разве нет ушей, чтобы слушать щебет птиц? Разве нет вкуса, чтобы лакомиться сочными и зрелыми плодами земли? Нет обоняния, чтобы вдыхать аромат трав и цветов? Разве нет рук для объятий?» И на божественную мысль донеслось эхом с земли:

– Подруга – вот она! Плоды – не надо протягивать руки, валятся с деревьев. Птицы без умолка звенят, цветы без умолка пахнут. Не может родиться желаний. А душа живет желаниями, одними желаниями!

Улыбнулся Брама и взглянул на кусты и рощи, заплетенные лианами. И от взгляда его из рощ и кустов вылетели стада быстроногих серн, с ужасом взглянули прекрасными глазами и, как молния, сверкнули по лугам.

– Какие прекрасные зверьки! – воскликнули женщины, вскочили и от радости захлопали руками. – Достаньте, достаньте нам их!

– Кто достанет скорее? – воскликнул юноша и бросился за убегающей серной. – Кто скорее? Кто скорее?

Мужчины кинулись вперегонку за мелькавшими, как молния, красивыми зверями. Женщины радостно хлопали в ладоши. Смех, радость, веселье зазвенели над землей. И поднявшись на свое небо, Брама с насмешкой посмотрел на черного Шиву, который лежал на грозовой туче, лежал и не спал, не спал и думал. Брама погрузился в розовые облака и под песню вселенной начал дремать, – как вдруг его разбудил грозный голос черного Шиву.

– Твоя земля мешает мне спать! Запрети ей нарушать песню, которую поет нам вселенная!

С земли снова, разрывая гармонию вселенной, неслись плач, – стон и крики.

– Твой мир зевает! – сказал черный Шиву.

И Брама вновь спустился к земле. Теперь плакали женщины. Они ломали себе руки.

– О, мы, несчастные! Прежде нас развлекали хоть ласки! Теперь мужчины все ушли на охоту. Что ж остается нам? Скучать и тосковать?

Улыбнулся на их жалобы Брама.

И из свиста птиц, звона ручья, шелеста листьев создал им песню.

– Веселитесь, дети!

И зазвенела песня над землей и, как лучшая из роз, вплелась в венок гармонии вселенной.

И Брама, спокойный и радостный, унесся в свою голубую высь. И задремал.

– Замолчит ли твой мир? – разбудил его громовый голос Шиву. – Его всхлипыванья мне противны, как хрюканье свиньи, затесавшейся в стадо белых, тонкорунных коз. Среди их серебристых, нежных криков это хрюканье звучит гнусно! Развлекайся, если ты хочешь, сам, но не отравляй моего покоя! Заставь свою землю петь как следует! Согласно со всеми мирами! Или пусть замолчит! И исчезнет!

И в ужасе от слов Шиву Брама спустился к земле. Теперь вопили мужчины.

– Охота! С тех пор, как мы достигли в ней искусства, – какое же в этом удовольствие! Подстерегать глупых серн, когда умеешь делать для них засады! Что за глупое развлеченье для существа, одаренного умом! У женщин, – у тех есть хоть песни! А у нас?

И глядя на валявшихся в скуке и безделье людей, Брама со вздохом взглянул на все остальное. Кроме человека, как счастливо все остальное. Ничто не знает покоя, скуки. Все скользило в глазах Брамы.

Скользили тени пальм, послушные движенью солнца. Мерно поворачивали лилии вслед за солнцем свои цветы, чтоб солнце все время смотрело в глубину их чаш.

Скользили мерно и плавно на небе звезды, плавно шло солнце, плыла луна. Мир вел хоровод. И Брама воскликнул:

– Пляшите!

Женщины, схватившись за руки, в плавной и мерной пляске понеслись по земле, – и восторгом загорелись глаза мужчин.

– Никогда женщины не были так прекрасны!

Когда же женщины, в сладком изнеможении, смеющиеся, раскрасневшиеся, попадали на зеленую траву, – тогда мужчины сказали:

– Теперь смотрите вы! Мы будем тешить вас пляской!

И под мерную музыку топота пляшущих людей счастливый и успокоенный Брама вернулся к себе на небо и ласково сказал Шиву:

– Ты слышишь?

Черный Шиву молчал.

Брама спал и видел лучший из своих снов – землю, мир радости и наслаждения, – когда его разбудил громовый голос Шиву.

– Вот громы! Вот молнии! Вот тебе мои черные тучи! Одень ими землю! Разбей ее молниями! Потряси и разрушь громами! Жаль? Дай мне! Я брошу в нее первой попавшейся планетой! И превращу ее в пыль! Будь проклята она! От ее воя я не могу заснуть! Ты слышишь? Зачем понадобилось создавать землю? Чтоб исчез покой из вселенной?

Земля рыдала.

Испуганный спустился к ней Брама.

– Зачем нас создали? – вопили люди. – Для муки? Для величайшей из мук? Что может быть мучительнее: увеселять друг друга, когда нам скучно?

– А! Недовольное племя! – воскликнул Брама. – Вам скучно даже самим увеселять себя! Так нате же вам!

По деревьям запрыгали обезьяны, к ногам людей, красиво извиваясь, подошли хорошенькие кошки, забавные крошки-собачонки, – словно зазвенели серебряные колокольчики, – залаяли в кустах, на изумрудной зелени лугов разлеглись пестрые жирафы, красивые быки, заржали статные кони. Люди воскликнули:

– Как все это хорошо!

Медленно, усталый от творчества, Брама возвращался утомленной походкой на небо и не дошел еще до своих розовых облаков, жилища вечного покоя, как вновь гармонию вселенной прорезал недовольный крик людской. – Да эти животные перестали быть занимательными! Разжиревшие быки были просто противны, – не могли подняться с места, кошки и собаки спали, жирафы лежали где-то в тени и от тучности не хотели выходить, заплывшие жиром кони не ржали, лежали и спали.

– Неужели, – кричали люди, – неужели нельзя выдумать ничего, что всегда бы доставляло нам развлечение, что не заплывало бы жиром, не валялось бы от тучности, как свинья, как мы сами?

И встал тогда Шиву, и протянул он Браме черную руку свою:

– Века веков с тобою мы враждуем! Века веков делами, словами и мыслью, молча, спорим мы! Мира не было, а мы существовали и спор вели! Ты, белый, как снег, – я, черный, как презренный ком земли. И только потому, что черен я, – ты сверкаешь белизною. И только потому, что ты бел, как снег, видно, что я черен, как комок грязной земли. Я предлагаю мир. Восстановим гармонию вселенной! Я помогу тебе и создам занятие твоим людям, чтоб не слышать нам среди песни радости противных завываний скуки, зевоты! Как вой шакала, донесшийся на пир, – она противна. Вот моя рука тебе на помощь. Принимаешь?

И Брама протянул ему свою белую руку. Черный Шиву спустился к земле и воскликнул:

– Бесплодные камни пустыни! Вечно голодные гиены! Холодные жабы, выползающие из сырых расселин и не могущие согреться на солнце! Все, что есть забытого при мирозданье, отверженного, проклятого, – пусть все соединится вместе! Смешается в одно! В одно существо! И взглянет в мои не знающие покоя и сна глаза! В мои измученные бессонницей и завистью глаза. Своим взглядом я дам душу!

И Шиву когтями разодрал землю, и из разодранной земли появился парий.

Скелет, обтянутый кожей. С высунувшимися ребрами. С волосами, сколотившимися в ком грязи. С глазами, постоянно в ужасе видящими голодную смерть.

А Шиву держал открытыми разодранные края земли. И оттуда лезли, лезли, лезли парии. И куски земли, скатываясь по краям разодранной земли, глухо рычали, как комья, скатывающиеся в могилу.

И с этим ревом могилы родились на землю парии. И взглянул на них Шиву, и от холода задрожали их костлявые тела.

И Шиву проклял их великим и страшным проклятием своим:

– Нет для вас сна! Не будет покоя! Смотрите, как прекрасен мир. Все это не для вас! Пусть деревья выше вырастают при вашем приближении, когда вы, умирая от голода, захотите сорвать плод. Пусть ветер, навевающий сладкую прохладу на всех, ураганом дует вам в лицо! Для вас пусть вырастут шипы на розах и ранят вас! Пусть лианы сплетаются для вас в непроходимые преграды! Пусть вихрь срывает листья с деревьев, когда вы захотите спрятаться в тень от палящих лучей солнца. Пусть оно, всему дающее жизнь, вас жжет, как огонь! Пусть дождь, живительный дождь, на вас льет ледяными потоками. И тихие зарницы, украшение неба, громами гремят над вашими головами! Пусть гроза вас всегда встречает среди поля! Пусть вспыхивает огонь, когда вы захотели бы искупаться, разливаются реки, когда вы захотели бы согреться. Пусть одни только звезды служат вам! При свете их чтоб рассмотреть горло у соседа! Душите друг друга во тьме, при трепетном мигании звезд. Душите, – это мое проклятие!

И ужаснулся Брама, когда увидел при дрожащем испуганном мерцании звезд выползавших из земли с могильным ревом толпы париев.

– Зачем ты создал этих несчастных? Зачем? – спросил он у Шиву.

Черный Шиву улыбнулся в ответ:

– Я знаю. Молчи. Теперь можно спать спокойно. Твоим людям, твоим благородным парсам есть занятие. Им дана игрушка.

И боги заснули.

В первый раз заснули все боги со дня мироздания. Среди ночи проснулся Брама, прислушался. Каждый мир, звеня в эфире, пел свою песню. И все эти песни сливались в дивную гармонию. Но лучшая изо всех песен неслась с земли. Изумленный, тихонько по облакам спустился с неба Брама и приблизился к земле. От земли неслось благоуханье. И на благоухающей земле не спали люди. При свете костров они горячо говорили, глаза их горели. И скуки больше не было на земле.

– Кто может спать? – говорил один парс. – Кто может спать, когда вот там, в кустах, несчастные парии душат друг друга?

И все повторяли как эхо:

– Кто может спать?

– Бедные парии! – воскликнула одна женщина. – Что я могу сделать для них? Скажите мне, научите только! И я сделаю все! Все!

И слезы блистали на ее глазах, и видно было, что она говорит правду.

– Если б я мог разрезать свое тело на части и утолить голод париев! – восклицал юноша. – Я сделал бы это. Скажите, это поможет? Я готов.

И слезы блистали на глазах его, и видно было, что он говорит правду.

И от их порывов, как дивные струны, чудными звуками дрожали их души.

И каждый этот звук родил отклик в душе Брамы. И как арфа звенела и пела песнь душа Брамы.

– Моя душа полна теперь любовью!

– Моя душа полна состраданья!

– О, великодушие! Может ли что быть лучше тебя!

Так восклицали все.

И глаза их сверкали слезами, и видно было, что они говорят правду.

– У меня десять прекрасных запястьев! Вот одно! Пусть кто-нибудь из париев украсит себя, все-таки это скрасит ужас его наготы!..

– У меня всего два ожерелья. Но вот одно, – кто даст за него десяток кокосовых орехов? Пусть едят парии!

Толпа молодых девушек сидела отдельно с глазами, полными слез:

– Что можем мы сделать для несчастных париев? У нас нет еще мужей, а потому нет ни запястий, ни ожерельев. Что умеем мы, выросшие в счастье, без забот? Петь и плясать!

И одна из них воскликнула:

– Есть люди, которые любят смотреть хорошие пляски и слушать хорошие песни. Идем! Мы будем петь и плясать для них, а они пусть за это дадут бананов, хлебных плодов, кокосовых орехов!

И они радостно пели и плясали, чтоб накормить париев. И кричали:

– Идите смотреть наши пляски! Идите слушать наше пение! Самые лучшие песни! Самые красивые пляски! Самые искусные певцы и певицы! В пользу париев! В пользу париев!

И над скучавшей когда-то землей звенели песни, гремел топот плясок.

И сердца вспыхивали вдохновением.

Этот говорил прекрасные речи, которые вызывали святые слезы на глаза слушателей. Тот слдгал вдохновенную песнь.

Так родилась на свете поэзия, милосердие, так родилась любовь.

И чем сильнее выли парии, тем сильнее раздавались голоса в честь них, тем звонче и восторженнее звенели песни, тем громче раздавался мерный топот пляшущих, чтоб утолить голод париев.

– Остановитесь! Остановитесь! – раздался голос в ночной тишине. – Человек, который идет к нам от париев!

И из тьмы на яркий свет пред толпою вышел самый вдохновенный из певцов.

Он был у париев, видел их, знает о них. Он запел. Он пел:

– Природа нарочно одела кокосовые орехи твердою скорлупой, – чтоб, падая, эти орехи разбивали головы париям[63]63
  Пария (от тамильск, парайян) – искаженное название одной из низших «неприкасаемых» каст в Южной Индии. Согласно индуистской догме, «неприкасаемые» находятся вне традиционного деления индусского общества на четыре сословия – касты. В средние века в Индии «неприкасаемые» – внутриобщинные рабы, крепостные и лица, занимавшиеся «нечистыми» профессиями (обработка кожи, уборка нечистот и др.). В новое и новейшее время большинство «неприкасаемых» – закабаленные батраки, чернорабочие, прачки, кожевники, ассенизаторы. В индуизме общение с «неприкасаемыми» считается оскверняющим для лиц, принадлежащих к более высоким кастам. На юге Индии ограничения в общении с париями еще более суровы, здесь «неприкасаемость» переходит в «неприближаемость». В современной Индии около 20% всех индусов принадлежат к «неприкасаемым». После завоевания Индией независимости (1947) дискриминация «неприкасаемых» была запрещена законом. Однако и поныне некоторые традиционные ограничения остаются.


[Закрыть]
. То, что несет вам пищу, им несет смерть! Природа снабдила даже розы шипами, чтоб колоть им руки. Природа разослала по траве гадов, змей, скорпионов, – чтоб жалили и не давали заснуть в траве парию. В отчаяньи от голода, в безумии от бессонных ночей они душат друг друга.

И вся толпа восклицала:

– Как верно! Как сильно! Как хорошо он поет!

И схватили певшего скорбную песнь вдохновенного певца на руки, и прекраснейшие из девушек надели на голову его венок из лучших цветов.

И все сердца бились милосердием, великодушием, любовью. И с радостью слушал эти струны сердца Брама. Но с радостью смотрел и черный Шиву. А Вишну воскликнул, глядя на все с лазурного неба:

– Стоило создавать мир!

Легенда об изобретении пороха [64]64
  Печатается по изданию – Легенды.
  Средневековое предание приписывает изобретение пороха немецкому монаху-францисканцу Бертольду Шварцу (его настоящее имя – Константин Анклитц; Бертольдом назван в монашестве, прозвище Шварца получил за свои занятия химией). Сведения о личности «черного Бертольда», как и о месте и дате его изобретения, весьма разноречивы. По одним это событие приурочивается к 1259 г., по другим – к 1330 г., а местом разные источники называют Майнц, Нюрнберг, Кельн, Гослар, Фрейбург. В последнем, считающемся родиной Шварца, ему поставлен памятник.


[Закрыть]

Обитель спит.

Свет брезжится только в келье отца Бертольда. Отец Бертольд всегда работает по ночам. Часто утренний свет застает его за колбами и ретортами, погруженным в его обычные, странные, таинственные занятия.

Тогда отец Бертольд осеняет себя знамением и идет весь день молиться, чтобы с вечера снова приняться за свои диковинные инструменты, довольствуясь всего двумя-тремя часами отдыха для грешной плоти. День – молитве, ночь – труду. Отец Бертольд убил свою плоть.

С виду – это иссохший аскет, обтянутый сухой кожей. Мертвец, которому чуждо все житейское. Только глаза живут, горят, светятся каким-то фанатическим огнем, который сжигает мозг отца Бертольда.

– Он – или великий грешник, или великий праведник! – решили в монастыре, и даже отец настоятель не допытывается, какими таинственными работами занят по ночам монах Бертольд.

Он только спросил:

– Клонятся ли твои труды, сын мой, к прославлению нашей великой церкви?

– О, да! – отвечал монах, и в глазах его еще ярче вспыхнул фанатический огонь. – Если бог поможет мне окончить мои труды, – счастье и мир воцарятся среди людей, они предадутся единому богу и враг святой церкви будет сокрушен навеки!

– Да благословит господь труды твои и да укрепит тебя в вере твоей! – сказал ему отец настоятель.

– Аминь! – ответил монах, и голос его прозвучал такой искренней, горячей, твердой верой, что для настоятеля не осталось никакого сомнения: отец Бертольд, действительно, занят делом, угодным богу и полезным святой церкви.

С тех пор отец Бертольд беспрепятственно работает по ночам.

Но сегодня он не занят своими колбами и ретортами. С горящими глазами он стоит около высокого, стрельчатого окна, приложив свой пылающий лоб к железной решетке, – одной из решеток, которыми обитель ограждается от грешного мира.

Отец Бертольд смотрит на темное небо, усеянное звездами, на долину, потонувшую во мраке, на заснувший город, который виден с монастырской горы.

И в душе отца Бертольда живет та же смутная тревога, которая вот уже несколько дней не дает ему ни молиться, ни работать.

Это дьявол искушает его и вселяет в сердце смутную тревогу, сеет сомненье, чтобы помешать отцу Бертольду в его великом и святом деле. С этой смутной тревогой в душе отец Бертольд не может приняться за свое великое дело, – изобретение искусственного золота.

Да, это «сотрет голову змия», лишит дьявола его оружия, которым он завоевывает мир и борется со святой церковью.

Эти крупинки, блеском которых дьявол ослепляет разум людей, будут тогда делаться в мастерских простыми мастерами.

И золото будет цениться не выше, чем глина. Оно перестанет быть редкостью. Человечество будет иметь его когда угодно и сколько угодно, в изобилии, в избытке. Оно перестанет владеть миром.

Богачи сразу перестнут быть богатыми, равенство воцарится между людьми. Не для чего будет изнурять себя тяжкой работой, нечего будет добиваться, не из-за чего бороться, ненавидеть, нечему завидовать, – все люди превратятся в братьев и будут служить единому богу, и больше никому.

Потому что люди существуют для добра, и только дьявол опутал их своими золотыми сетями.

Но почему же сомненье в этом вкрадывается в душу отца Бертольда?

Сомненье, которое мешает отцу Бертольду продолжать его великое дело избавления мира от власти дьявола? Его великое дело подвигается вперед.

В горниле блестят уже маленькие золотые пылинки. Это еще не золото. Но это первообраз, зародыш золота. У них уже много общего с проклятым металлом. Еще усилие, – и пылинки превратятся в настоящее золото.

Золото, которое каждый может приготовить для себя в том количестве, в каком пожелает! Власти дьявола наступит конец.

И в эти-то минуты, когда отцу Бертольду особенно нужна вся его вера, – сомненье закрадывается в душу. Волк пожирает ягненка, паук пожирает муху, – человек пожирает человека.

И старая формула «homo homini lupus», – как свинцом давит мозг. «Человек человеку волк».

На лицах богомольцев, приходящих в обитель, лицах, изборожденных морщинами, свидетелями борьбы, – он читает эту злобу и ненависть, и взаимное ожесточение, которые царят там, в мире.

Разве Каин убил Авеля[65]65
  …Каин убил Авеля… – Согласно ветхозаветному преданию, старший сын первой человеческой пары – Адама и Евы – Каин убил своего брата Авеля из чувства зависти к тому, что бог обратил внимание только на Авеля и принесенную им жертву.


[Закрыть]
не тогда, когда люди еще не знали проклятого и презренного металла?

И даже в книгах Священного писания отец Бертольд читает о людской злобе, ненависти, ожесточении.

– Миром правят злоба и ненависть, и наша святая церковь лишь старается привить людям добро и любовь, – приучить коршуна питаться зерном пшеницы и волка – травой.

И даже, – страшно подумать, – от костров святейшей инквизиции на Бертольда дышит тем же огнем злобы и ненависти, – и дым костров кажется ему дымом ненависти, которая расстилается по земле. Какие мысли! О, боже!

Но напрасно отец Бертольд падает на колени перед святым распятием и целыми часами глядит на лик распятого, ища утешения, поддержки в горе.

Там, внизу, у подножия креста, ему чудятся лица, в глазах которых светятся злоба, ненависть, ожесточение.

Непримиримые, вековые, несокрушимые, владеющие сердцами людей с самого сотворения мира.

Теплая, тихая ночь спустилась на землю, неся с собою мир, покой, благодатный сон.

И отцу Бертольду кажется, что то не благодатная ночь, посланница небес, спустилась на землю, – а чудовище какое-то ползет по ней, прикрывая своим темным, богато золотом расшитым плащом все, что боится яркого дневного света. Сколько преступлений творится под покровом ночи! Все засыпает, кроме человеческой злобы, которая не знает ни дня, ни ночи, ни сна, ни отдыха, ни покоя.

В этом городе теперь сговариваются на преступления, подстерегают из-за угла, убивают.

И отцу Бертольду кажется, что он слышит на своем лице дыхание этой вековой злобы, наполняющей воздух всего мира. И в сердце рождается сомнение: – Точно ли люди созданы для добра и любви? О, он знает, что это значит!

Это дьявол искушает его, как искушал некогда св. Дионисия. Об этом он читал в анналах.[66]66
  Анналы – характерная для древности и средних веков форма исторического произведения, содержавшего записи наиболее значительных событий текущей жизни и сведения об отдельных личностях, в том числе религиозных подвижниках; средневековые анналы велись обычно в монастырях.


[Закрыть]

Св. Дионисий был великий подвижник, и дьяволу очень хотелось столкнуть его со стези добродетели, смирения и подвижничества.

Взор св. Дионисия всегда был устремлен в землю, – начало и конец человечества.

Даже идя в церковь, он смотрел, не задавит ли хотя и нечаянно, или не причинит ли вреда какой-нибудь маленькой твари.

А если замечал ползущую букашку, то осторожно брал ее ц клал на траву в безопасное от прохожих место, чтобы и другой кто нечаянно не сделал зла маленькому созданию божьему.

И было каждое его доброе дело – великим посрамлением дьяволу, потому что нет дьяволу худшего посрамления, чем доброе дэло, сделанное человеком.

И терпел дьявол из-за св. Дионисия великий срам и стыд. И стал он искушать святого.

Дьявол являлся к св. Дионисию в виде восточных послов, которые приносили ему лучшие сокровища мира и звали его якобы на царство, где он мог бы доставить счастье тысячам людей и всесветную славу себе.

Но св. Дионисий не прельстился ни богатством, ни славой, ни властью, – и не отступил от служения единому господу. Когда св. Дионисий постился, не вкушая ничего, и изнемогал уже от поста, дьявол расставлял перед ним богато убранные столы, которые ломились под тяжестью яств и благоухающих напитков; среди цветов были разложены редкие, спелые сочные плоды.

Но св. Дионисий, взирая на все это, только еще усерднее продолжал свой пост, посрамляя дьявола.

Когда св. Дионисий в поле изнемогал на работе от зноя, перед ним вырастали тенистые леса, в которых журчали кристальные ручьи и пели дивные птицы.

Деревья тихо качали ветвями и манили в прохладу на отдых в час, предназначенный для молитвы. Но св. Дионисий опускался на колени и, палимый знойными лучами солнца, молился еще больше обыкновенного.

Тогда, много раз посрамленный, дьявол решил искусить святого страхом и явился ему во всем мерзком величии своем.

Но св. Дионисий, правый пред господом, не ощутил страха в чистом сердце своем: он бестрепетно взирал на дьявола и оставил в анналах даже описание мерзкого его облика.

«И были глаза его, как уголь, – писал св. Дионисий, – дыханье его, как сера, и жег взгляд его, как селитра».

– Сера, селитра и уголь… сера, селитра и уголь… Вот формула искусителя.

Отец Вертольд бестрепетной стопою направился к горнилу. Он вызовет дьявола и смело взглянет ему в лицо, посрамив, как св. Дионисий.

Он погасил лампаду, теплившуюся перед распятием, смешал в ступе серу, селитру и уголь, высоко поднял и опустил пестик.

– Incubus! Incubus! Incubus![67]67
  Incubus! – средневековое заклинание, вызывающее хранителя сокровищ.


[Закрыть]
(Явись! Явись! Явись! (лат.).)

Страшный грохот потряс обитель до основания. Из ступы взвился столб пламени, и среди огня появился некто, с сатанинской улыбкой, с золотым мечом в руках.

– Спасибо тебе, приятель, за услугу! – сказал он голосом, от которого у отца Бертольда заледенело и остановилось сердце.

– Ты славно помог мне выбраться из этой смеси. Ты славную оказал мне услугу. Отныне людям не нужно уж будет убивать друг друга поодиночке и лицом к лицу. Они получили возможность убивать издалека и разрушать целые города. Ты сделал угодное мне: ты дал меч в руки безумному, дал отличное орудие человеческой ненависти.

Сказал и исчез, наполнив воздух дымом и смрадом. Когда перепуганные монахи, с отцом настоятелем во главе, вбежали в келью, – отец Бертольд лежал, как мертвый.

– Он видел дьявола! – сразу сказал опытный в таких делах настоятель. – И дьявол навек опалил его лицо своим адским огнем. Смотрите на эти черные точки, которые въелись навсегда в лицо и руки. Так часто стремленье к познанию влечет нас к греху. И из добрых стремлений родится худой конец. Познанье рождает сомненье, сомненье – грех. Бойтесь познанья, дети мои.

Монахи слушали его, испуганные, смятенные сердцем. Отца Бертольда окропили святой водой.

Мало-помалу он открыл глаза, в которых отразился ужас.

– Что ты шепчешь устами, сын мой? – спросил настоятель. – Какую молитву?

– Сера, селитра и уголь! – как безумный повторял отец Бертольд. – Его формула: сера, селитра и уголь…

– Сера, селитра и уголь! – с испугом шептали вслед за ним отцы монахи.

– Запрещаю вам, именем церкви, повторять когда-нибудь кому-нибудь эту формулу искусителя, дабы не ввести в соблазн мир! – торжественно сказал настоятель, и монахи подтвердили:

– Аминь!

Но формула была уже сказана. Ее пугливо повторяли между собой монахи, рассказывая о диковинном приключении с отцом Бертольдом, от них подслушали горожане, – и страшная формула искусителя облетела весь мир:

– Сера, селитра и уголь!

Никто из мирян не видел в монастыре черного лица отца Бертольда.

Он заживо похоронил себя в подземельи и даже попросил спеть над ним заупокойную мессу.[68]68
  Месса – принятое католической церковью название литургии, богослужения, во время которого совершаются обряды, связанные с так называемым таинством причащения.


[Закрыть]

Дни и ночи замаливал он пред господом свой тяжкий, свой незамолимый грех. Мир был ему чужд, как и он миру.

И лишь изредка монах, приносивший отцу Бертольду немного хлеба и кружку воды на неделю для поддержания грешной плоти, – говорил ему о страшных бедствиях, о полях, залитых кровью, о целых разрушенных городах, – о тех злодействах, которые люди делают при помощи серы, селитры и угля.

И отец Бертольд в смертельном ужасе падал тогда ниц на пол:

– Замолить ли мне мой страшный, мой незамолимый грех?

А перед его очами среди могильной тьмы восставал некто, с сатанинской улыбкой и с золотым мечом, – и говорил:

– Ты славную услугу оказал мне, приятель!

И сердце Бертольда леденело и останавливалось.


Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26 27 28 29 30 | Следующая
  • 0 Оценок: 0

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.


Популярные книги за неделю


Рекомендации