Текст книги "ПЗХФЧЩ! (сборник)"
![](/books_files/covers/thumbs_240/pzhfchsch-sbornik-62041.jpg)
Автор книги: Всеволод Бенигсен
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Это да, – согласился Петр. – Этого никто не ждал.
Варя с досадой махнула рукой. Кондрашинцы стали разбредаться по домам. Мовсару очень хотелось немедленно сделать ноги, но в доме Петра оставалась сумка с деньгами – денег было как-то жаль. К его удивлению, Петр не только не стал препятствовать его уходу, а даже вызвался проводить. Но Мовсар почему-то отказался.
– Ты лучше просто скажи, куда идти, а я дорогу найду.
– Да куда ни пойдешь, куда-то да выйдешь, – философски заметил Петр. – Земля – она круглая.
– Понятно, – покорно кивнул Мовсар.
– Ну, удачи, – пожал ему руку Петр. – Если что, не пропадай. Пиши, заходи.
Мовсар не стал ничего обещать.
Когда он вышел на улицу, уже смеркалось. Кондрашино стояло погруженное в полную темноту. Мовсар оглянулся на дом Петра и зашагал наугад куда-то в сторону заходящего солнца. Сначала просто шел обычным шагом, потом прибавил скорости. И наконец, когда деревня осталась далеко позади, побежал. Все быстрей и быстрей. Просто бежал, не чуя под собой ног. Как будто летел. Почему он бежит, он и сам не знал. Наверное, чтобы согреться. В голове надоедливой пластинкой крутилась песня, которую так самозабвенно пел водитель Леха, когда вез Мовсара в Кондрашино. Незаметно для себя Мовсар стал напевать запомнившиеся строчки песни, подлаживая их под ритм собственного бега, словно это была строевая песня:
– Они мне светят светом… больших далеких звезд… и вертятся планеты… твоих соленых слез… они мне светят светом больших далеких звезд, и вертятся планеты твоих соленых слез… и вертятся планеты твоих соленых слез…
К утру Мовсар наконец вышел к какой-то железнодорожной станции. Оттуда добрался до Павелецкого вокзала. Просидел весь день на вокзале, никуда не выходя и тревожно озираясь по сторонам – боялся, что его найдет Махмуд или, еще того хуже, Зелимхан. А вечером сел в поезд Москва – Грозный. И всю дорогу думал о том, что террориста из него не получилось. Правда, никакой горечи он от этого не испытывал. Разве что было жаль денег, которые теперь придется отдавать обратно. А еще думал о кондрашинцах. Но ничего конкретного. Просто вспоминал Макарыча, Петра и братьев Прудниковых. Последние, наверное, сейчас вытаскивают мотоцикл из речки. Или уже вытащили и теперь пытаются привести его в рабочее состояние. Или вытащили, починили и теперь пьют на радостях. А может, и того больше: вытащили, починили, выпили и уже снова утопили. Такой вариант тоже не исключался.
А свет в Кондрашине так и не починили. Сначала без электричества было туго, но постепенно народ как-то смирился с темнотой, как с неизбежным стихийным бедствием. По крайней мере, ни на следующий день, ни через день никто не стал никуда звонить, вызывать электриков. То ли было лень, то ли просто побоялись, что электрики обнаружат разорванное тело Витька. Так и стали жить без света.
Глебов-младший
В пятницу вечером Глебову-старшему стало плохо: заныло в груди, потом в плече, потом в спине. Вызвали скорую. Молодой врач, хмурый и сонный, обследовал больного, задумчиво поскреб щеку и несколько раз зевнул. Последний зевок вышел таким необъятным, что у бедняги свело челюсть, и он долго теребил подбородок, разевая рот и выпучив глаза, словно силился что-то разглядеть в полумраке комнаты. Все это время родственники, включая шестилетнего внука Глебова Ваньку, смотрели санитару в рот и ждали вердикт.
– Кажись, инфаркт, – выдавил наконец санитар и снова непроизвольно зевнул, но на сей раз как-то испуганно, можно даже сказать, аккуратно.
Глебова-старшего забрали в больницу, а наутро он умер.
Нельзя сказать, что его смерть стала такой уж неожиданностью или, как выразился кто-то из товарищей Глебова на похоронах, «громом среди ясного неба». Учитывая солидный возраст покойного (а восемьдесят четыре года – не шутка), к ее приходу мысленно приготовились все родные и близкие Глебова, включая его самого. Но смерть всегда неожиданна, сколько к ней не готовься. К тому же Глебов, будучи от природы человеком терпеливым и тихим, редко жаловался на здоровье. При жизни такое поведение принималось как должное. После смерти, как это обычно бывает, оно обрело героические черты и даже превратилось в какой-то горький упрек, который родственники мысленно адресовали покойному, – мол, жаловался бы чаще, мы бы уж проследили, чтоб дело до инфаркта не дошло. Хотя в душе все прекрасно понимали, что бесконечные стариковские жалобы вызывают не столько желание проследить за здоровьем больного, сколько раздражение и классическое «когда же черт возьмет тебя». Так что даже этот упрек был явно с оттенком благодарности.
Сын Глебова Егор так и не успел проститься с отцом. Вины тут его, в общем, не было с пятницы на субботу его бригаду, как назло, поставили в ночную смену. И хотя по окончании смены он сразу помчался с заводской автобазы в больницу, но опоздал.
Поминки были скромными и малолюдными: Егор с женой, дочкой и сыном, сосед по лестничной клетке, с которым Глебов-старший часто играл в шахматы, да два фронтовых товарища покойного. С ними покойный когда-то работал в одной бригаде. А после выхода на пенсию все трое частенько встречались, чтобы вспомнить былое, посетовать по поводу развала Советского Союза и поспорить о политике и ценах. Один из них, подняв рюмку с водкой, сказал, что Глебов-старший был автослесарем от бога и что приятно видеть, что и Егор пошел по стопам отца, как в свое время тот пошел по стопам своего отца, Егорова деда, который тоже был слесарем. Второй приятель посетовал, что Глебов-старший не дотянул до своего восьмидесятипятилетия всего каких-то два месяца. Все присутствующие как один принялись охать и качать головами. Егор тоже качнул головой, хотя не очень понял, что бы изменилось, если бы отец умер после восьмидесятипятилетия. Смерть после юбилейной даты не многим приятнее, чем до нее. Более того, в таких случаях она выглядит еще менее уместной – вот, мол, только-только юбилей справил и на тебе. Но Глебов-младший знал, что на похоронах принято говорить о преждевременности смерти, даже если речь идет о стодвадцатилетнем старике, переболевшим всеми болезнями мира.
Егор был поздним ребенком. Мать его умерла через два года после его рождения, а разница у них с отцом была аж в сорок пять лет. Если это как-то и сказалось на их отношениях, то скорее позитивно – отец никогда не давил на Егора, воспринимая его чуть ли не как внука, то есть нечто опосредованно родное, которое можно любить, но нельзя наказывать. Правда, тот факт, что Егор пошел по его стопам, не вызвал у него ни умиления, ни восторга. Отчасти потому что на заводе работало почти все мужское население их городка, так что «семейной преемственностью» здесь мог похвастаться каждый третий, если не каждый второй. Отчасти потому что так же равнодушно к его желанию остаться на автобазе при заводе отнесся и его отец, Егоров дед. Правда, он еще и добавил: «Ну и дурак». Видимо втайне надеясь, что сын уедет учиться и выбьется в люди.
В отличие от Глебова-старшего Глебов-младший все-таки предпринял попытку поступить в институт. Но быстро завалился на вступительных, вернулся домой, отработал пару лет в заводской автомастерской в бригаде отца и ушел служить в армию. Вернувшись, женился на соседской дочке Наташке, которую не то чтобы любил, но которая почему-то ждала его возвращения, хотя до армии между ними ничего не было. Ждала она верно, не изменяла, со случайными парнями не путалась, о чем регулярно и сообщала Егору в своих письмах в воинскую часть 45а Воронежской области. Письма эти, хоть и смущали Егора, но грели сердце, потому что в его роте больше никто подобных писем не получал. Сослуживцы завидовали Егору и часто, хлопнув по плечу, требовали пригласить на свадьбу, прибавляя, что когда невеста ждет, то и служба не в тягость. Егор сначала отнекивался, уверяя, что это вовсе не невеста, а просто знакомая, но поскольку объяснить, почему она ему пишет такие письма, не мог, то вскоре махнул рукой и сам поверил в свое неожиданное сватовство – раз пишет, значит, и вправду невеста. Особенно завидовал Глебову ефрейтор Горюнов, который от своей невесты получал письма совсем иного содержания: в них та подробно рассказывала, с кем и когда она изменяла Горюнову, после чего каялась и клялась, что это больше не повторится, и вообще она его любит. Горюнов отчаянно рвался в отпуск (который ему, в общем-то, полагался за отличную службу), но его не пускали, ибо стоило ему выпить, как он начинал кричать, что по приезде домой «убьет» свою невесту и всех «ейных кобелей». Эти «чистосердечные признания» сильно тревожили командира роты, который придумывал все новые и новые поводы не давать Горюнову отпуск. Когда же ему надоело напрягать фантазию, он сказал Горюнову без обиняков: «Вот дембельнешься, тогда режь, кого хочешь, хоть маму, хоть папу, хоть тетю с дядей. А пока я отвечаю за тебя, отпуска тебе не видать, как своих ушей». История эта закончилась печально, потому что, не дождавшись милости от начальства и получив очередное письмо с подробным описанием измены, Горюнов незадолго до дембеля ушел в самоволку, прихватив с собой автомат и пяток рожков с патронами (видимо, по числу спавших с его невестой). В родной деревне, однако, его уже ждали местные милиционеры. Горюнов был схвачен и отправлен обратно в часть, а оттуда под трибунал. Как выяснилось позже, письма писала не невеста Горюнова, а ее младшая сестра, тайно влюбленная в Горюнова. Впрочем, дела это не меняло, ибо все описанные в письмах измены действительно имели место. Можно даже сказать, что младшая сестра слегка приукрасила действительность, так как невеста вовсе не собиралась каяться и клясться в вечной любви. Более того, она и знать не знала, кто такой Горюнов и почему она вообще должна ему быть верной, если переспала с ним один раз во время прощальной пьянки перед отправкой того в армию. То, что он себе там возомнил, ее не интересовало.
На таком печальном фоне Глебов-младший с письмами от Наташки сильно выигрывал. И потому, вернувшись домой, твердо решил на ней жениться. Девушка, столь верно ждущая молодого солдата, который мало того, что не является ее женихом, а и вообще ее парнем, по мнению Глебова, заслуживала быть взятой в жены. Первой красавицей она не была, но ведь и Глебова с Аленом Делоном не путали.
Свадьбу сыграли скромную, но приличную. То есть без поножовщины. Если не считать небольшой ссоры, в результате которой армейский кореш Глебова потерял ухо. Его ему отрезал кухонным ножом впавший в белую горячку и умерший на следующий день после свадьбы сторож Гога. Гога был человеком неплохим. Правда, вспыльчивым. Даже чересчур. Так что в общем и целом его смерть никого не огорчила. В отличие от отрезанного уха, которое долго искали, но так и не нашли. Было подозрение, что оно случайно упало на тарелку к электрику Калугину, который его, видимо, и съел, поскольку всегда отличался прожорливой неразборчивостью в еде, особенно в нетрезвом виде. Но сам Калугин клялся, что ухо не ел, и даже демонстративно совал два пальца в рот, как бы приглашая окружающих самим изучить содержимое его желудка. Но его от этого безобразия удержали, сказав, что если надо будет, ему скорее живот вспорют, чем в блевотине его рыться будут.
Несмотря на потерянное ухо, армейский дружок зла ни на кого не держал и, уезжая, долго мял в своих объятиях Глебова и прижимался к груди последнего своей перебинтованной головой а-ля Ван Гог. Благодарил за приглашение и говорил, что свадьба удалась, что он давно так не веселился и что, слава богу, будет что вспомнить.
– Главное, чтоб было чем вспоминать, – пошутил Глебов, как бы намекая на то, что как бы на следующей свадьбе приятелю не отрезали целиком голову.
А после свадьбы начались будни, и все закрутилось, как и должно было закрутиться: будильник на семь утра, ежедневная работа на автобазе, дочка Анютка, покупка машины, получение квартиры, отпуск в Крыму, сын Ванька и так далее. День за днем, неделя за неделей, год за годом. Анюта училась в школе, Ванька учился ходить, Наташа полнела, Глебов-младший взрослел, Глебов-старший старел. Хотя казалось, что ничего не меняется. Что время застыло, свалявшись в какой-то неподвижный колтун из прошлого, настоящего и будущего. Еще вчера за прогулянный урок тебя ругала мама, а сегодня за то же ты ругаешь дочку. Еще вчера жизнь казалась конченной и бессмысленной, потому что девочка из параллельного класса отказалась с тобой пойти в кино, а сегодня ты отмахиваешься от вопросов о смысле бытия, как от надоедливой мухи. Еще вчера казалось, что жить ты будешь вечно, а сегодня ты знаешь, что так оно и будет, только время увековечит тебя не в юном возрасте, а вот в этом, нынешнем.
Время – хитрая штука. Оно оберегает наш мозг от своей скоротечности. Оно прячется от наших глаз, растворяясь в тысячах бытовых мелочей. А пойманное за хвост, выскальзывает из наших нерасторопных рук со смехом: ну что ты! какие перемены? Разве ты чем-то отличаешься от себя самого два часа назад? Или даже день назад? Или даже месяц? А?
Мы смущенно глядим на себя в зеркало изо дня в день и не видим никаких перемен. Хотя ведь точно знаем, что они есть! Не может не быть! Но, чертыхнувшись, живем дальше. И только когда попадется на глаза старая фотография или встретится бывший одноклассник, останавливаемся в недоумении: неужели и я старею? А потом что? Умру?! То есть как это? Был, был и нету? Да. Был, был и нету. И только блеснет на прощание своим русалочьим хвостом время и исчезнет навсегда. Правда, на самом деле оно никуда не исчезнет, потому что исчезнем мы. Оно-то как раз останется.
Глебов не разглядывал старые фотоснимки, да и вообще был равнодушен к фотографии. Все фотоальбомное богатство хранилось в старом школьном ранце под кроватью. Ни он, ни жена туда не заглядывали. А бывшие одноклассники не изумляли Глебова своими внешними переменами, так как большинство из них он видел каждый день на заводе и, стало быть, не мог зафиксировать мало-мальски серьезное изменение.
И так уж вышло, что смерть отца стала тем самым событием, которое разбудило в нем какую-то доселе дремавшую область души. Ни дедушек, ни бабушек он в живых не застал, а стало быть, отец был единственной или, точнее сказать, последней преградой между ним и вечностью. Теперь эта преграда исчезла, и вечность, хищно облизнувшись, посмотрела ему в глаза. Это не значит, что после похорон Глебов-младший вдруг взял и как-то задумался о прожитых годах или каком-то там смысле бытия. Он по-прежнему вставал в семь утра и шел на завод. Вечером смотрел телевизор. Иногда играл во дворе в шахматы с приятелями. Планировал отпуск (правда, теперь уже без Анюты, которая выросла настолько, что предпочитала проводить лето в компании подруг и друзей). Но все же какой-то сдвиг внутри него произошел. Иначе как объяснить ту странную череду событий, приключившихся с ним после смерти отца и послуживших причиной для нашего рассказа?
Спустя пару недель после похорон отца Глебов-младший, как обычно после трудового дня, сидел и смотрел телевизор. Спать не хотелось, хотя в доме уже все давно улеглись, включая непоседливого Ваньку. По телевизору шел какой-то голливудский приключенческий фильм, где герои искали то ли древние сокровища, то ли книгу мудрости, в общем, что-то крайне важное, ради чего можно было не задумываясь рисковать жизнью. Глебов отчаянно пытался уследить за сюжетной логикой, но давалось ему это не без труда, так как в подобных детективно-просветительских фильмах логика героев кажется безупречной только на первый взгляд, а на самом деле совершенно непонятно, по каким законам она развивается. То есть зритель не в состоянии не то что восхититься умственными способностями героев, но и просто понять, на чем основан дедуктивный метод ученых – историков с горящими глазами. При этом каждый из героев фильма сыпал научными фактами, историческими датами и громкими именами, как будто только и делал всю жизнь, что читал словари и исторические справочники. Неудивительно, что как Глебов ни старался, а постичь волюнтаристскую логику героев не мог. Во время рекламы он вставал и начинал ходить по комнате в глубоком душевном волнении. Потом снова садился и прилипал к экрану, страстно желая принять участие в разгадывании исторических ребусов. Один раз в комнату зашла жена. Она как-то нарочито широко зевнула и спросила, долго ли Глебов собирается смотреть эту чушь и не хочет ли он пойти спать, тем более что ему завтра рано вставать.
Глебов, и без того раздраженный логической вакханалией, творящейся в телевизоре, нервно отреагировал на зевок жены, сказав, что он уже не маленький и в состоянии самостоятельно распоряжаться своим досугом. Жена пожала плечами и, зевнув еще раз напоследок, ушла. А Глебов остался сидеть, как приклеенный. Свое бессилие он осознал только тогда, когда с экрана зазвучал финальный диалог героев, пытавшихся в оставшуюся до взрыва минуту найти шифр для открытия секретной двери.
– Что мы имеем, Сюзан?
– Кроме указания на древнее племя инков, ничего.
– Инки… инки… Какое число у инков было самым любимым?
– Пять. Я часто встречала именно эту цифру в их древних письменах.
– Правильно. Цифра пять в римском написании – это что? Это V. То есть…
– То есть… виктори? Победа?
– Верно. Что может означать «победа»?
– Победа в войне. Например, Второй мировой.
– Тогда сорок пятый год!
– Хорошо. А началась она в тридцать девятом.
– А что если взять не год начала, а год прихода к власти Гитлера, развязавшего войну?
– Тогда тридцать третий год.
– Попробуем сложить тридцать три и сорок пять. Получается семьдесят восемь. Что это нам дает?
– Ничего… но старое пророчество на входе в лабиринт гласит, что вычитание бывает эффективнее сложения, ибо «вычитая, вы исходите из малого и добиваетесь большего».
– Сорок пять минус тридцать три будет двенадцать!
– Двенадцать – это число апостолов. Из них вычитаем тех, кто написал Евангелия.
– Остается восемь. То есть…
– То есть… Eight. А на других языках?
– Otto, хати, восемь, acht..
– Стоп! Acht! Но все священные обряды племен инков проводились ночью.
– Неужели имеется в виду Nacht?
– Да, если прибавить к «ахт» священный для инков знак N, получится именно Nacht…
– То есть… ночь. А ночь – это…
– Это имя одного из вождей племени времен завоевания конкистадоров.
– Это его второе имя, а первое – Дезума.
– Значит, Дезума!
Стоит ли говорить, что, набрав имя вождя, герои получили доступ к тому, что искали, и обрели вечное счастье. Или спасли мир. Или еще что-то в этом роде.
На экране с утроенной скоростью побежали финальные титры, а Глебов все сидел, пялясь в пространство перед собой. Затем как будто очнулся и выключил ящик. Выключил с досадой, ибо чувствовал себя обманутым. Казалось, что четкая логика героев способна вскрыть любой ключ к любой загадке, но только один Глебов не понимал этой логики. «Наверное, образования не хватает, – с досадой подумал он. – Надо было высшее получать».
Лежа в постели и прислушиваясь к равномерному посапыванию жены под боком, Глебов впервые с раздражением подумал о ее непрошибаемом спокойствии. Нет чтобы тоже увлечься фильмом – в конце концов, жена она или кто? Но это раздражение быстро прошло, уступив место какому-то возбуждению. Он почему-то вспомнил отца, вспомнил автобазу, вспомнил армию. И если перед литературными героями в минуту смертельной опасности часто проносится их жизнь, то перед Глебовым пронеслось что-то вроде избранного. Но пронеслось не хаотично, а как-то упорядоченно, словно имело некую скрытую систему. После этого заснуть Глебов уже не смог – просто лежал и думал.
В шесть утра он неожиданно растолкал жену.
– Чё?! – дернулась она всем телом и испуганно заморгала сонными глазами.
– Слушай, Наташка, – прошептал Глебов. – Когда я родился?
– Ты что, Егор, спятил? – едва не поперхнулась от удивления жена.
– Нет, не спятил. Это я так спросил, чтобы тебя навести на мысль.
– Какую еще мысль?! – всполошилась жена. – С Ванькой что-то случилось?!
– Да нет, – отмахнулся, поморщившись, Глебов. – Ты послушай! Я родился 10 января. А мой отец?
– А то ты сам не знаешь.
– Нет, ты мне скажи.
Жена, наконец, поняла, что с детьми все в порядке, откинула голову на подушку и зевнула.
– Это обязательно в шесть утра обсуждать?
– Обязательно, – отрезал Глебов. – А мой отец 15 марта. Понимаешь? Тридцать пять дней разница.
– Невероятно, – вяло отозвалась жена. – И чё мне теперь, пойти повеситься?
– Да при чем тут «повеситься»?! – едва не закричал от возмущения Глебов.
– Не ори. Ваньку разбудишь.
Глебов чертыхнулся и зашипел.
– Мой дед родился двадцатого мая, понимаешь? Разница с отцом сколько? Правильно! Тридцать пять дней. Но и между мной и Ванькой разница в тридцать пять дней, врубаешься? Везде тридцать пять дней!
– И чё?
– Хватит «чёкать». Ты лучше отсчитай тридцать пять дней с начала года.
– Не буду, – буркнула жена.
– Выходит 4 февраля! – торжествующе закончил Глебов. – День рождения Анюты.
– Бред какой-то, – хмыкнула жена.
– Нет, не бред.
– Хорошо. Не бред. Мне можно дальше спать?
– Нет, – сурово отрезал Глебов. – Слушай дальше. Фамилия наша пошла от Глеба-кузнеца, предка нашего. Если буквы имени Глеб по порядковым номерам разложить, выходит 4, 23, 6, 2. Сложи вместе.
– Миллион, – ответила Наталья, которой все это начало порядком надоедать.
– Сама ты миллион, дура. Снова тридцать пять выходит. Чуешь?
– А окончание куда дел? – неожиданно съехидничала жена.
– Ага! – торжествующе выкрикнул Глебов, радуясь, что наконец уест жену. – Тут-то самое интересное и начинается. «Ов» – это 26 и 3. Прибавь к тридцати пяти – выйдет 64. А мой дед в шестьдесят четыре года умер. А моего батю он родил в двадцать. Ну-ка, прибавь к шестидесяти четырем двадцать.
– Восемьдесят четыре, – быстро решила задачу жена.
– А во сколько лет отец умер?
– В восемьдесят четыре, – устало ответила та.
Глебов победоносно посмотрел на жену, но та только приподнялась на локте.
– Слушай, ты мне сейчас это все серьезно рассказываешь или правда спятил?
– Тьфу ты, – сплюнул Глебов и шлепнулся головой в подушку, откуда прошипел с досадой: – Ничего ты не поняла.
– Нет, – честно сказала жена и, зевнув, повернулась на бок.
Утром Глебов, как обычно, ушел на работу, и Наталья полностью забыла о ночном происшествии, как о временном помрачении ума. Но вечером, незадолго до возвращения мужа, ей позвонил Олег Ушаков, коллега-механик, который частенько заходил в гости к Глебовым.
– Что-то случилось? – мгновенно встревожилась Наталья, поскольку Олег никогда не звонил по телефону, да и зачем? Он и так каждый день видел Глебова на работе.
– Боюсь, что да, – мрачно ответил тот.
– Егор?! Он живой?!
– Да живее всех живых, не переживай. Только странный. Я это к чему… Пришел он сегодня и весь день нам в мастерской мозги какими-то цифрами, выкладками компостировал.
– А что говорил-то?
– Да хрен поймешь. То там что-то совпало, то тут. Имена наши стал задом наперед произносить, подсчитывать количество букв. А про себя столько рассказал, что мама не горюй. И тут все неслучайно, и там как будто нарочно, и вот здесь еще все заранее известно. Я это к чему… Мы, конечно, раз его послушали, два, потом пора и честь знать – работу надо делать. А он карбюратор собирает, а сам все время бормочет что-то и то и дело по лбу себя шлепает! Я это к чему… Он у тебя не пил вчера?
– Да нет, – смутилась жена. – Телевизор посмотрел и все.
– Может, после смерти отца крыша поехала?
– Не знаю, – растерялась Наталья.
– Я это к чему… Может, к врачу его сводить. А то, не ровен час, порубает вас топором, потом обидно будет.
– Обидно – не то слово, – мрачно хмыкнула Наталья.
– Я это к чему… Если что, ты мне звони, не стесняйся.
– Ладно, – сказала Наталья и повесила трубку.
Вечером вернулся Глебов. В руках он держал две увесистые сумки.
– Это что? – испуганно спросила жена, вспомнив слова Олега про топор.
– Книги, книги, – отмахнулся Егор.
– Откуда?
– Да вот, записался в библиотеку. Набрал всяких книг по истории и математике.
– Зачем столько-то? – удивилась Наталья. – В институт, что ли, поступать надумал?
– Сама ты «в институт», – огрызнулся Глебов. – Тут, видишь, как все завернулось…
– Как?
– А вот так! Неспроста. Вот как. Я-то думал, что я тебя сам в жены взял, а на самом-то деле и выбора у меня другого не было.
– Здрасте, посрамши! – возмутилась Наталья. – Во-первых, это я тебя выбрала.
– Да это неважно. У тебя тоже выбора не было.
– Чего это? – хмыкнула жена. – А то ты прямо первый парень на деревне был.
– Да не о том ты все, – разозлился Глебов. – Вот мы дочку Анюткой назвали. Имя долго выбирали. Думали, сами выбрали.
– А то нет, – удивилась Наталья.
– А вот и нет. Я все подсчитал. Выходит, что имя ей такое на роду было написано, а мы только чью-то волю и исполнили.
– Так мы и исполнили. Мою бабку Анютой звали, а отец хотел внучку Анюту. В честь своей мамы.
– Не понимаешь ты меня, – вздохнул Глебов обреченно. – Я как раньше думал? Вот я родился. Это от меня зависит? Нет. А помру? Тоже нет. Ну если, конечно, руки на себя не наложу.
– Типун тебе на язык!
– А внутри, ну между рождением и смертью, я сам себе хозяин. Плюс-минус, конечно. А оказывается, что и тут я не хозяин!
– А кто?
– А вот не знаю. Работа предстоит большая.
Егор скосил глазами на сумки с книгами и добавил:
– Я потому и взял отгул на работе. Пары дней должно хватить. А там видно будет.
Наташа хотела спросить, будет ли он ужинать, но Глебов только подхватил сумки и ушел в свою маленькую комнатку, затворив за собой дверь.
Боясь разозлить мужа, она не стала лезть с вопросом об ужине, но тем не менее приникла ухом к двери и прислушалась. Из комнаты послышалось удивленное цоканье языком, шелест бумажных страниц и скрежетание шариковой ручки.
«Не, – подумала Наталья, – ужинать, похоже, не будет».
С тех пор жизнь в семье Глебовых изменилась. Глава семьи заперся в своей комнатке и что-то лихорадочно писал. Спал там же. Иногда выходил поесть. Сонный и возбужденный одновременно. Глаза его горели, и на похудевшем лице это было особенно видно. Наталья с растущей тревогой наблюдала за этой метаморфозой, но что-либо говорить боялась. Иногда из комнаты раздавались вопли то ли изумления, то ли ужаса. Тогда Ванька испуганно прижимался к маме. А та уже начала подумывать, не последовать ли совету Олега, то есть осмотреть Егора на предмет психического расстройства. Но все оттягивала, надеясь, что муж образумится. К тому же в душе боялась подтверждения худших опасений – ей было спокойнее верить, что все само собой рассосется. В конце концов, два года назад муж увлекся йогой. Даже курить бросил. Делал какую-то утреннюю гимнастику под названием «Приветствие солнца», сидел в позе лотоса и просветлялся. А через неделю проспал на работу, гимнастику сделать не успел, и все сошло на нет. Видать, надоело. Или недостаточно проникся просветлением.
Однако шли дни, а Глебов по-прежнему сидел, уткнувшись в книжки и собственные выкладки. Пару раз выходил сдать библиотечные книги и взять новые. Вот и весь отдых. На работе ввиду его стажа и ценности как работника чертыхнулись, но согласились две недели переждать. Так и сказали Наталье: пусть, мол, болеет или что там у него, но когда две недели истекут, будем думать об увольнении. Наталья поняла, что дело пахнет керосином. В конце концов, она-то денег не зарабатывала, а без мужниной зарплаты на что семью кормить? Она несколько раз пыталась достучаться (в прямом и переносном смысле) до Глебова, но тот только отмахивался – мол, погоди, дай разобраться.
Так прошла неделя. Несколько раз звонили с автобазы. Наташа врала, что муж по-прежнему болеет (хотя врала ли?), но скоро пойдет на поправку.
Звонила с юга дочь Анюта, но Глебов сухо, хотя и вежливо, сказал, что занят и не может говорить.
Подошла к концу вторая неделя. Деньги стремительно таяли. Наталья потихоньку стала влезать в долги. С автобазы уже не звонили, но было ясно – увольнение не за горами.
К психиатру Глебов идти отказался, а на угрозу, что тогда его заберут санитары, сказал, что пусть только сунутся, он им ноги поотрывает, а потом и себе горло перережет. Егор был человеком тихим, однако слово свое держал. Раз сказал, значит, так и сделает, то есть поотрывает и перережет. Наталья отступила.
Пару раз бухалась на колени перед дверью Глебова, рыдая и требуя не мучить ее и Ваньку, а убить их, если уж на то пошло. Глебов тяжело вздыхал и через дверь успокаивал жену, говоря, что он не сошел с ума, просто у каждого человека в жизни должен быть момент, когда он задумывается о чем-то более важном, чем севший аккумулятор или сломанная выхлопная труба.
Так закончилась вторая неделя и пошла третья. Тут-то и случилась беда.
Глубоко ночью Наталья проснулась от какого-то то ли мяуканья, то ли всхлипывания. Это был не Ванька, так как Ванька давно ночевал вместе с ней (на всякий пожарный). Она спустила на пол ноги, накинула халат и прошлепала в коридор. Прислушалась. Мяуканье доносилось из комнаты Егора, и, судя по полоске света, пробивавшейся из-под двери, Глебов не спал. Наталья стукнула несколько раз в дверь и громким шепотом произнесла:
– Егор, открывай!
Но всхлипывания по ту сторону не только не прекратились, а и усилились. Наталья хотела подергать дверную ручку для большего эффекта, но дверь неожиданно поддалась.
Егор лежал на раскладушке. Тело его содрогалось от рыданий. Рыдал он в подушку, поэтому на выходе получалось что-то вроде жалобного мяуканья.
– Ты что, Егорушка? – присела рядом Наталья.
Он поднял мокрое от слез лицо.
– Всё, – всхлипнул он. – Всё…
– Что всё?!
Глебов, как ужаленный, вскочил на ноги и бросился к столу. Схватил свои листки и принялся совать их в лицо жене.
– Всё, понимаешь?! Всё было заранее расписано! А я просто жил по указке. Да не только я! Все мы!
Наталья, усиленно моргая глазами то ли от недосыпа, то ли от ужаса, принялась рассматривать листки, испещренные именами, стрелками, цифрами, какими-то диаграммами и графиками. Проценты, дроби, даты… Наталья ничего не могла разобрать, тем более понять..
– Вот здесь, – тыкал Егор в одну из диаграмм, – видно, что я должен был родиться тогда, когда родился. А вот здесь, – тыкал он в другую, – видно, что я должен был провалиться в институт и пойти служить в армию. А потом на тебе жениться. Тут даже твое имя есть. Видишь? На-та-ли-я.
Наталья посмотрела на какую-то диаграмму, похожую на горную цепь, но не увидела ничего такого, из чего складывалось бы ее имя.
– А вот из этого следует, что я должен был стать автослесарем. И дочка сначала родиться, и сын потом появиться, и всё, всё, всё… Даже имена некоторых сотрудников автобазы. Понимаешь? Я всю жизнь живу по заранее начерченной линии. Ничего своего. Я не хозяин своей судьбы, понимаешь? Я все делаю по указке. Думаю, что решил что-то сделать, а оказывается, я так и должен был сделать. Решил от чего-то отказаться, и здесь та же песня. Я так жил, живу и буду жить. И умру двадцать пятого марта через пятнадцать лет. И все пятнадцать лет буду автослесарем.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?