Текст книги "Исповедь одинокого мужчины"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ispoved-odinokogo-muzhchiny-81253.jpg)
Автор книги: Вячеслав Ландышев
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Следующие учения у нас были через месяц, и на них у меня произошла последняя серьезная и жестокая драка за время моей службы. К тому времени в нашей роте уже никто из старослужащих не пытался меня унижать. Все понимали, что бесполезно заставлять меня делать за кого-то его работу, если не будет на то распоряжения старшего по званию. Но, когда мы выехали на учения, я столкнулся с «дедом», который давно был прикомандирован от нашей роты к полигону и мы с ним совершенно не были знакомы. Несколько ребят из полка были закреплены на полигоне для обслуживания различных приспособлений – щитов, макетов, командной вышки, складов и т. п. Командированные спали в небольшой казарме, и такой спокойной службе можно было позавидовать. С одним из таких командированных – «дедушкой» Калиевым, татарином, я подрался в первый же день учений. Во время обеда в поле Калиев волею случая сел рядом со мной за столом. Как я уже писал, молодых солдат видно издалека по поношенной одежде, по худобе, по внешней замученности, по настороженности, отсутствию бравады и наглости. Я сидел среди молодых солдат и мало чем внешне отличался от них. Калиев поел быстрее меня и, вставая из-за стола, сказал мне коротко тоном начальника: «Помой за меня посуду».
Обычное дело – молодому солдату мыть посуду за «дедушку». Обычное – для многих, но не для меня. Я ничего не ответил, равнодушно посмотрел на этого крепкого, низкого ростом, с широкой костью татарина. Он, несомненно, был старше меня лет на пять, с высокой лобной залысиной, уже муж, а не мальчик. Я, как ни в чем не бывало, доел свою порцию и встал из-за стола, надеясь, что Калиев вообще не смотрит за тем, выполню ли я его распоряжение. Но Калиев увидел, что я взял с собой со стола только свою грязную посуду. Он догнал меня, дал пинком под зад и зло прошипел: «Я что тебе сказал сделать, салага!».
Я тут же развернулся к нему лицом, отбросил свою чашку и ударил его правой ногой сбоку по бедру. Удар пришелся татарину в районе таза и был чувствителен, судя по выражению его лица. После этого Калиев не отступил, а приблизился ко мне вплотную. Его манерой, как я полагаю, всегда было вести бой на близком расстоянии, так как он был небольшого роста и имел короткие конечности. Мы обменялись несколькими, не особенно чувствительными, ударами кулаками в туловище, локтями в плечо и обхватили друг друга руками за туловище. Далее мы начали качаться из стороны в сторону, пытаясь повалить противника на землю в этой схватке. В школе по борьбе в своем классе я никому не уступал, даже ходил какое-то время в секцию самбо и поэтому надеялся на успех в этом поединке даже с физически более сильным соперником. Но в тот момент, когда мы боролись стоя и лица были друг против друга так близко, что кожей чувствовалось жаркое дыхание противника, Калиев вдруг отвел свою голову далеко назад и резко бросил ее вперед. Он был ниже меня сантиметров на 10, и удар лбом пришелся как раз по моей переносице. У меня появились искры в глазах, удар был очень сильным и болезненным. Тут же из моих ноздрей не просто побежала, а хлынула кровь, которая запачкала и мою форму, и форму татарина. Через несколько секунд нас разняли. Я пошел к ручью и долго не мог остановить кровь, так как нос у меня был сломан. Ко всему прочему, через несколько минут после драки мне стало плохо, тошнило и рвало. В четвертом классе у меня было небольшое сотрясение головного мозга после удара головой на ледяной горке. В этот раз симптомы были те же – я наверняка получил сотрясение мозга.
Вечером из-за тошноты мне пришлось отказаться от ужина. Это небывалое событие – отказ солдата от ужина – удивило старшину, и он направил меня в санчасть. Там медбратья-сержанты долго меня расспрашивали, измеряли давление и температуру. Симулянтов, желающих любым способом уйти из роты и какое-то время полежать на больничной койке в санчасти, было множество, и поэтому каждый больной проходил скрупулезную проверку. Меня часа два продержали в приемной санчасти, расспрашивая о самочувствии и измеряя давление. И все-таки оставили на ночь в санчасти. Решающим фактором, скорее всего, был сломанный нос. Видно было, что он немного кривоват, да и глубокая рана на переносице говорила о том, что удар был действительно сильный.
Наутро мне не стало лучше, все так же тошнило, но не рвало, может быть, даже из-за того, что в желудке было пусто. Днем меня отправили в дивизионный госпиталь. После осмотра в приемном отделении меня положили на кровать недалеко от столовой. В первый день самочувствие мое не улучшилось, но на душе стало намного спокойнее, так как в госпитале не было построений, утреннего подъема и отбоя. Спали и валялись в кроватях целыми сутками, вставая только на завтрак, обед и ужин. Внеуставных взаимоотношений тоже не было, так как лежали в госпитале большей частью молодые солдаты, «дедушек» почти не было, да и тот, кто был старослужащим, не выпендривался, так как делить власть, бороться за что-то, заставлять кого-то что-то сделать не было необходимости.
На второй день пребывания в госпитале утром был осмотр пациентов врачами. Ко мне подошла женщина славянской внешности в белом халате. Села на краешек кровати.
– Так, сынок, давай посмотрим твой носик, – нежно произнесла она.
Я лежал на спине, она склонилась над моим лицом и тихонько прикасалась к носу пальцами с разных сторон. У нее были светло-голубые глаза, длинные ресницы, белая кожа. Ей было уже под 50 лет, лицо в морщинах, но она мне показалась божеством. Больше полугода я не видел представительниц прекрасного пола так близко рядом с собой, не чувствовал их духов, энергетики и доброты. Как же женщины для нас важны. Я представляю, какой бы жестокий мир был без них. От них идет искренняя нежность, и жаль, что современные условия жизни заставляют их становиться брутальными, воинственными, агрессивными, целеустремленными, чтобы добиться в капиталистическом обществе положения, славы, высокой зарплаты, а значит, и независимости. По моему глубокому убеждению, сила женщины – в ее физической слабости, нежности, мягкости и доброте.
Я лежал и не мог насмотреться на эту женщину. Как же она была красива, как ласковы ее прикосновения, как чудесен звонкий голос, как вкусно пахли еле уловимые духи, какая положительная энергия шла от нее. Я не возбуждался от нее, как мужчина возбуждается от женщины в сексуальном смысле, но то чувство было сродни чувству любви. Любви светлой, платонической, душевной, сыновней. Хотя я никогда не был маменькиным сынком, а даже, наоборот, с 10 лет пытался быть независимым от родителей и не любил сентиментальности, но в этом госпитале мне очень захотелось обнять эту женщину, прижать к себе, почувствовать всем телом близость этого божественного существа.
Доктор-ангел осмотрел мой нос. Я предложил его сломать под наркозом, чтобы сделать прямым, но она сказала, что кривизна почти незаметна, носовые ходы не пострадали и что я и так красивый. Улыбнулась, посмотрела мне коротко, но пристально в глаза, положила свою руку мне на грудь, немного похлопала, как бы говоря, что все будет хорошо, не стоит переживать, и пошла дальше. К сожалению, я ее больше не видел. Оставшиеся до выписки из госпиталя дни меня осматривали военные доктора-мужчины, но то чувство восхищения женщиной, женским началом после столь длительного отсутствия представительниц слабого пола в моей жизни я запомнил навсегда.
* * *
После возвращения из госпиталя жизнь постепенно нормализовалась. Вскоре на волю ушли дембеля, а для пополнения численности пришел новый призыв, в основном ребята из Казахстана и Узбекистана. Несмотря на то что срок моей службы еще не перевалил за первый год, я уже чувствовал себя вполне спокойно. «Деды», большей частью чеченцы, меня не трогали, а некоторые даже здоровались за руку и называли по имени, разговаривая на равных. Старшина и офицеры все чаще меня назначали старшим в нашем отделении. Появились знакомые в отделении связи, которое имело свою каптерку-комнату со снаряжением, и там у них можно было оставить личные вещи, крем для обуви, щетку, запасную форму, что позволяло всегда ходить в чистой одежде и в начищенных сапогах – а это первый критерий благополучия и статуса солдата.
Когда я отслужил год, как-то троих солдат-славян одного призыва, в том числе и меня, вызвали в штаб батальона и дали задание написать текст под диктовку. Это, как оказалось, был конкурсный отбор на вакансию помощника начальника штаба батальона. Я выиграл этот отбор. Возможно, причиной этого стало то, что у меня был самый красивый почерк или я меньше всех сделал грамматических ошибок, а может быть, внешностью был более удалой, чем остальные претенденты. В результате мне дали задание каждое утро приходить в штаб батальона и выполнять распоряжения начальника штаба. Мне поручали заполнять документы, склеивать секретные карты местности, наносить надписи на них плакатным пером, быть курьером штаба и исполнять другие аналогичные задания.
С того момента моя жизнь кардинально поменялась. Теперь меня из солдат никто не доставал, потому что уже не было самого предмета ссоры между мной и «дедом» или «черпаком». Чуть позднее я постепенно перестал участвовать в строевой подготовке и даже не стал выходить на плац, а сразу после утреннего построения в казарме и завтрака шел в штаб батальона и что-нибудь там делал. А самое важное было в том, что у меня появилась комната, в которой вечером никого не было, в которой был свой ящик-сейф на замке. Я наконец-то обрел место, где мог вечерами и ночами заниматься своими личными делами.
К тому же все руководство батальона, в том числе комбат, замполит и начальник штаба, были нормальными, адекватными мужиками, строгими, но справедливыми и в душе добрыми, заботливыми командирами. Поэтому через некоторое время я душевно успокоился, набрал в весе до 85 килограммов (после 63 в первые дни службы) и на фотографиях был уже не желторотым замученным юнцом, а уверенным в себе настоящим мужчиной. Мама была очень рада моим фотографиям и таким переменам во внешности сына. Через полгода работы при штабе командир батальона за усердную службу походатайствовал за меня перед руководством полка, и вскоре я получил звание сержанта. Заслужив власть и уважение в роте, я не пытался это использовать против молодых солдат. Мне их многих было жалко, и обращался я всегда к ним по-человечески. Были, конечно, моменты, где необходимо было и накричать, и пнуть под зад кому-нибудь из-за их тупости и неповоротливости, но унижать чье-то достоинство при этом мне претило.
* * *
Однажды начальник штаба батальона предложил мне вступить в Коммунистическую партию СССР. Я всегда был активистом по жизни. С гордостью когда-то носил галстук пионера, первым в классе вступил в комсомол и считал членство в этих организациях очень важным и почетным. К тому же отец у меня был коммунистом со стажем, даже возглавлял партийную ячейку в институте и окончил Высшую партийную школу. Конечно же, и я в средней школе и на первом курсе вуза мечтал стать коммунистом, встать, как тогда считал, в ряды самых достойных людей Отечества.
Однако я отказался от предложения начальника штаба батальона стать кандидатом в члены КПСС. Причиной тому стало, во-первых, понимание, что на центральных телевизионных программах и в книгах армейской библиотеки может быть обман и приукрашивание, а в реальной действительности среди коммунистов очень часто есть место низкому и неблагородному. А во-вторых, я познакомился и даже сдружился в армии с двумя киргизами – двоюродными братьями из Фрунзе (тогда столица Киргизской ССР), общение с братьями окончательно привело меня к решению не вступать в КПСС. Можно даже сказать, что эти ребята были мне земляками, так как Алма-Ата находилась от Фрунзе в 250 километрах и братья часто бывали в Алма-Ате, а я – во Фрунзе или на киргизском великолепном горном озере Иссык-Куль. У меня с этими парнями были общие темы для разговоров, и постепенно мы сблизились и стали почти друзьями. Братья были начитанны, учились в престижных вузах киргизской столицы и имели красивые черты лица. К тому же они были хорошими рассказчиками, и мне с ними было интересно проводить время. Необходимо также сказать, что оба киргиза были сыновьями больших коммунистических начальников, то ли секретарей райкомов, то ли горкомов в своей республике. Ну и, наконец, необходимо отметить, что оба брата были коммунистами. Когда они узнали, что мне предложили стать кандидатом в члены КПСС, то сразу стали уговаривать меня соглашаться и приводить свои доводы в пользу этого решения. Как я был наивен. Думал, что коммунисты – это самые честные, правильные, стойкие, сильные духом и нравственно безупречные люди. Они – опора страны и всего будущего. Мои убеждения были в рамках идеологии того времени, которая выливалась на простого смертного из всех возможных средств массовой информации, подотчетных государству. И я ранее не соглашался стать членом КПСС только по причине того, что считал себя еще недостойным такой чести. А братья киргизы, сыновья коммунистических боссов, наперебой как-то вечером мне доказывали свое видение плюсов коммуниста.
– Слава, да ты чего медлишь? Соглашайся, конечно. У нас везде карьеру можно сделать, только если ты коммунист. Любая высокая должность на гражданке и в армии – это только для коммунистов. Беспартийных даже на конкурсе не рассматривают. К тому же всегда будет хороший повод на партсобраниях, в кулуарах познакомиться с нужными людьми, чтобы потом решать свои личные дела по одному звонку. Будут у тебя всегда и продукты дома, и хорошие импортные шмотки, и в очереди на квартиру тебя протолкнут, и машину удастся быстро получить, – говорил один из братьев.
– А самое главное, если обычный человек что-нибудь сворует, то на него сразу уголовное дело заводят и в тюрьму сажают, – вторил ему другой, – а если член партии сворует, то максимум, что ему грозит, – это лишение партбилета. А чаще всего просто проводят собрание, критикуют и берут провинившегося на поруки.
– Да, Слава, мой братан прав. Вон до армии друга моего отца, председателя райкома, поймали на взятке, так ничего, все тихо и мирно прошло. Раздувать не стали, потому что коммунисты не могут воровать по определению никогда. Друга отца просто перевели из одного района в другой, и все. А не был бы коммунистом, засадили бы лет на 10 с конфискацией имущества.
Такой разговор состоялся ночью в штабе батальона, где мы закрылись в комнате и пили какую-то брагу, которые некоторые удальцы настаивали в огнетушителях, прямо в казарме, в двух шагах от офицеров. Брага получилась крепкая, разговор шел по душам, кто что думал, тот то и говорил. Точна русская народная пословица: «Что у трезвого в голове, то у пьяного на языке». Я по натуре своей всегда был интровертом и все свои переживания хранил в себе, никому душу не раскрывал даже в пьянках. К тому же я не любил споров и терпеть не мог кому-то что-то доказывать. Поэтому почти всегда я больше слушал, чем говорил. Слабый свет от настольной лампы и опьянение не дали киргизам разглядеть глубокое разочарование и презрение на моем лице, когда они рассказывали выгоды вступления в Коммунистическую партию Советского Союза. Априори я предполагал, что элита общества – это коммунисты, и мои убеждения от этого разговора летели в тартарары. А ведь парни правы, думал я, без партбилета высоких должностей в карьере не достичь. Но природное чувство справедливости и гордости убедило меня в том, что мне не место среди коммунистов и я должен отказаться от вступления в ряды этой прогнившей партии.
«Раз там так много прохвостов, воров и подонков, то я не хочу быть среди них, – думал я. – Комсомолом мои социальные функции и закончатся».
Еще какое-то время я с киргизами общался. Но после того как одному из них я отдал железный ящик – сейф, чтобы тот мог свои вещи хранить в каптерке у знакомого, я перестал им доверять, потому что из сейфа пропали мои деньги. Дело в том, что в этом железном ящике при передаче хранились все мои сбережения: переводы из дома и зарплата солдата (7 или 10 рублей ежемесячно). Всего скопилось там рублей 150. Деньги для солдата не маленькие, в то время это была среднемесячная зарплата инженера или бухгалтера в Советском Союзе. Я думал, что сейф пустой, и передал киргизу его на замке, отдал и ключ от замка, а на следующий день вспомнил, что оставил в этом железном ящике свои деньги. Не переживал нисколько, потому что знал, что земляк мне деньги вернет. Но вечером, после того как братья пришли в казарму, они мне сказали, что денег в ящике не было. Предложили мне пойти вместе посмотреть ящик. Мы в каптерке вынули все содержимое ящика, но денег не было. Я вспомнил разговоры про коммунистов, размышления братьев и сделал вывод, что они способны обворовать даже друзей. На этом наши отношения закончились. Я не подходил к землякам, и они тоже не подходили ко мне. Это косвенно доказывало, что они все-таки взяли мои деньги и сделали выбор, променяв отношения со мной на 100 рублей. Наверное, поговорка «Не имей 100 рублей, а имей 100 друзей» у некоторых людей звучит наоборот.
* * *
Через некоторое время после расставания с киргизами судьба послала мне друга – Игоря Голованова. Это был небольшого роста, где-то под 1 м 70 см, толстенький, но без складок жира, парень из российского города Пензы. У Игоря были темные волосы, большие карие глаза и белая кожа, настолько белая, что по лицу сразу было видно, когда он недоволен, потому что щеки мгновенно от злости становились красными. Но злился Игорь редко, потому что был добряком, веселым и энергичным малым. Про таких, как он, говорят «душа компании». Игорь смеялся громким, красивым, задиристым смехом, от которого тоже хотелось сразу хохотать вместе с ним. Голованов был хорошим рассказчиком анекдотов и разных жизненных историй и сразу располагал к себе любого собеседника своей душевной искренностью.
Познакомились мы с ним нетривиально, необычно. Как-то я был отправлен в наряд по городу. Вместе с прапорщиком и еще одним солдатом мы патрулировали городские улицы. В Бикине ничего интересного не было: кинотеатр, несколько пятиэтажек и деревянные черные дома с покосившимися заборами. В этом городе, который был недалеко от границы с Китаем, жило много заключенных, переведенных из тюрьмы на «химию», на поселения под постоянным присмотром участковых милиционеров. Обитали в городе, конечно же, и коренные жители, поколениями существовавшие в этих местах. Причем люди очень душевные и добрые. За полгода до окончания службы мы с другом Игорем познакомились с одной симпатичной 18-летней девчонкой Леночкой Акимовой. Она через некоторое время позвала нас к себе в гости, познакомила, в свою очередь, с родителями и бабушкой. Эта семья нас постоянно баловала вкусной домашней едой, старалась приободрить, сопереживала трудностям армейской жизни, в общем, относилась как к своим родным. Мы с Игорем, конечно же, тоже чем могли помогали им, покупали недорогие подарки, кололи во время увольнения для бабушки дрова и делали что-нибудь по ремонту старого дома. При этом никаких сексуальных домогательств к Леночке мы с Игорем себе не позволяли, уважая в первую очередь в ней душевные, дружеские, человеческие качества. Таких добрых, бескорыстных людей, как в этой Богом забытой глубинке, я потом по жизни больше почти не встречал. Но знакомство с ними было позже, а сначала на городских улицах я познакомился с Игорем Головановым.
Итак, когда мы втроем патрулировали город, то увидели, как из продуктового магазина вышел небольшого роста сержант с красными погонами, означавшим, что он как раз из нашего мотострелкового полка. Еще в Бикине стоял танковый полк, и его солдаты ходили с черными погонами. Наш прапор окликнул сержанта, когда тот вышел из магазина. Сержант остановился, на секунду задумался и вдруг резко рванул от нас в противоположную сторону.
«А ну стой, солдат, кому сказано!» – закричал прапор, но, видя, что убегающий не останавливается и отдаляется все дальше, приказал мне и молодому солдату догнать беглеца. Мы бросились за сержантом вслед. Гандикап у преследуемого перед нами был приличный. Сержант уже убежал от магазина метров на двадцать. Я сразу прикинул, что погоня будет долгой, и не рванул вслед с места в полную силу. Благо до армии я занимался бегом на средние дистанции и мог правильно распределить свои силы в этой погоне. Поначалу беглец даже увеличил свой разрыв между преследователями, но улица была прямая, справа и слева были одноэтажные деревянные дома, закрытые глухими заборами, а до перекрестка было метров 300, поэтому я не упускал из вида убегающего. Через 100 метров после начала бега от меня отстал молодой солдат, и через некоторое время он остановился, глубоко дыша, загнувшись и держась за печень, – знакомая история, когда после обеда начинаешь сразу резко, во всю силу бежать. Еще через 200 метров преследования я уже сократил расстояние от убегающего до 10 метров. Беглец тем временем добежал до перекрестка и повернул направо в направлении гаражей и сараев. До гаражей оставалось метров сто, и мне пришлось сделать финишный спурт, так как за гаражами беглец мог уйти из видимости. Как только нарушитель завернул за первые гаражи, я его нагнал, сделал подсечку ноги, и он со всего размаха упал и покатился по траве. Я остановился рядом, стоя над ним, молча и тяжело дыша. Мой соперник не спешил подниматься с земли, так как совсем выдохся в забеге.
– Подымайся, пойдем к прапору, – спокойно, но твердо сказал я после того, как немного отдышался.
– Слушай, сержант, отпусти меня, будь человеком, – тоже спокойно, не жалобно и не умоляя, а с чувством собственного достоинства сказал беглец. – Мне сейчас нельзя попадаться патрулю. У меня через неделю отпуск домой намечается. Сам знаешь, как через полтора года службы хочется побыть дома. А если меня сейчас сдашь, то отпуск накроется медным тазом.
– Ну, и на хрена ты тогда в самоволку сегодня пошел?
– Да у меня днюха, юбилей, 20 лет исполнилось. Командир роты залупился и не пустил в увольнение. Ему, видно, утром жена не дала в постели, так он подчиненных с утра трахает, – он открыто улыбнулся, и я тоже в ответ широко заулыбался.
«Молодец, шутит еще в такой ситуации», – подумал я.
– А с какой ты роты? – спросил я.
– С четвертой, второго мотострелкового батальона, – ответил он.
– О, так мы соседи. Я с первого батальона, двумя этажами ниже, в том же здании.
– Да я знаю, видел тебя несколько раз.
– А что ты в магазине забыл? Пошел бы тогда на речку или в кино. Хотел, что ли, купить шоколадные конфеты или торт к праздничному чаепитию? – с улыбкой спросил я.
– Да конфеты уже есть, я их в магазине на территории части купил. Но на юбилей, сам понимаешь, в солдатской железной кружке хочется не только чай поднимать, а что-нибудь покрепче, а спиртное в нашем магазине, увы, не продают. Пришлось в городе купить бутылку водки по этому случаю, – с этими словами он достал из-за пазухи 0,33 литра местной водки. – На, возьми ее, только отпусти меня.
– Не надо, оставь себе. Дай мне твой военный билет. Хочу удостовериться, что ты в этот день родился.
Сержант протянул мне военный билет с опаской, ведь если я не отдам ему билет обратно, то он точно без этого документа не убежит. Целесообразнее было бы на месте беглеца, отдышавшись, неожиданно ударить меня, сбить мне ударом дыхание, а потом рвануть, убежать и затеряться в гаражах. А если военный билет нарушителя будет в моем внутреннем кармане, то смысла убегать уже нет. Но беглец не пошел на обострение ситуации и протянул мне свой документ. Я открыл первую страницу и начал читать вслух: «Так, значит, ты – Голованов Игорь, сержант второго мотострелкового батальона. Гляди, не обманул, родился 20 августа 1966 года».
Я посмотрел на него и увидел настороженность в его больших глазах. Однако парень больше ни о чем не просил. Все, что хотел, он сказал и повторять свою просьбу не собирался. Я предположил, что если не отдам обратно военный билет и не отпущу на свободу, то нарушитель все же предпримет попытку ударить меня, забрать билет и скрыться. Но нападения я не боялся, потому что Голованов внешне был слабее меня, меньше ростом и весом, да и полностью отдышаться от погони он еще не успел. К тому же у меня был, как у всех патрульных, штык-нож, а это серьезное холодное оружие. В этом контексте меня больше беспокоила реакция прапорщика, если я вернусь к нему один. Несомненно, получу от него нагоняй, потому что он говнистый малый и ему лишь бы был случай докопаться до подчиненного и облить его ушатом грязи и трехэтажного мата. Но, с другой стороны, я полностью понимал этого солдата, которого в свое двадцатилетие, в первый по-настоящему круглый юбилей, заставили сидеть и работать в части. Раб и бесправный человек даже в свое 20-летие. Грустно.
– На. Вон туда, за гаражи беги. И мотай сразу в часть, мы сегодня будем до девяти вечера патрулировать улицы и второй раз я тебя, если увижу, догоню и не отпущу, – сказал я и протянул Игорю военный билет.
– Спасибо, братишка. Большое тебе спасибо.
Он забрал военный билет и искренне протянул мне руку для пожатия. Я пожал его руку, ничего не говоря, но смотря ему в глаза.
– Возьми водку, отдашь прапору, скажешь, что я обронил, – предложил он алкоголь еще раз.
– Обойдется прапор. Не заслуживает он такого благородного напитка, – улыбнулся я в ответ.
– Спасибо, – сказал Игорь еще раз и быстро пошел за гаражи.
Я возвратился с понурой головой к прапорщику. Он стоял с солдатом на перекрестке метрах в ста от гаражей.
– Ну что, спортсмен, упустил нарушителя? – злобно спросил прапор.
– Да, потерял. Он где-то между гаражами юркнул. Не нашел его.
– Тебе бы, блин, только писарем в штабе работать, – задел он меня, намекая на мою работу в штабе батальона.
Я покраснел от гнева, но в ответ ничего не сказал. Не положено оправдываться, когда тебя отчитывает старший по званию. Пункт первый Устава Советской армии гласит: «Командир всегда прав», а пункт второй – «Если командир не прав, читай пункт первый». Когда тебя отчитывает командование, то ты должен стоять, молчать и ждать приговора. А потом ответить «есть» и бежать с радостью выполнять распоряжение. Твое мнение, твои оправдания никого не интересуют. Наш командир роты солдатам часто говорил: «Если мне нужно будет ваше мнение, я вам его скажу». Это красивое выражение можно сделать девизом всей Советской армии как тоталитарной системы управления.
* * *
Вечером после возвращения из патруля у меня было хреновое настроение. Я не жалел, что отпустил Игоря, но расстроился из-за оскорбительных слов прапорщика, который был не намного старше меня, ему было лет 25–27. Прапор был к тому же худеньким и слабеньким, небольшого роста, а синяки под глазами и красноватый цвет лица указывали на то, что парень каждый вечер выпивает по меньшей мере полбутылки водки. Да и тупой он еще был ко всему прочему. На гражданке я бы его и в устном споре, и тем более в драке одолел бы легко, а в армии этот тупица мог безнаказанно унижать меня, пользуясь своей властью и неприкосновенностью.
Но судьба, она как шкура зебры, с чередованием белых и черных полос. Главное, как сказал, если не ошибаюсь, Джон Локк, это ползти по этой шкуре зебры поперек, а не вдоль. А то как залезешь на черную полосу и пойдешь по ней вдоль, то белым окажется только свет в конце туннеля при суициде. В связи с этим я надеялся, что вскоре у меня будут хорошие события. И не ошибся.
Поздно вечером, перед самым отбоем, к нам в расположение роты зашел Игорь Голованов, нашел меня и предложил выпить за его здоровье. Я сначала отказывался, но парень мне был симпатичен своей простотой и душевностью, да и настроение у меня было плохое, так что я согласился. После отбоя мы с Игорем закрылись в нашей штабной комнате. Голованов сходил к себе в роту наверх, принес водку, пачку чая, карамельные конфеты, пряники, репчатый лук, две банки тушенки и банку шпрот. Это был просто пир для солдата. Я налил в графин воды и сунул туда самодельный нагреватель: два лезвия, разделенные между собой спичками и обмотанные нитками, подключают к проводам, и потом суют вилку в розетку. И получается отличный кипятильник. Когда это устройство включаешь в сеть, то напряжение снижается так сильно, что свет в комнатных лампочках тускнеет. Но зато через минуту вода в двухлитровом графине уже кипит и можно заваривать самый крутой тогда в Союзе чай с названием «№ 36» с листьями краснодарских чайных плантаций. Мы просидели с Игорем часа три. Выпили водку, съели все принесенные продукты, рассказали о гражданке, о том, чем занимались там, помечтали о возвращении домой и пофантазировали о том, кто чем займется после увольнения из армии. Мечтать было приятно. Молодые организмы хотели деятельности, работы, обучения, развлечений, секса и любви. Почти каждый «дед», прослуживший в армии 1,5 года, больше всего страдал от безделья, от тупизны обстановки, от несвободы и торопил каждый день, чтобы он быстрее прошел. Если вдуматься, то человек торопит свою жизнь, свое время, которого и так, по сути, немного ему дается на этой планете.
Мы начали с Игорем встречаться почти каждый день. С ним сидели ночами и пили чай, ходили в самоволки в город и за город в лес или на речку. Особенно мы с ним любили ночами ходить купаться на реку Бикин. Когда в первый раз прибежали на эту речку ночью, то я заметил, что, несмотря на то что река широкая, метров в 150 от берега до берега, течение было довольно быстрое. Игорь пошел в туалет «по-большому» в близлежащие кусты. А я решил тем временем искупаться. Берег был не сильно крутой, и мне захотелось нырнуть в воду с разбега. Но для себя я решил, что после того, как нырну, надо будет сразу плыть назад. И не потому что вода стала уже холодной, ведь шел сентябрь, а потому что течение было сильное – это видно было даже безлунной ночью. Я хорошо плавал, даже имел взрослый спортивный разряд по плаванию и поэтому не боялся быстрой реки, но решил сразу после ныряния в воду плыть обратно к берегу, чтобы меня не отнесло течением далеко от места с одеждой. Ведь мы снимали при купании с себя все, плавали адамчиками, чтобы не возвращаться потом в мокрых солдатских трусах через весь город.
Итак, я снял всю одежду, повесил ее на большой куст, который стоял одиноко у самого берег, и с небольшого разбега нырнул в воду. Вода оказалась ледяной, и я сразу же поплыл назад. Выбрался на берег и удивился. Куст, на который я повесил свою одежду, был в трех метрах от меня.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?