Читать книгу "Красное Село. Страницы истории"

Какой отчетливый сухой треск никем не сорванного залпа! Это – юнкерский залп!

Левее нас командует Язвин:

– Вторая рр-ота! Пли!..

Гребень Кирхгофской горы покрывается белыми дымами залпов. Конногренадеры скрываются в лесу. Они там спешиваются и бегут по болотистым лугам их стрелковые цепи. Мы встречаем частым огнем наших берданок.

Звонко по полям раздается сигнал старшего посредника „отбой“, потом „сбор начальников…“.

Мы „победили“…

<…>

Большие маневры

С первыми числами августа наступила холодная, дождливая, ненастная погода. Так полагалось. Когда маневры, почти всегда лили дожди и дули холодные ветры. Глинистая почва окрестностей Красного Села растворилась и поплыла, дороги стали непролазными, болота набухли водой. К нашему полку военных училищ прибыла рота юнкеров Николаевского Инженерного училища, отбывавшая лагери в Усть-Ижоре вместе с другими инженерными войсками. Наш полк выступил ранним августовским утром на большие маневры и растворился в море Гвардейской пехоты. Мы ничего не знали о цели и смысле маневров. У нас не было карт. Нам некому и некогда было объяснить наши задачи, и все больше маневры свились в длинный свиток бесконечных и очень тяжелых маршей и ночлегов в мокрых палатках на мокром поле бивака. Сначала нас разводили, чтобы дать сторонам нужное удаление друг от друга, потом мы сходились с частными авангардными боями, чтобы завершить все генеральным сражением вблизи военного поля.

Мы не знали, когда кончатся маневры, но знали, что кончатся они подле военного поля и что после маневров на поле будет Высочайший смотр всем войскам Красносельского лагеря и после смотра производство юнкеров в офицеры. Блуждая по полям и лесам, мы все ожидали, когда увидим где-нибудь вдали темные шапки Дудергофа и Кирхгофа и станем выходить на военное поле.

Мы вставали со светом, в четыре часа утра. Бивачное поле курилось сырыми дождевыми туманами. Мы вылезали из низких палаток, где за ночь угрелись животным теплом, и разбирали их. Мы стаскивали солому, на которой спали, зажигали ее и сходились у этих костров и грели подле них застывшее за ночь тело, сушили непросохшие рубашки и шинели. С края бивака у речки дымили кухонные костры. Училищная прислуга кипятила в чайниках воду для сбитня, мы стояли подле и пили из кружек сбитень и жадно ели булки, а чаще ломти черного хлеба с куском холодного вареного мяса. Потом мы начищали котелки песком и катали шинели, заправляли палаточное полотнище, полустойку и колья, укручивали палаточной веревкой и строились. Над нами низкое серое небо, сумрачно и кисло, по-осеннему неприютно в полях. Холодный частый дождь сыплет косыми струями. Намокшая скатка тяжело давит плечо, растирает в кровь. Набухшие, у многих сбитые сапоги через мокрую портянку мнут ногу и больно ступить первые шаги. Мы вытягиваемся в колонну. Если шли по грунтовой раскисшей дороге, то разрешалось идти не в ногу, но как только выходили на шоссе, сейчас же подтягивали приклады, кто-нибудь из офицеров „подсчитает“ ногу, и мы шли в ногу широким юнкерским шагом. Тогда „на ремень“ не носили: ружейный ремень был только для украшения, а не для носки, мы несли ружье на плече и по команде перекладывали иногда ружья „на правое плечо“…

А как-то раз мы вошли в колонну авангарда вместе с Атаманским полком. Кавалерия должна была идти на версту впереди нас. Взял полк рысью удаление и пошел шагом. Оглянулся командир полка – наш батальон „на хвосте“ полка, полк пошел рысью. Прошел версты две и снова пошел шагом. Мы шли по шоссе к Царскому Селу. Опять командир полка оглянулся и видит: батальон снова у него „на хвосте“. Тогда генерал… подъехал к командиру батальона и опросил:

– Сколько верст вы делаете в час? Я переменными аллюрами не могу уйти от вас.

– Когда юнкера идут по шоссе – то делают не менее семи верст в час…

– Однако тогда мне придется идти почти все время рысью, чтобы уйти от вас.

Но он так и не ушел. Когда подходили к биваку у Царского Села, наш батальон входил на бивак почти одновременно с полком.

Мы шли часами, делая положенные привалы. Переходы иногда были очень большими. Мы делали по 35–40 верст в день. Мы не высыпались, намокли, устали до последней степени, мы были голодны. Мы доходили до полного одурения. Пригреет вдруг прорвавшееся между туч солнце, идешь в рядах и спишь с открытыми глазами, спишь по-настоящему, даже и сны видишь. Толкнет кто-нибудь из соседей, или сам споткнешься о камень, и с удивлением не узнаешь, где же идешь? Когда засыпал – шли полями, теперь сосновый лес кругом. Как море, шумят вековые сосны. В лесу чухонская бедная деревушка.

– Стой! Составь! Вольно, оправиться!

Все сейчас же ложатся на мокрый мох, на мокрые кусты черники, под пахнущие смолою сосновые ветви и засыпают мгновенным сном, чтобы через десять минут внезапно по команде „встать“ проснуться и стать за ружейными козлами. И не соображаешь: „Кто мы?.. Где мы?.. Когда все это кончится?“.

– В ружье!.. Равняйсь!.. Ружья вольно!.. Шагом марш!..

Я бодрился сколько мог. В ногу – так с носка. Не в ногу, так с поднятой головой и круто подобранной винтовкой. Отсталых у нас не было. Это было не принято. Считалось позором. Свои же товарищи засмеяли бы того, кто отстанет.

– Баба! Нюни распустил!.. Маменькин сынок! Таких в детской колясочке няне возить! Павловская институтка! Роту позорите!..

Ну и тянулись.

Жаль было смотреть на юнкеров Инженерного училища. Мы были втянуты в ходьбу – им такие переходы были не под силу. Все больше их наполняло свою и нашу лазаретные линейки, и много тянулось за их ротою чухонских нанятых таратаек с ослабевшими юнкерами.

Но тяжелее всего были ночлеги. Часам к шести мы становились на бивак. Сейчас же с математическою точностью – за этим следили портупей-юнкера – разбивали бивак, в струнку провешивали стойки палаток, натягивали полотнища. Нам подвозили по снопу соломы для подстилки, мы разувались, раздевались и, если не было дождя, развешивали рубашки на просушку. Теперь бы поесть горячего. Походных кухонь тогда еще не знали, они появились два года спустя, и за нами на обывательских крестьянских подводах возили тяжелые медные котлы. Подводы с котлами почти всегда застревали где-нибудь в дороге, артельщик не мог вовремя получить мяса, в сырую ненастную погоду прислуга долго не могла развести костры, и очень часто обед поспевал лишь часам к двум ночи, когда юнкера, угревшись друг подле друга, закутавшись с головою в мокрую шинель, спали крепким сном.

Тщетно дежурный по роте ходил в ночной темноте по биваку, открывал полы палаток и кричал:

– Господа, пожалуйте на обед!

Ему злобно отвечали:

– Ступайте к черту с вашим обедом! Только холод в палатку напускаете.

Редко кто возьмет котелок и ложку и, накинув шинель, босой, в одном белье, выйдет на сырость и холод августовской ночи, чтобы у ротного котла в полусне до отвала наесться пахнущими дымом щами.

Какая была радость, когда бивак оказывался подле богатой, большой деревни. Как-то мы стали на ночлег подле богатой немецкой колонии Кипень. Немки-колонистки принесли в больших корзинах сдобные, пухлые, на молоке замешенные булки с рыжевато-красной тонкой хрустящей корочкой сверху, с приставшими снизу соломинками. Таких булок я уже никогда в жизни не ел.

А наутро мы прошли Старые Скворицы, потом показалось Русское Капорское, где стояли гусары, Мухолово, Овраги и вдруг, выходя из деревни, увидали широкое поле и за ним знакомую, черную, будто родную шапку Дудергофа.

Пушечная канонада разгоралась с обеих сторон. Сражение начиналось. Мы вышли на поле и построились по-ротно в две линии. Последний день маневров настал.

…После отбоя батальон с музыкой и песнями вернулся в бараки и стал в палатках на поле подле кегельбана. Свои бараки и постели мы уступили гостям – юнкерам Инженерного училища.

На другой день была дневка. Вечером мы репетировали церемониальный марш к завтрашнему Высочайшему смотру.

Войска лагерного сбора проходят церемониальным маршем по военному полю. 25 июля 1913 г.

Перед вечером пришел ко мне из второй роты Владимир.

<…>

Производство в офицеры

Как все это было давно – пятьдесят лет тому назад, – а стоит передо мною как живое, и как будто сейчас я все это вижу перед глазами. Ясный, приветливый, осенний день. Бледно-голубое небо, чистое, без облаков и поутру легкий холодок. Серебрится роса на траве, поросшей на военном поле и покрытой осенними желтыми цветами одуванчиков. Мы промерзли в палатках. Цыганский пот прошибает нас сквозь тонкие суконные парадные мундиры с галуном. Мы по-лагерному – в бескозырках, в скатках, при шанцевом инструменте, с ярко начищенными котелками на концах скаток. Только что прошли мы церемониальным маршем развернутым фронтом рот, держа ружья „на пле-чо“, мимо Государя, и еще звучит в ушах звонкий ответ на Государево:

– Спасибо, господа!

– Рады стараться, Ваше Императорское Величество!

Гулко бьет турецкий барабан, и веселый скорый „Марш Радецкого“ несется вслед за нами. Кто-то другой, должно быть, „констаперы“, громко кричит под музыку. Мы прошли хорошо. Мы сами это чувствуем. Широк был вымаханный за маневры шаг. Левый фланг не завалил. Мы чувствовали, что „нога“ была „одна“… Мы вытянулись во взводную колонну, взяли „ружья вольно“, но вместо того, чтобы заходить правым плечом мимо Кавелахтского стрельбища, мы зашли левым плечом к Лабораторной роще, построили резервную колонну, остановились и составили ружья. Из рощи появились артельные подводы и служители со щетками, сапожной смазкой и тряпками.

– Господа юнкера старшего курса, пожалуйте вперед.

Юнкера старшего курса сняли скатки, повесили их на козлы и стали обчищать друг друга, оправлять складки мундиров.

Из-за „Царского валика“ гремит, гремит и гремит музыка. То вдруг забьют барабаны, засвистят тоненькие барабанные флейточки, разом оборвут и ворвутся мощные, плавные звуки маршей больших гвардейских оркестров. Слышны лихие ответы на „ство-о-о“ пехоты, потом поют трубы, и доносится мерное позвякивание идущих развернутым строем восьми орудийных пеших батарей.

Кавалерия, которая стояла подле нас у рощи, повернула направо и ушла спорою рысью. Наших подпоручиков повели к Царскому валику. К нам, как бешеный, прискакал эскадрон Николаевского кавалерийского училища. Полковник… громко командует:

– Эскадрон! Сто-ой! Равняйсь! Господа корнеты, вперед.

Юнкера старшего курса быстро слезают с лошадей, бросают поводья прислуге, так называемым „штатским из манежа“, и бегут туда, куда за нашими подпоручиками прошли только что артиллеристы. За валиком мимо Государя лихо проносятся конные батареи, и по традиции Лейб-Гвардии 6-я Донская Его Величества батарея летит карьером. Нам слышен топот конских ног и грохот несущихся орудий.

У нас напряженно тихо. Позволено сидеть, но никто не садится. Нам издали видна длинная шеренга юнкеров, ожидающих Государя, сбоку Царского валика. Ее отчасти заслоняют фургоны и платформы Гофмаршальской части, привезшие к Царскому валику завтрак. Государев кучер, в голубой шелковой рубахе и бархатной поддевке, по-ямщицки в круглой шапке с павлиньими перьями, проминает Царскую серую тройку.

Какое, должно быть, у наших старших товарищей волнение! И у нас оно не малое. Какой-то жизненный рубеж перейден, на целый год мы приблизились к тому заветному, к чему так стремились, о чем так много и долго мечтали – к офицерскому чину… Перед нами три недели отпуска – дом, родители, семья – свобода. Мы считаем минуты, ждем не дождемся того сладкого, очаровательного момента, когда наконец, надев шинели внакидку, покинем казарменные стены и поедем кто куда доканчивать летние дни на воле. Будем гулять, собирать грибы, купаться, охотиться, танцевать, ухаживать и непрерывно чувствовать на себе восторженный любящий взгляд матери.

Мы стоим, никто не присядет, никто не ляжет, хотя это нам позволено, мы прислушиваемся и ждем. И вдруг – вот оно – раздалось, полетело все громче, праздничнее, ликующее, радостное „ура“! Свершилось!.. Бабочка пробила кокон, бабочка вылетела на свет. Нет больше юнкеров – есть господа офицеры… Николаевские корнеты и артиллерийские подпоручики бегут к лошадям, вскакивают на них и с оглушительным „ура!“ скачут беспорядочной группой к своим баракам.

Оживленной толпой, весело разговаривая, возвращаются наши подпоручики. Начальник училища ожидает их подле батальона. Кто-то из только что произведенных несмело и неуверенно командует:

– Господа офицеры!

Молодые подпоручики в юнкерской форме останавливаются и берут под козырек. Рыкачев подходит к ним.

– Господа, – говорит он, – поздравляю вас с Монаршею Милостью, служите честно Государю и Родине. Никогда не забывайте, что вы окончили наше 1-е Военное Павловское училище и всегда гордитесь этим… А теперь… Попрошу по местам и в полном порядке, как и подобает Павловскому училищу, отнести знамя в училище.

Подпоручики молча кланяются и расходятся по ротам.

– Батальон! В ружье!

„Пески“ играют марш, и мы идем скорым, бодрым шагом в бараки. Мы пообедали в столовой последний раз со своими старшими товарищами. На Военную платформу был подан состав вагонов третьего класса, и батальон погрузился в него. Когда тронулись, загремело неудержимое „ура!“. В диком и радостном крике выливалось напряжение последних часов. И вплоть до Лигова то тут, то там стреляли в окна припасенными с маневров холостыми патронами. По вагонам звучали песни – преобладала радостная, веселая полная разнообразных куплетов-воспоминаний юнкерской жизни „Звериада“.

Но, когда приехали в Петербург и построились на дворе Балтийского вокзала, опять это был строгий и чинный юнкерский батальон, с солдатской строгой выправкой. Молодые офицеры собрали между собою сто рублей и дали „пескам“, чтобы те всю дорогу до училища непрерывно играли самые скорые марши, и батальон не шел, а мчался по улицам Петербурга»[58]58
  Там же. С. 94.


[Закрыть].

Еще один раз П. Н. Краснов прошел лагеря и большие маневры, будучи уже фельдфебелем:

«В конце июля был Высочайший смотр войскам Красносельского лагеря на весеннем поле, а на другой день мы выступили на большие маневры. В день смотра была ясная солнечная погода и было жарко, а в день выступления на маневры полил настоящий красносельский, маневренный дождь.

Маневры были особенно тяжелыми. Длинные переходы, и все по глинистым, проселочным, раскисшим, разбитым войсками дорогам, то неистовая духота и жара, парной воздух, нечем дышать, то поднимутся туманы и опять зарядит дождь и станет по-осеннему холодно.

Один переход был особенно тяжел. Я шел, как и полагается по уставу, сзади роты. Вдруг сначала один, потом другой юнкер младшего курса вышли из строя и сели на землю.

– Что с вами, господа?

– Не можем больше, господин фельдфебель. Сил больше нет.

– Давайте ваши мешки, давайте ваши винтовки и живо в строй, на свои места. Не позорьте Царевой роты.

Я надел на себя их мешки и взял ружья. Они налегке пошли в строй. Взводный, увидев, что я несу два ружья и три мешка, подошел ко мне. Мы разделили с ним ношу. Пример подействовал. Юнкера прошли налегке около версты, отошли и вернулись за ружьями и мешками.

У меня, да почти что у всех, в эти маневры плечи и грудь были растерты в кровь, ноги были изранены от сбитых постоянно сырых сапог и сырой, заскорузлой портянки. Маневры продолжались вторую неделю, с одной всего дневкой, мы были измучены до последней степени. Нас влек вперед долг, привычка к повиновению, нас поднимало сознание, что эта солдатская ноша на нас последний раз. Покажется темно-зеленая шапка Дудергофа, его сквозной татарский ресторан, и будет всему этому конец навсегда – будет производство.

…В шесть часов утра мы выступили с бивака. Туман садился на землю. Уже тут-там словно побелело небо и становилось все светлее и светлее. Потом появились на нем голубые просветы, солнце брызнуло по земле золотыми лучами, и все повеселело в природе. Заблистали по-осеннему длинные дорожные лужи, алмазами заиграла роса на мху и траве лесной опушки. Был привал. Солнце стало пригревать, и меня после бессонной ночи стало нестерпимо клонить ко сну. Над всем… преобладало желание спать, усталость, накопленная за все дни маневров, боль в груди и плечах, сильная боль в растертых ногах…

Мы снова шли. Бесконечно шли. Мы спускались в овраг, по тесной улице чухонской деревни проходили к деревянному мосту, переходили по нему через тихую речку с желтоватой мутной водой, поднимались из оврага, вышли из деревни и вдруг увидали, еще очень, правда, далеко, – знакомый силуэт Лабораторной рощи и за нею шапку Дудергофа, сияющую в солнечном блеске на голубом небе. Грязные, потные, загорелые, с отросшими за недели маневров волосами, золотящимися у красных околышей бескозырок незаконными завитками, мы выходили на артиллерийский полигон. Нас остановили, колонна подтянулась, и мы построили резервный порядок.

Как-то весело и точно праздничным салютом, а не маневренным боем ударила где-то поблизости от нас пушка, ей ответила откуда-то издалека другая, и вдруг по всему полю загремела орудийная пальба. Должно быть, увидали колонны противника. На нас нанесло запахом порохового дыма и серною гарью. Усталость и все боли как рукою сняло. Маневренный, последний бой начался. Мы перебегали цепями, прыгая через ямки от рвавшихся здесь когда-то артиллерийских снарядов, через кусты голубики и можжевельника. Лежа в цепи, мы набивали рты сизой крупной ягодой и потом по свистку и команде вставали и бежали, забирая правее лаборатории, все сближаясь с противником. Все чаще и непрерывнее становилась ружейная трескотня, она сливалась уже как бы в кипении громадного котла, и белые дымы постепенно затягивали обширное поле. В них мутны и неясны стали дали. В этой пороховой гари мы увидали противника. Гвардейские стрелки в белых рубашках и черных барашковых шапках, которые они носили и летом, при рубашках, рослые, крепкие и, казалось нам, особенно грозные и страшные, быстро сближались, и нам и радостно, и страшно было вот-вот сейчас устремиться навстречу им со своим лихим юнкерским „ура!“.

Сейчас будет сквозная атака…

Но вместо сигнала „предварение атаки“, слева от Царского валика раздался далекий, красивый, певучий сигнал, поданный на серебряных трубах государевых трубачей:

– Слушайте все!.. – пропели трубы и затем отчетливо и так радостно, зовя к отдыху и покою, продолжили: – Всадник, остановись и перестань!.. Отбой был дан!

По всему громадному полю, на версты и версты трубы пели красивую фразу отбоя, и им вторили пехотные горны, грубыми басами повторяя:

– Да-да-а-а! Да-да-а-а!

Мы встали.

В облаках порохового дыма было видно, как остановилась нацелившаяся для атаки конница и слезла с лошадей.

Трубы пели по полю: „Соберитесь, разъясните все ученье“. И – „сбор“… Тесной резервной колонной нас повели к Лабораторной роте и остановили.

– Со-ставь! Снять мешки и скатки.

Как некрасивы были мы в измятых, измазанных, пропотелых рубашках, со следами скаток и мешков, в потертых шароварах и грязных сапогах. Мы бегали к канаве, носили котелками воду, смывали грязь с лица и сапог, начищали сапоги и шаровары щетками, достанными из вещевых мешков. Из этих же мешков мы достали чистые рубашки и переоделись. Темные, загорелые до черноты, исхудалые, с выдавшимися скулами лица скрашивались восторженным блеском глаз.

– Господа юнкера старшего курса, построиться в одну шеренгу.

Полковник… повел нас к Царскому валику и остановил, построив фронтом на Красное Село.

До нас доносился гул голосов от Царского валика; там шел разбор маневра и Высочайший завтрак.

Я стоял на правом фланге нашей шеренги, правее меня стояли юнкера-кавалеристы и еще дальше пажи.

– Господа юнкера, смир-рно!.. Глаза напра-во!..

От Царского валика пешком к нам шел Государь Император (Александр III. – В. П.).

<…>

Производство в офицеры

Государь был в длинном сюртуке Л.-Гв. Преображенского полка, при шашке и шарфе, в высоких сапогах. Несмотря на свой громадный рост и мощное телосложение, он шел быстро и легко по примятой траве военного поля. Немного позади него шла в длинной, подшпиленной сбоку амазонке Государыня Императрица Мария Федоровна и рядом с нею Великая княгиня Мария Павловна. Дальше пестрой группой в летних платьях следовали Великие княгини и княжны и с ними Великие князья в полковых формах.

Государь остановился против пажей и сказал им несколько слов. Пажи закричали „ура“. Государыня и Великие княгини стали лично передавать приказы о производстве своим камерпажам. Государь перешел к кавалеристам, потом прошел к середине длинного нашего фронта.

Громко и отчетливо сказал нам Государь. Каждое его слово запоминалось нами на всю нашу военную службу:

– Поздравляю вас, господа, офицерами! Служите России и Мне, как служили ваши отцы и деды. Заботьтесь о солдате и любите его! Будьте ему, как старшие братья! Будьте хорошими наставниками. Учите солдат добру, смелости и воинскому искусству. Кому доведется служить на далекой глухой окраине, не скучайте, не тоскуйте, помните, что все охраняете Российскую Империю. На вас, Юнкера Павловского училища, я всегда надеюсь и верю, что, как были вы прекрасными юнкерами, так будете и образцовыми офицерами моей славной Армии…

Мы закричали „ура“. Под восторженные наши крики Государь, сопровождаемый свитой, заслонившей нас от него, прошел к Константиновскому училищу. Флигель-адъютанты передавали каждому из нас Высочайшие приказы о производстве в офицеры… Мимо нас под наши восторженные крики „ура“ промчались Царская и великокняжеские тройки и коляски, потом мы увидали, как понеслись в бешеной скачке юнкера-кавалеристы к лагерю, и мы пошли к своему батальону.

Мы надевали на усталое тело вещевые мешки и скатки, становились в строй за ружья. Наши младшие товарищи поздравляли нас…

– В ружье!.. Становись!.. Равняйсь!.. Смирно!.. Ружья вольно!.. Справа по отделениям шагом марш!..

„Пески“ играли марши. Потом был поспешный торопливый объезд, и мы ехали в Петербург с песнями, с криками „ура“, со стрельбой припасенными для этого холостыми патронами»[59]59
  Там же. С. 112.


[Закрыть].

Такое важное мероприятие, как маневры гвардии, должно было получать значительную медицинскую поддержку. Круг проблем, которые приходилось решать военным медикам, был широк, и лагеря стали важной школой полевой военной медицины для армии России.

Что такое лагерь с точки зрения медицины? Во-первых, это грандиозное скопление людей, находящихся в состоянии скученной жизни, интенсивных физических нагрузок, имеющих риск получить увечья в ходе обучения. В лагерях «периодически вспыхивали эпидемии. В 1831, 1849, 1866 гг. холера, бушевавшая в Петербурге, «не оставила без внимания» и красносельские маневры. В 1911 г. от брюшного тифа за короткий срок в лагере умерло более 300 человек, а цингой (по терминологии, принятой в то время, – скорбутыней) болели на протяжении XIX в[60]60
  В части, описывающей работу военных медиков, использовалась работа; Веселов И. Е., Крючков О. А. Военные медики на Красносельских маневрах // История Санкт-Петербурга. 2004. № 2. С. 40–42.


[Закрыть].

Конечно, принимались меры по профилактике заболеваний, но в первый период существования лагеря явно недостаточные. Все, наверное, упиралось в восприятие гвардейских лагерей как мероприятия походного, по своему характеру соответствующему боевому выходу, действиям войск в годы недавно минувшей войны с Наполеоном. Долгие годы не поощрялись никакие улучшения быта – Николай I считал, что офицеры и солдаты должны нести тяготы походной жизни. Он и сам неоднократно, инспектируя лагерь, оставался ночевать в солдатских палатках. Но ежегодное длительное пребывание массы людей в сложных походных условиях приводило к массовым простудным заболеваниям, а недостаточные меры в вопросах организации личной гигиены – к вспышкам эпидемий. Все авторы отмечают, что бытовые условия постепенно начали решительно меняться к лучшему. Изменилось восприятия лагеря – он перестал быть «временным» – стал чем-то постоянным, общей городской армейской и гвардейской традицией. Начали предприниматься решительные меры по медицинскому и санитарно-гигиеническому обеспечению военнослужащих, размещавшихся в полевых условиях. В середине XIX в. было принято решение заменить палаточный лагерь деревянным. Однако перестройка его затянулась, и некоторые части так и не обрели своего «летнего дома» до 1914 г., когда традиция проведения лагерей закончилась.

Госпиталь. Красное Село. Конец XIX – начало XX вв.

«Итак, что же предпринималось „для вящего сохранения здоровья“ военнослужащих, участвовавших в маневрах в Красном Селе? Поначалу лечебные средства лагеря состояли только из войсковых, да и то не во всех полках. Прежде всего, полковыми лазаретами „обзавелись“ части, наиболее приближенные к императору, – лейб-гвардии Преображенский и Литовский полки… В других частях они появились только в 1838 году. Кстати, первыми полками, в которых появились больничные фургоны в Красном Селе, были тоже Преображенский и Литовский, правда, содержались они за собственный полковой счет. В лазаретах лечились легчайшие заболевания; проводились наблюдения за больными в сомнительных случаях; оказывалась помощь больным в тяжелом состоянии и в силу этого нетранспортабельным. К концу 1870-х годов XIX века в лагере насчитывалось 18 лазаретов. Помимо полков, свой лазарет имело каждое из военных училищ. Лазарет располагался, как правило, в деревянном здании размером 25 на 9 м. Тут же была комната врачей, аптека, кухня, туалет. Больным полагался тюфяк, набитый соломой, шерстяное одеяло, две простыни и две подушки. В то же время остальной личный состав, размещенный в бараках, довольствовался лишь ранцем под голову, шинелью и тюфяком. Врачи и фельдшеры жили при лазарете, что позволяло без промедления оказывать помощь нуждающимся и контролировать состояние тяжелых больных. Само собой разумеется, что силами и средствами полковых лазаретов, рассчитанных на 1426 больных, и даже при условии, что было создано три усиленных лазарета при полках лейб-гвардии (Финляндском, Московском и Конном на 200, 125 и 65 мест соответственно), оказать медицинскую помощь всем нуждающимся было невозможно. Поэтому в первой четверти XIX века в Красном Селе был открыт госпиталь, который с 1824 года стал называться „Временная Красносельская гошпиталь“.

Госпиталь и Новая каланча в Авангардном лагере. Начало XX в.

Сначала он был рассчитан на 100–150 коек, потом расширился до 300, а к 1911 году он мог вместить около 500 больных. Первоначально госпиталь располагался на большой улице между церковными и дворцовыми зданиями в помещении Дворцового ведомства. В 40-х годах XIX века на правом фланге Авангардного лагеря, на том месте, где до 1732 года находилась первая деревянная церковь Св. Екатерины, было учреждено второе отделение госпиталя. К настоящему времени часть этих зданий сохранилась (двухэтажный кирпичный дом по ул. Восстановления, 13). В 1876 году помещения первого отделения госпиталя были перестроены под квартиры. Сейчас основным ориентиром при определении прежнего местоположения госпиталя может служить Александро-Невская церковь, которая была построена в конце XIX века недалеко от него по инициативе главнокомандующего войсками гвардии и Петербургского военного округа великого князя Владимира Александровича. В 1890 году возникла необходимость в перестройке здания церкви. Благодаря организаторским способностям заведующего военным госпиталем полковника Всеволода Никаноровича Смельского, удалось завершить строительство в кратчайшие сроки. Прихожанами ее являлись чины Красносельского военного госпиталя и Красносельского гарнизона, а также местные жители близлежащих Коломенской и Фабричной слобод… Госпиталь возводился по проекту, составленному военно-инженерным ведомством согласно указаниям окружного медицинского инспектора, действительного статского советника Христиана Богдановича Риттера. Во многом только благодаря его воле, настойчивости и твердости характера удалось превратить госпиталь в Красном Селе в один из лучших временных военных госпиталей в Европе. По мнению Унтербергера, это заведение не было обыкновенным военным госпиталем, находящимся в походных условиях. Во-первых, он был временным и, согласно своду военных постановлений 1869 года, открывался „на время летнего сбора войск Петербургского военного округа… с особого, каждый раз, на то разрешения Главного Начальника округа… Личный состав госпиталя формируется на время его открытия, по усмотрению обоих инспекторов, из лиц, состоящих в их ведении; прочее же время при госпитале находятся, в виде кадра, только Комиссар (он же Бухгалтер) и положенные по штату нестроевые нижние чины с фельдфебелем“».

Во-вторых, помимо своего прямого предназначения – лечения раненых и больных – госпиталь был тем местом, где «медики ознакамливались с ведением врачебного дела во время военных действий». Управлялся госпиталь особым комитетом, состоявшим из главного врача как председателя и членов комитета: консультанта или старшего ординатора; заведующего госпиталем и его помощника.

Палатки в госпитале, Авангардный лагерь. Красное Село. Конец XIX – начало XX вв.

К 1867 г. госпиталь включал приемный покой, операционную, кабинет для врачей, палаты для больных – всего двадцать одну. В госпитале имелась даже своя квасоварня. Как уже упоминалось, госпиталь был больше, чем просто больницей для захворавших или травмированных солдат и офицеров. Тут отрабатывались технологии оказания первой помощи раненым, испытывались новые достижения науки. Например, впервые были устроены дезинфекционная камера, биологический и химический кабинеты.

Помощь нужна была не только в самой больнице, но и на месте маневров. Помощь оказывали и во время стрельб, маневров, учений. Очень травматичными были скачки по пересеченной местности. Там во время проведения соревнований дежурили медицинские кареты. Всего в лазарете насчитывалось порядка пятидесяти врачей. На больших маневрах из них формировался «летучий лазарет», готовый оказать помощь большему числу солдат больных единовременно, чем просто медицинская карета.

В 1868 г. вышла удивительная книга О. Гейфейдера «Сравнительное исследование Красносельского и Шалонского лагерей в военно-медицинском отношении». Там сравнивался Красносельский лагерь с подобным французским. Автор так подвел итоги: «…вопрос о лазаретных палатках и летних бараках опыт давно признал полезным в России, за границей же он только вводится». В вопросах обеспечения медицинским обслуживанием Красносельский лагерь обгонял подобные за рубежом.

В лагерях пребывали все рода войск, квартировавших в Петербурге. Конечно, невозможно представить маневры без артиллерии. Артиллерийский лагерь был частью Большого и располагался у деревни Горки (бывшей Дудергофской мызы). Стрельбище также располагалось за Военным полем. Там проводились учебные стрельбы. Вот выдержка из газеты «Русский инвалид» об учениях 1869 г.: «Красносельский лагерь. В воскресенье, 6-го июля, в Высочайшем присутствии будет происходить состязание нижних чинов в стрельбе в цель на призы. Всех призов назначено 34, с разделением их на 4 Императорских, 12 первых и 18 вторых. Императорские призы состоят из 2-х золотых и 4-х серебряных часов, к каждому призу прилагается золотая или серебряная цепочка с украшением из Императорской короны и 2-х штуцеров».