Текст книги "Свое время"

Подошел лифт и бесшумно раздвинул зеркальные двери.

* * *

Самолет взлетел.

С опозданием на пятнадцать минут, на те самые, что они проторчали в пробке – пятница, выехать из города невозможно, почему он, Андрей, не сделал поправку на это? – и которые Инна все-таки употребила на очередной разговор про пустующий девять месяцев в году загородный дом, где они давно могли бы жить безо всяких лестничных площадок, теток со сбором денег и соседей с их окурками в цветах. И дышать чистым воздухом. И возить детей в школу и на занятия, а потом забирать их оттуда, не дергаясь по поводу. И самим – последний аргумент он слышал впервые и навел резкость, восхитившись, как чудесно она, его умная женушка, использует против него его же собственный любимый арсенал, словно подвернувшийся под руку старинный клинок с ковра на стене, – планировать свою жизнь и свое время!

Если б она могла, то жила бы не просто за городом – а в своем собственном, отдельном и герметичном пространстве, в задраенном отсеке, в личном мире-капсуле. Где ничего бы не происходило, не менялось и не двигалось. Где я каждый раз, возвращаясь из литературных поездок, заставал бы ее точно такой же – молодой и стройной, неправдоподобно окруженной нашими детьми, смеющейся, с маленькими руками по локоть в земле, понятия не имеющей о том, что делается там, во внешнем и общем для остальных людей мире, – и так всю жизнь. Инка была бы счастлива.

Он тоже был бы счастлив и знал об этом. На женщине, которая при каких-либо обстоятельствах (он и гораздо менее значимые вещи всегда в деталях просчитывал наперед) могла бы перестать быть интересной и желанной, попросту не стоило бы жениться.

Все, понятно, упиралось в детей.

В точке их главного и глобального разногласия, беспрецедентно затяжных переговоров и невозможного, на посторонний взгляд, компромисса пробка наконец сдвинулась с места, и жена сосредоточилась на дороге. К счастью, она принадлежала к уникальному, вымирающему под гнетом естественного отбора подвиду женщин, способных заниматься в конкретный промежуток времени только чем-то одним.

Они успели, как успевали всегда, и теперь самолет набирал высоту, а внизу раскинулся город, красивый, как и любой – честное слово, я достаточно их повидал – любой город в мире, если смотреть на него отсюда, в иллюминатор, по-мальчишески ткнувшись носом в стекло. Город необходим и потому совершенен. Город – наше общее пространство, единый организм с общей циркуляцией крови и нервных импульсов, а также всего прочего, нужного для нормальной жизнедеятельности: и его собственной, и каждого конкретного человека. Город задает свои правила, свой ритм и свое время.

Попробуй встроиться, вжиться, врасти, говорил Андрей сыну, и девчонкам тоже собирался сказать, старшей уже вот-вот. И лишь когда ты овладеешь всеобщим временем – то сможешь развернуть его на себя и сделать по-настоящему своим.

Я знаю точно. У меня оно давно уже есть.

Свое время.

* * *

Встречу с читателями и обе автограф-сессии поставили на субботу (на ресепшне выдали конверт с личным графиком – организация на фестивале всегда была вменяемая, на вполне европейском уровне), а на сегодняшний вечер был запланирован банкет – отдельный квадратик розовой бумаги, без него, надо полагать, не пустят.

Банкеты и фуршеты в литературных кругах было принято презирать с особенной страстью, сравнимой лишь с тщательно скрываемой любовью к халяве; а ему, Андрею, нравилось. Разве оно не замечательно – вкусно поесть и пообщаться с коллегами одновременно, не тратя ни на то, ни на другое излишних ресурсов? К тому же приглашение на банкет, как ни смешно, не переставало быть наглядным способом конвертации статуса – начиная с перспективной литературной юности и по сей день. Статус в нашей возвышенной сфере вообще штука весьма и весьма относительная, доказательства чему Андрей получал каждый раз, когда кто-нибудь снова путал его фамилию с отчеством.

Хорошие отели за счет организаторов он, кстати, тоже ценил.

Войдя и осмотревшись, Андрей бросил рюкзак на дальний край широченной – что они обо мне, интересно, думают? – кровати и растянулся наискосок поверх покрывала. До банкета оставалось часа полтора пустого времени (эпитет «свободное» смешил: его время было свободно по определению), и он давал этой пустоте шанс заполниться естественным образом, как оно всегда и бывает в фестивальной жизни с ее тахикардично пульсирующим ритмом. Если нет, что маловероятно, но к лучшему, пойду погуляю, выпью кофе. У него было в этом городе, как и во всех остальных, свое любимое кафе.

Одновременно зазвонили мобилка в кармане куртки и телефон на тумбочке. До тумбочки получилось дотянуться, не вставая.

– Андрей Игоревич?

– Я слушаю.

– Это администратор. Вы хорошо устроились?

Не угадал, надо было брать мобилу.

– Да, спасибо.

– Вас тут спрашивают. Интересуются, можно ли подняться к вам в номер. Полтороцкий Сергей Владимирович.

Донесся приглушенный бас: Полтороцкий, и Андрей едва не засмеялся вголос этой зримой парности, рифмовке ситуации; честное слово, ничей статус не является абсолютным, ничьи слава и вес не докатываются до каждого гостиничного администратора. А мои имя-отчество, не надо обольщаться, у них просто записаны в регистрационной книге.

– Сергея Владимировича можете пропускать ко мне в любое время, – отчеканил он с той же профессиональной серьезностью. – Но лучше передайте, что я сейчас спущусь.

Полтороцкий сидел на пуфиках в холле, сразу на двух, и вообще его было много, очень много! – как всегда. При виде Андрея он резво вскочил и расставил руки, словно рыбак за разговором с коллегой, из-за чего дорогой пиджак жемчужного цвета перекосился на его мощном теле, а дизайнерский галстук выскользнул наружу:

– Андрюха!!!

От полтороцких объятий он предусмотрительно уклонился, но по плечу его все же похлопали, и Андрей, как обычно, почувствовал себя мужчиной чересчур уж хрупкого сложения, чуть ли не в весе пера – что плохо ложилось в картину мира и самоощущения в нем, но Полтороцкому традиционно прощалось, потому что он был чудесный дядька и замечательный типаж. И если в окололитературных или в менее знакомых Андрею артистических кругах разнообразные уникумы попадались россыпью, то во власти, по крайней мере отечественной, он был такой один. К сожалению для страны.

– Где б еще встретились, – жизнерадостно басил он. – В столице тебя так просто не отловишь.

– Тебя тоже.

– Нет, ну врать не надо, а? У меня по два спектакля в месяц, мог бы и зайти.

– Так билетов же не достать.

– А ты пробовал? Могу, кстати, устроить пригласительный вам с женой на премьеру двадцать восьмого…

– Двадцать восьмого я в Барселоне на ярмарке.

– Отож бо.

Юноша-администратор наблюдал из-за стойки с восхищением. А может, и узнал – в свое время Полтороцкий помелькал в кино, и картины с ним регулярно крутили по центральным каналам к военным и патриотическим годовщинам, а также, на радость дамам, к Восьмому марта, – но необязательно. Андрей давно заметил, что этот человек вызывает всеобщее восхищение независимо от своей узнаваемости, сам по себе, заполняя собою любое пространство и становясь его центром. Это я могу появиться где угодно инкогнито и остаться незамеченным; и еще неизвестно, кто кому должен завидовать.

– Маячим, – перехватив его мысль, подтвердил Полтороцкий. – Пошли отсюда. Надо отметить.

– Идем. Но насчет отметить не знаю, мне еще сегодня на банкет.

– Ты пойдешь на это сборище? – силу своего пренебрежения он вложил во вращающуюся дверь, и Андрей запросто просочился наружу на следующем витке, не касаясь створки. – Ну ладно, я тогда тоже пойду. Хотел сачкануть, а с другой стороны, зачем Ольгу обижать, хорошая баба… Но отметить надо. Сейчас подъедем тут в одно местечко… ч-черт, Володьку я отпустил. Ты представляешь, теперь даже здесь после шести жуткие пробки! Скоро вообще не будет смысла держать машину, если хочешь хоть как-то рассчитывать время.

– Так давай прогуляемся.

– Давай. Не опоздаем? – Полтороцкий глянул было на часы, избыточно дорогие, как и все у него, трогательного в своей любви к орущей благим матом роскоши; но тут же перевел взгляд на Андрея и ухмыльнулся. – Забыл. Ты же у нас никогда и никуда не опаздываешь.

* * *

До «Склянки» они не дошли: пришлось бы сделать чересчур большой крюк и потом торопиться, чего Андрей не допускал по определению, исключив из своей жизни давно и навсегда. Остановились в симпатичной кондитерской – в этом городе они попадались на каждом углу, практически как в Европе, что ему, сладкоежке, весьма импонировало. Полтороцкий, правда, страдал, поскольку здесь не наливали спиртного, если не считать ликера в кофе, – страдал физически, зримо; кажется, он все-таки уже алкоголик, хоть и отрицает это категорически, подумал Андрей далеко не впервые.

– Потому что такая жизнь, Андрюха. Вчера голосовали поправку к авторскому праву в интернете, тебе оно должно быть интересно, да?.. Так я, чтоб ты знал, передал карточку Боброву, просто потому что не мог уже видеть эти рожи. Плюнул и поехал в Пущу порыбачить. Меня по ходу можно мандата лишить только так. Она, кстати, у Боброва до сих пор, еще наголосует чего, пока я тут в командировке…

– Ну и как поправка? Прошла?

– А мне ли не один ли пень?

– А зачем вообще баллотировался?

– По дружбе, Мишка просил. Ему надо было публичное лицо в списки. Что мне, жалко для Мишки?

– Врешь, – сказал Андрей, размешивая длинной ложечкой сахар в латте. – Ты хотел во власть. Все хотят. И мне правда интересно – зачем?

Полтороцкий рассмеялся и все-таки хлопнул его по плечу, перегнувшись через столик – бокал с латте удалось спасти – и в этом его движении, и в бархатном актерском смехе на басах сквозила такая отточенная техника, что ею можно было искренне восхищаться, но ни в коем случае не верить. Перехватил взгляд Андрея и умолк одномоментно, словно выключил звук.

– Честно? Да так. Понимаешь, этого, – точечный акцент и пауза, – я раньше не пробовал. А хотелось.

– Ну и как?

Полтороцкий пожал плечами:

– Тоска. Вроде кино, только еще мутнее.

Андрей понимающе кивнул: в активной нелюбви к кино, вернее к миру кинопроизводства, который их, кстати, в свое время и свел – то был единственный в его жизни случай, когда молодой еще писатель Маркович соблазнился приглашением написать сценарий для крупной студии, – они были полностью солидарны. В более бестолковую среду, где все постоянно торопятся, зависая при этом на целые часы в бездействии, бестолково толпятся, невольно и целенаправленно мешая друг другу, с особым рвением блокируя и сводя на нет чужую работу, где каждый постоянно в чем-то виноват, а все вместе лишь бездарно уничтожают время, – он не попадал никогда, ни до, ни тем более, увольте, после. Полтороцкий был куда привычнее и сносил киношный абсурд с великолепным презрением звезды; он и сейчас, насколько Андрей знал, не отказывался мелькнуть в сериале с хорошим бюджетом. Но они понимали друг друга.

– Эти бессмысленные заседалова, голосовалки, болтовня для прессы… Брифинги, шмифинги, тьфу. А потом еще поздно ночью реальные терки по саунам… страшная муть. Время между пальцами. Я в прошлую субботу чуть на спектакль не опоздал. Думал, через неделю.

– Но в целом тебе нравится.

– С чего ты взял?!

Андрей улыбнулся:

– Потому что ты до сих пор там. А ты у нас человек не подневольный. Ты б не стал, если б нет.

Полтороцкий повел бровями, пошевелил всем своим подвижным, каучуковым лицом, обдумывая эту мысль, и утвердительно кивнул:

– Не стал бы.

Торжественно потянулся к столику заготовленным захватом из двух пальцев и поморщился, наткнувшись на кофейную чашку. С отвращением выпил до дна, как микстуру.

– Андрюх, мы на банкет не опаздываем?

– Нет пока, сиди.

Он отпил еще немного латте, растягивая удовольствие, смакуя медовый привкус со дна и прохладноватую, но все равно великолепную пенку с корицей. В этот город стоило приезжать уже только ради кофе. Напротив неторопливо крутилась на стойке разнообразная выпечка, уникальная в каждом здешнем заведении: черт бы побрал, в самом деле, этот банкет…

– Понимаешь, в чем дело, – заговорил Полтороцкий. – Ты молодой. Сороковника еще нет, а всё уже при тебе: и признание, и бабки, ну ты понял… вовремя всё. И, главное, есть запас. Какие твои годы, наверняка же надеешься когда-нибудь свой самый великий роман написать, га? Во-во. Не думай, что ты один тут инженер человеческих душ.

Андрей кивнул:

– Конечно надеюсь, иначе смысл?

– А я – уже нет.

Он снова неправильно взялся за чашку, заглянул внутрь, брезгливо отставил ее в сторону, пожевал губами. Продолжил:

– Ну допустим, у меня сейчас идут Тевье и Лир, и там и там я гениален, это кроме шуток, ты меня знаешь. Двадцать восьмого будет премьера, кстати, могу тебе с женой… а, предлагал уже, забыл. И нафиг, пьеса хреновая, если честно. На мне одном и вытягивают, плюс Наташка, она хорошо работает, умница девка. Ну и?.. Выше себя я больше не прыгну, Андрей. В театре, про кино вообще молчу. Кстати, «Оскара» мне хрен дадут, а все остальное дали уже. Значит, надо пробовать что-то еще. Хотя бы политику, для начала. А может, я пользу принесу народу и отечеству, га? – он хитро подмигнул. – Время же, время уходит…

– Полтороцкий, – снова улыбнулся Андрей, – я тебя люблю.

– Маркович, не смущай!

Он подхватил со стола узорную салфетку и, сгребя ее в щепоть, уморительно изобразил смущенную барышню с веером; Андрей хохотал до слез, чем сфокусировал всеобщее и лишнее, пожалуй, внимание. Впрочем, он давно заметил, что две дамочки постбальзаковского возраста в дальнем углу шушукались, поглядывая в их сторону. Переглянулись, после чего одна из них решительно встала и залавировала между столиками, на ходу копаясь в сумочке:

– Сергей Владимирович… если можно… знаете, я еще студенткой… Пожалуйста, дайте автограф!

Полтороцкий посерьезнел. Не глядя на нее, аккуратно сложил вчетверо салфетку, накрыл ею пустую чашку – и только тогда соизволил чуть-чуть повернуть голову, скосил надменный взгляд и с неизмеримым достоинством уронил:

– Нет.

Тетенька вспыхнула и ретировалась, натыкаясь на стулья. Темное окно отражало в подробностях, как они с подружкой судорожно подкрашивают губки, зовут официантку, на месте расплачиваются, натягивают перчатки. На незадачливую поклонницу Полтороцкого даже в отражении жалко было смотреть.

– Зря ты так, – сказал Андрей. – Я бы дал.

– А у тебя, заметь, никто и не просил.

Он разразился совершенно мефистофельским хохотом, под который оскорбленные дамы сбежали из кафе. Андрей для проформы глянул на часы на стене: вообще-то ему давно этого не требовалось, встроенный таймер тикал у него где-то внутри, удачно маскируясь под сердце, постоянный и бесперебойный, не подводивший никогда:

– Пошли.

* * *

При входе в ресторан клубилась обычная толкотня. Приглашенные литераторы, предъявляя розовые бумажки, проходили внутрь, не приглашенные зорко высматривали знакомых и просачивались следом за ними: охрана и фейс-контроль на фестивальных банкетах никогда не отличались особой бдительностью. С Андреем за полминуты успели поздороваться человек пятнадцать, троих он даже и опознал, а еще с полдюжины припомнил в лицо, без имен и обстоятельств знакомства. Две хорошенькие барышни, блондинка и брюнетка, задержались рядом в недвусмысленной надежде. Андрей пошарил по карманам: розовый листок, естественно, обнаружен не был – скорее всего, вообще забыл его в отеле. Придется воспользоваться знакомством с Полтороцким.

Впрочем, на фейс-контроле стоял Паша из дружественного издательства, широко улыбнувшийся навстречу:

– Андрей, Сергей Владимирович, наконец-то, Ольга Петровна спрашивала уже…

– Мы вовремя, – пробасил Полтороцкий. – Минута в минуту. Где Оленька? Жажду припасть к царственной ручке.

– Проходите, пожалуйста.

Девчонки в последний момент засбоили, и Андрею пришлось подхватить обеих под руки, протаскивая внутрь. В конце концов, его железобетонную репутацию примерного семьянина давно пора было хоть как-то если не испортить, то поставить под сомнение. И, разумеется, сразу напоролся на Ольгу, лично встречавшую гостей возле входа в зал.

– Андрюша? – в некотором замешательстве произнесла она.

К счастью, между ними выросла широченная спина Полтороцкого. Зарокотал его поставленный баритон:

– Оленька, рад видеть. Приветствую хозяйку нашего фееричного праздника, вдохновительницу литературной жизни страны! Ты сегодня хороша, как никогда, моя дорогая.

Девчонки пролепетали бессвязное, брызнули в стороны и, смешавшись с толпой, двумя тоненькими струйками протекли в зал. За причудливо изломанной линией длинных столов, пестревших яствами, кажется, уже не осталось живого места – а литераторы с голодными глазами все прибывали и прибывали. Полтороцкий, с профессиональной сноровкой облобызав Ольгину руку, тоже прошел внутрь, не дожидаясь Андрея; вся его спина выражала озабоченность и жажду.

Ольга улыбнулась навстречу. Она сверкала россыпью стразов по черному бархату, похожая на невысокий, крепко сбитый и очаровательный Млечный путь. Андрей знал ее лет сто. Из них пятнадцать как минимум она делала этот фестиваль, работала весь год, как лошадь и каскадер в одном лице – и могла себе позволить немного поблистать, во всех смыслах.

– Здравствуй, Оля.

– Умница, что приехал, – она поискала глазами где-то вокруг него. – Ты сегодня, кажется, не один?

Андрей засмеялся:

– Молодые писательницы, – пояснил он. – Моя мастерская.

– Так это же прекрасно!

Сзади уже напирали.

– Еще увидимся, я думаю, – сказал Андрей.

– Непременно. Не забудь, завтра у тебя встреча с читателями! «Прихожая», четырнадцать ноль-ноль.

Непостижимо, но она всегда помнила программу наизусть. Всю.

Андрей прошел в зал. Вокруг уже гудел деловой, приглушенный звуковой фон, сотканный из обрывков разговоров, звона бокалов, стука ложек и вилок и стереочавканья: народ банкетился вовсю, не дожидаясь официальной команды. Мест, как и следовало ожидать, не было. С ним снова отовсюду здоровались, вскидывали ладони в приветственных жестах, потом разводили руками и делали сокрушенные лица. Он поискал взглядом Полтороцкого – и нашел, что особенно прелестно, в окружении давешних брюнетки с блондинкой: с одной он чокался, другую отечески приобнимал за талию. Интересно, они и вправду что-то пишут? Андрей был почти уверен, что да – но не на все сто, а ведь с Ольги станется проверить.

Он переминался с ноги на ногу посреди зала, и положение становилось довольно-таки идиотским. Привычка всюду приходить вовремя в наших реалиях не оправдывала себя совершенно, и он уже который год не мог заставить себя делать абсурдную априори поправку на страну.

– Жрут, – с тихой ненавистью сказал кто-то над ухом. – Сам Андрей Маркович стоит и не может найти себе места, а они жрут.

Интонация, с которой это было сказано, настораживала; он скосил глаза и убедился в своей правоте. Мужичок неопределенных лет в растянутом свитере и с хемингуэевской бородкой явно был не кем иным, как местным графоманом, профессиональным литтусовщиком с попранными амбициями и стаями ручных тараканов под лысиной. Отвязаться от такого было нелегко и в куда более благоприятных обстоятельствах.

К счастью, тут, в который раз, снова раздалось жизнерадостное:

– Андрей!

Обернулся: от входа спешил Виктор Стеценко, доцент и прозаик – они как-то раз выступали вместе перед студентами и с тех пор здоровались, мимолетно пересекаясь на различных литмероприятиях. Андрей шагнул к нему поспешно, словно к чудесным образом встреченному лучшему другу:

– Виктор! Смотрю, здесь буквально все.

– Ну так фестиваль же!

Они отошли чуть в сторону, уже не маяча прямо посреди зала. Местный хемингуэй, впрочем, не отставал.

– А я в этом году не просто, – похвастался Стеценко. – У меня новая книга вышла! Сборник малой прозы. Жаль, нету при себе, подарил бы…

– Но на ярмарке есть? Я куплю.

Виктор просиял: ничто так не осчастливливает малотиражных писателей второго-третьего ряда, как обещание купить их книги. Теперь придется, сделал мысленную зарубку Андрей, иначе все равно что обмануть ребенка.

– А вы тоже писатель? – вклинился хемингуэй. – Будем знакомы…

Пока они знакомились – у Виктора было маловато опыта в таких делах и явный перебор институтской деликатности – Андрей снова обвел зал бреющим взглядом. Сесть было реально негде, и это удивляло: Ольга организовала в своей жизни сотню-другую банкетов и никак не могла не заложить в смету поправку на шаровиков. Другое дело, их вал растет с каждым годом… Он уже чувствовал себя виноватым, что провел с собой тех девчонок.

– Андрюша, Витя, мальчики, ну что ж вы? Проходите, сейчас начинаем. Арночка, идем, дорогая.

Невесть откуда возникшая Ольга подхватила их со Стеценко под локоть и повлекла впереди себя, словно горный поток. На другом конце зала обнаружился невидимый, как тайный ход за картиной в старинном замке, дверной проем в соседнее помещение, более компактное, с банкетными столами буквой «п», узнаваемыми литературными лицами вокруг – и, действительно, некоторым количеством свободных мест. Андрей сел, здороваясь с окружающими короткими очередями, Виктор и примкнувший к нему хемингуэй хлопнулись напротив. Ольга усадила рядом с Андреем девчонку-пигалицу с огромными кольцами в ушах и тут же испарилась – раньше, чем он успел обернуться и поблагодарить.

– Ну что ж. Для начала, – у хемингуэя уже было налито. – Все мы здесь в некотором роде писатели. Предлагаю выпить за наш ежедневный…

– Дорогие друзья! – разнесся по обоим залам хрустальный голос Ольги.

– Тссс! – одернул самозванного хэма Виктор.

Тот заткнулся и употребил без тоста.

С противоположного отростка буквы «п» Андрею помахал Нечипорук; супер. С Нечипоруком они вели общий проект по представлению молодых писателей в Восточной Европе, там назрел разговор, и Андрей даже собирался позвонить ему завтра-послезавтра, чтобы специально пересечься. Замечательная вещь банкеты. Кстати: он дегустационно положил на тарелку по ложечке всех салатов, по блинчику с грибами и с чем-то еще, розетку с паштетом, по бутерброду с красной и белой рыбой… тааак. Тарталетки с икрой, все до единой, уже теснились на тарелке хэма, и тот пожирал их с такой скоростью, будто неподалеку стоял представитель гиннессовского комитета с секундомером. Понимающий Стеценко дотянулся до соседнего блюда и протянул Андрею. Он взял парочку, предложил соседке, но та не отреагировала вообще никак. Андрей только сейчас заметил, что у нее совершенно голая, выбритая голова с замысловатой татуировкой над ухом.

Ольгин голос плыл над головами ненавязчивым фоном; такой знакомый, привычный, он самим своим звучанием поворачивал время на год назад, и еще на год, и еще… Как всегда: благодарности городским властям, перечисление спонсоров, поименные спасибы гостям фестиваля – его имя прозвучало не то третьим, не то четвертым, а кто был раньше, Андрей, к сожалению, прослушал, – и затем до боли же знакомое о катастрофической культурной ситуации в стране, о том, что лишь совместными усилиями… Судя по тому, что катастрофическая ситуация стабильно держалась который год, усилия не пропадали даром.

– А сейчас приветственное слово фестивалю скажет почетный гость, народный артист и народный депутат, любимый наш Сергей Владимирович Полтороцкий!

– У всех есть? – обеспокоенно спросил хэм. – Девушка, вам налить?

Пигалица подняла бритую голову и сказала раздельно:

– Пошел на.

Зарокотал полтороцкий баритон. Привет из властных сфер, наш Президент, мол, мечтал лично присутствовать, но обстоятельства… надеюсь, что и мое скромное общество… посильную пользу…

– Старый пердун, – пробормотала пигалица.

– Это вы зря, – отозвался Андрей. – Сергей Владимирович, во-первых, замечательный актер, во-вторых, мой друг, а в-третьих…

– Вы Андрей Маркович?

– …жанр приветственного слова – в принципе не самый выигрышный даже для самого умного человека, – закончил он; высказывать мысль до конца, независимо от того, пытались ли ее перебить или куда-нибудь завернуть, было его давним принципом.

Хотел добавить что-нибудь насчет ее юного возраста, но не стал.

– А я Арна, – сказала она. – Правда, не ждать же, как дуракам, пока нас представят.

Она говорила тоном человека, убежденного в своей повсеместной известности – не звездные понты, подкрепленные комплексами, а нормальная деловая уверенность, так не сомневаются насчет цвета снега и травы. После мгновенной паузы Андрей вспомнил: действительно, Арна. Как-то так получилось, что он ни разу ее не видел, не пересекался живьем – хотя в отечественном литпроцессе знал, кажется, всех. На свои глянцевые и контркультурные фото она была совсем не похожа.

Улыбнулась:

– В общем, вам я верю. Наверное, правда клевый дядька, зря я про него.

– Совершенно зря. Я вас познакомлю, если хотите.

– Да, неплохо бы. Он же по культурке? У меня в октябре турне с «Кадаврами», вот если бы пробить патронат… Как вы думаете?

На вид ей было лет семнадцать. Она ему определенно нравилась.

– …за нашу невероятную, обворожительную, фантастическую хозяйку! – пророкотал Полтороцкий. – За тебя, Оленька!

Стеценко потянулся через стол с бокалом, чокнулся с Андреем и вопросительно глянул на Арну; та мило улыбнулась ему и подняла бокал, но Виктора опередил хэм со своей энной по счету рюмкой, удачно ткнувшись стеклом в стекло; хотя, возможно, попал и по пальцам, Андрей не видел.

Арна поставила бокал на стол.

Нависла над разоренными блюдами, опершись на столешницу расставленными маленькими руками.

– Я тебе, кажется, сказала, – внятно выговорила она. – Пошел на.

И добавила еще довольно много слов, слушая которые, Стеценко несколько раз судорожно вздохнул, а потом, похоже, решил делать вид, что не слышит. Когда она закончила, никакого хэма в обозримом радиусе больше не наблюдалось.

Арна удовлетворенно выпила.

– А я вас, кажется, знаю. Вы поэтесса? – робко спросил Стеценко.

– Виктор Стеценко, мой друг, – на опережение представил его Андрей. – Хороший писатель, на ярмарке есть его новинка.

– Ух ты! Я куплю.

В том, что она далеко пойдет, не оставалось ни малейших сомнений.

Тем временем первая волна всеобщей жратвы схлынула, началась движуха. Краем глаза Андрей заметил, что Нечипорук поднялся из-за стола и, подхватив бокал, отправился тусоваться; надо было выцепить его, пока не сбежал, причем относительно трезвого.

…Когда (обсудив восточноевропейский проект и по ходу несколько других, получив с полсотни приглашений и предложений, из них пару-тройку стоящих внимания, назначив на фестивальные дни с полдюжины встреч и перецеловав в щечку пару десятков знакомых писательниц, а также, изловленный Ольгой, произнеся в микрофон приветственную речь и тост), он вернулся к столу, Арна и Стеценко уже общались негромко и задушевно, удивительным образом преодолев барьеры возраста и разности культурного бэкграунда. Андрей даже залюбовался. И прислушался, не подходя слишком близко: не мог он преодолеть в себе эту хулиганскую привычку, жгучее любопытство сродни соглядатайскому зуду. Да особенно и не стремился, чего уж там.

– Время, – жаловался Стеценко. – Сейчас настолько ускорилась жизнь… Я ведь преподаю, у меня одиннадцать часов в неделю, одиннадцать, представляете? А ведь еще методические планы, проверки студенческих работ, статьи и так далее. А кроме того, я вынужден, да-да, именно вынужден, мы платим ипотеку… заниматься репетиторством, готовить абитуриентов. Когда мне писать?!

– По вечерам?

– Ну что вы… По вечерам они все дома – жена, теща. И Виталика забирают из садика, я вам не сказал? – у нас маленький сын.

– Ух ты, здорово!

– Да, но я отвык, дети от первой жены взрослые уже… Мы ютимся в трех комнатах, у меня даже отдельного кабинета нет! Я не могу так работать. Мне нужна тишина, сосредоточенность… время…

– Со временем засада, – пожаловалась и Арна. – Который там час? Я сюда сразу с эротических чтений, и сегодня еще запись, «Кадавры», сволочи, экономят на студии. Это часов до двух минимум, а в пять эфир на «Подъем, страна!», сама идиотка, надо было послать, а в двенадцать, блин, опять фест, встреча с читателями… Короче, пойду я, наверное. Рада была познакомиться. Вы клевый, правда.

Она развернулась навстречу Андрею. И, припомнив, застопорилась:

– О, кстати. Где там наш Полтороцкий?

* * *

На этаже света почему-то не было.

Войдя наощупь в номер, Андрей ошибся выключателем, и лампочка зажглась не в прихожей, а в ванной: яркая полоска из-за двери отразилась в зеркале, едва-едва подсветив комнату. Хорошо; он так и оставил. В полумраке разулся, повесил куртку, включил на тумбочке чайник и, присев на корточки перед рюкзаком, зашуршал пакетами. Никогда не знаешь, в какие условия тебя поселят, будет ли в отеле круглосуточный ресторан и возможность заказа в номер – а чай он пил по вечерам всегда, любимый, с мятой. До звездных понтов с райдерами Андрей надеялся не докатиться; проще было запасаться с собой.

Когда чайник забурлил и клацнул, отключаясь, пирамидка уже лежала в походной кружке. Мятный аромат в полумраке. И в тишине – никто из соседей еще не вернулся с банкета, и слава богу.

С кружкой в руках Андрей вышел на балкон. На холодном воздухе чай концентрировался в чистое наслаждение, вот только остывал до обидного быстро. Отель возвышался над городом свечкой: местная интеллигенция это здание истово ненавидела и звала не иначе как обидными малопристойными прозвищами, – а ему, Андрею, нравилось. Полетный обзор, неограниченное пространство, целый город внизу. Тонкие силуэты башен и крыш, причудливая подсветка исторических зданий, а если прищуриться – просто россыпь разноцветных огней. Все ночные города с высоты легко свести к то ли новогодней, то ли космической иллюминации, и это прекрасно. В противофазе ко всеобщему, зыбкому, лишенному индивидуальных черт – особенно четко и точно очерчивается и пульсирует свое, единственное, личное пространство. И время.

Он допил чай и вернулся в номер. За окном поверх письменного стола виднелись ночные огни, полустертые кисейной занавеской, а когда Андрей сел, опустив за собой линию горизонта, осталась только темнота и почти невидимые, скорее дорисованные воображением звезды. Включать свет он так и не стал. Раскрыл крышку ноутбука.

Да, каждый день. Где бы я ни находился, сколько бы событий и дел, пересечений и встреч, друзей и чужаков, информации и белого шума ни вместили в себя пресловутые двадцать четыре часа. Мимолетность и самовластие которых кого угодно способны обескуражить и сбить с ног – но я давно знаю, каким образом возможно и должно их победить. Очень просто: всегда, при любых обстоятельствах, исходить из обратного.