Текст книги "Усобица триумвирата. Часть первая. Любимая княгиня"
![](/books_files/covers/thumbs_240/usobica-triumvirata-chast-pervaya-lyubimaya-knyaginya-281812.jpg)
Автор книги: Юлия Чеснокова
Жанр: Историческая литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)
Глава шестая. «Охота»
Солнце ещё не поднялось над горизонтом, но предзнаменование его, розовеющее по отступающей ночной сини, разливалось по небу, отражаясь на листве, покрытой росой траве и верхушках крон деревьев. Киликия проснулась, потягиваясь обнажённым телом, скинула покрывало. В прогретых светлицах, находящихся под крышей, было душно и влажно почти как в бане, древесный и человеческий дух стоял вокруг, спёртый ароматом горевших вечером свечей и удовлетворенной, распаренной плоти. Святослав крепко спал с сосредоточенным даже во сне лицом, положив большую и сильную ладонь себе на грудь. Жена осторожно погладила её кончиками пальцев и, дотянувшись невесомым поцелуем до бородатой щеки, соскользнула с кровати. Плеснув в таз воды, чтобы умыться, Киликия почувствовала, что та тёплая, и плохо освежит её со сна. Нырнув в просторную льняную рубаху, она ещё раз убедилась, что муж дремлет, приоткрыла оконце, чтобы проветрить к его пробуждению комнату, задержала на нём заботливый взгляд и вышла. Первым порывом было пойти к детям, но сразу же вспомнилось, что младшие, Давыд, дочка Вышеслава и годовалый Олег остались в Чернигове, а старшие, приехавшие с ними, уже больше воспитывались отцом. Хотя мальчишки и любили материнскую нежность, радовались её приходу, но Киликия в этом была послушна Святославу, и постепенно отстраняла их от этих ласк, чтобы они превращались в мужчин и оставляли детство в прошлом. Ещё чуть-чуть, и Глеб возьмёт в руки настоящий меч, а не тренировочный. Дай-то бог, чтобы причин для его использования не появилось, но если так заботящие Святослава торки окажутся не пустой болтовнёй, то у каждого способного держать оружие должны будут найтись и умения, и храбрость, и закалённое сердце, не дрожащее перед трудностями.
Киликия вышла во двор. Отовсюду доносилось кукареканье петухов, будто они вели перекличку. Захватившая с собой платок, она увидела первых просыпающихся дворовых, и накинула его на волосы. В родном доме, где родилась и выросла, она могла свободно выходить неприкрытой, но тут такого позволить себе нельзя, если ты уже замужняя. Киликия вышла через ворота на Боричев спуск и, не доходя до конца к Торговищу, где делалось людно даже в этот ранний час, свернула правее, по подножью холма, вниз к Почайне3838
Почайна – ныне не существующая река, неизвестно точно чем бывшая Днепру, рукавом, притоком или старицей (отделившийся участок реки)
[Закрыть]. Здесь ещё стояла тишина, если не считать щебечущих соловьёв да скворцов в кустах. Сняв сандалии, молодая женщина приподняла подол и с удовольствием пошла по прохладной земле, задевая щиколотками мокрую траву; капли росы омывали ноги, кожу щекотали стебли подорожника и клевера. Над Почайной ещё стоял молочный туман, закрывающий её слияние с Днепром, но покрытый лесом берег между ними виднелся в этой густой белёсой дымке, как малахитовый остров, выступающий из морской пены. С луговины пряно и сладко тянуло травами, над которыми начинали жужжать пчёлы: ромашки, одуванчики, васильки, маки пестрели, как бусины на вышивке нарядного платья. У русичей цветы были до смешного мелкими по сравнению с теми, что цвели в садах Царьграда, с большими бутонами, пахучими, как сладкие дыни и персики. Здесь же поля пахли мёдом и горечью, земляникой и полынью, но Киликия привыкла к этой простоте и неброскому очарованию. Она оставила луговину по левую руку, которой гладила, проходя, высокие метёлки таволги и кипрея, спустилась к воде вдоль цветущей калины, из которой выпорхнули потревоженные птахи. Киликия посмотрела на очень медленно растворяющийся туман, на не слишком пока светлое небо – уступая утренней лазури, оно ещё не выпустило из плена жёлтых лучей солнца. Воздух был влажен и прохладен, земля у реки совсем остыла, поэтому Киликия не стала медлить и, сняв платок и рубаху, пошла в воду. От холода по коже пробежали мурашки, но гречанка смелее окунулась с головой и отплыла немного, чтобы спокойно ополоснуться – в укрытии призрачно-белой завесы. Бухта Золотой рог, в которой она научилась плавать, всегда была тёплой, хоть днём, хоть ночью, в любое время года, на Руси же пришлось привыкать к холодным рекам, нагревающимся только к середине жаркого лета, да и то не настолько сильно, как родная бухта. А она не понимала раньше своего отца, скучающего по родине, в честь которой назвал единственную дочь! Провинция Киликия находилась ещё южнее, чем Константинополь, там было ещё жарче, ещё солнечнее, но, вынужденный перебраться в столицу Византийской империи по многим причинам – из-за своих торговых дел и из-за того, что в пограничной провинции часто присутствовала угроза вторжения врагов – мужчина не забыл знойных просторов между морем и горами, казавшихся всё краше и счастливее, чем дальше в прошлое уходили воспоминания. Теперь вот и дочь его, Киликия, с приятной тоской вспомнила о золотистом побережье у бирюзовых волн, о всегда тёплом белом мраморе балюстрад, на которых можно было посидеть в тени платана. Но не променяла бы она на это всё Святослава и их семью, дай ей ещё сто шансов для того, чтобы поступить иначе – она не поступит, потому что морозы Гардарики, снега и холодные купания даже летом стоили горячей любви её мужа, самого сильного и умного мужчины в её глазах, самого красивого и желанного в глазах многих женщин.
Выйдя из реки, Киликия обмыла ноги и обулась, после чего отступила в кусты, чтобы там немного обсохнуть и отжать чёрные локоны. Потом натянула рубашку, уже тщательно убрала свои тяжёлые волосы под платок, и пошла назад. Заглянув по пути в стряпную избу, где начали печь хлеб, она отлила из подойника в крынку молока, взяла её в одну руку, в другую кувшин с колодезной водой, и пошла к своему князю. Святослав, немного сменив положение, но не позу, всё ещё спал. Вылив воду в умывальник3939
Умывальником называли сосуд с носиком или двумя, подвешивавшийся на ремешках возле таза
[Закрыть], Киликия поставила крынку рядом с кроватью и забралась на неё, принявшись будить мужа:
– Возлюбленный мой, не пора ли уже начать день? – потолкав его несильно, она поцеловала мужчину в губы. Слыша голос жены, он зашевелился, не подскакивая резко, как с ним бывало, если будил его сторонний звук. Бывавший в военных походах, он сохранил привычку подниматься сразу и действовать, но если рядом шептала приятные слова Киликия, то он не торопился. – Вы с братьями собирались сегодня на охоту, уж не на ночных ли филинов, если ты всё ещё спишь?
– Я просыпаюсь, – не открывая глаз, проговорил он. – Солнце взошло?
– Вот-вот взойдёт. Когда я вернулась, Всеволод с Настей уже пошли в церковь.
Святослав распахнул веки и, зная по звучанию голоса жены, где она сидела, попал ей взглядом точно в глаза:
– Ты ходила на реку? – брови его нахмурились. Киликия спустила, войдя, платок с головы на плечи, и влажные волосы отвечали за неё.
– Да, как обычно.
– Пока здесь приезжие – не ходи больше.
– Почему? – удивилась она. Раньше, на Волыни, Святослав ходил с ней на реку и сам, теперь же делал это редко, дела и княжеские заботы выматывали его, заставляя спать дольше. Но он по крайней мере видел, что она всегда уходит подальше и ничего зазорного не делает.
– Мне так будет спокойнее, – ответил муж, приподнимаясь и садясь.
– Но в Киеве всегда есть приезжие, что же мне, как зимой, мыться в доме? Или, может, как многие здесь, раз в неделю, в бане? Это для меня дико…
– На других приезжих мне всё равно, они остаются в Подолье или Копыревом конце, а Всеслав со своими дружинниками, по праву происхождения, чувствует себя свободно и, кто его знает, куда сунется.
Киликия хотела продолжить спор, чтобы отстоять своё право плавать каждое утро, девичью привычку, сохранившуюся с непорочных лет и доставлявшую ей радость и блаженство. Хотя бы пока лето на дворе – этой бесконечно долгой и ледяной зимой Гардарики и без того подобным не насладишься – но, предпочитающая без серьёзных поводов не пререкаться с мужем, княгиня перегнулась через него и подняла крынку, протянув ему:
– Я тебе молока принесла.
– Лика, ты выполнишь мою просьбу? – не дал себя сбить Святослав. – Достаточно того, что я увидел тебя девять лет назад в таком виде! Но я же и стал твоим мужем, чтобы быть первым и последним, единственным, кто увидел тебя без платья! Повторно это недопустимо!
– Но я же всегда убеждаюсь с тех пор, что вокруг никого! – признала она, что не собиралась следовать наказу.
– Лика, – устало и строже повторил князь. Без каких-либо дополнительных уговоров. Он произнёс только её имя, стараясь быть грозным, какими были многие мужья для своих жён. Но Святослав всё равно понимал, что не сумеет быть достаточно твёрдым, если Киликия заартачится.
– Ладно, – всё-таки неохотно сдалась она. Улыбнувшись, он взял у неё молоко.
Женщины провожали мужчин на охоту от конюшен до Софийских ворот. Дальше шла часть города, считавшаяся новой, которую обнёс стеной и расстроил Ярослав, жили тут в основе своей бояре, а не княжий род. Если не считать Брячиславова двора, где остановился Всеслав со своими людьми. Из-за него-то в первую очередь Святославу и не хотелось провожатых дальше первых ворот. Киликия поняла, что муж всё-таки не оставил незамеченным её разговор с его племянником, и теперь руководствовался скрывшейся где-то глубоко ревностью. Показать её он, конечно же, не смел, и сделал бы всё возможное, чтобы никто не узнал об этом его чувстве, но иметь подобные секреты от любимой жены было сложно. Она, к счастью, не собиралась показывать, что обладает наблюдательностью, и держала при себе то, что открывалось её сердцу.
– Тятя4040
Именно так на Руси обращались к отцам, «папа» – позднее заимствование из германо-романских языков
[Закрыть], я тоже на охоту хочу! – посмотрел на отца его первенец, Глеб, снизу вверх. Святослав уже сидел в седле, взвешивая в руке копьё с загнутыми наконечниками, чтобы зверь с него не сорвался.
– Подожди ещё пару годков, возьму с собой в Чернигове. Не хочешь же ты тут, при всех, если что пойдёт не так, показать себя неумёхой?
– Не хочу, – признал Глеб, повесив нос и поняв, что два года – это очень-очень много, и ждать ему ещё долго-долго. Киликия придерживала второго сына возле себя, чтобы он не оказался под копытами лошадей.
– Береги себя, любезный князь, – посмотрела она в лицо мужу. Тот принял кивком её заботу, глазами пообещав не геройствовать без повода.
Вячеслав, в отличие от него, не так уверенно держался в седле, выпив с вечера лишнего, но на уговоры братьев остаться дома отмахивался.
– Это что же за князь, который из-за лёгкого бражничанья от охоты откажется? – конь под ним нетерпеливо фыркал. Если бы попросила Ода, он бы ещё подумал, тогда бы было ради чего остаться – побыть с нею. Но Вячеслав не был слепцом, и порою замечал, что жене с ним рядом не любо, не отвечает она на его, как он считал, любезные речи, на его обходительность, сжимается только, утыкается в молитвы. Чего не хватает ей? Не нравится кроткий и нетребовательный муж? Может, удачного охотника и воина бы полюбила? Да где же набрать подвигов? Бегая за кабанами да оленями? Игорь пошутил рядом:
– Ты бы хоть волчью шкуру с себя снял, а то попутаем, за тобой гоняться начнём.
– Это мой трофей, – гордо вздёрнул подбородок Вячеслав, – часто ли у нас полоцкие путники бывают, чтоб расстаться с вещью одного из них?
– Велика ценность, – поморщился Всеволод, – я бы на твоём месте сжёг эту языческую дрянь.
– Поосторожнее со словами, – предупредил его Святослав, – не скажи такого при гостях.
– Да я же понимаю… – извиняясь за несдержанность, притих он.
Великая княгиня тоже вышла с другими женщинами, хотя Изяслав, в отличие от братьев, на охоту так и не собрался. Перебрав лишнего, он снова заночевал у Коснячки со своей ненаглядной Ладой. Все натужно делали вид, что великий князь плохо себя чувствует и поэтому о нём лучше и не говорить. Игорь поднял глаза к окнам одной из горниц, и увидел спешно отстранившуюся невесту свою, Елену. Как и он, она не упускала случая, чтобы разглядеть наречённого, но откровенно делать это было некрасиво. Младший Ярославич приосанился, разулыбавшись. Когда же, когда эта свадьба? Скорее бы! Сегодня он должен поймать самого большого зверя, чтобы доказать Елене свою удаль.
Наездники пустились вперёд. У Золотых ворот, ведущих на юг, уже ждали полоцкие всадники во главе со своим князем. Всеслав поприветствовал своих дядей и, пропустив их вперёд, присоединился к выезду. Охота началась.
Столетние дубы в Зверинце таинственно теснились, охраняя раскинувшиеся за ним на берегу Днепра Выдубичи, одну из княжеских резиденций. Тропы между ними, утопая в густом папоротнике и орешнике, прятали лесных обитателей. Но когда начиналась охота, от шума и топота нескольких десятков копыт всё оживало, поднималось, подскакивало и взлетало. Сюда не приезжали пострелять птицу, сюда наведывались за чем покрупнее. Сломя голову, князья с дружинниками проносились под раскидистыми кронами, перепрыгивая через валежник, настигали лис, кабанов, лосей, волков. Сегодня целью у каждого тоже был какой-нибудь увесистый зверь. С копьями, прилаженными к сёдлам, с луком и стрелами за спиной, Святослав первым вторгся в зелёное царство Зверинца. За ним по пятам шли Всеволод и Всеслав, но когда лес поглотил охотников, они разъехались в стороны. Святослав остался со своими ближайшими дружинниками, приехавшими с ним ещё с Волыни, Перенегом и Аловом. Один был из Владимирова града4141
Основанного князем Владимиром города Владимир-Волынский
[Закрыть], другой – варяжский наёмник, с византийских походов вошедший в дружину русичей, он был постарше Святослава, но от того не меньше уважал его, ценил и выказывал преданность.
Где-то хрустнула ветка. Мужчины тотчас среагировали и повернули туда головы. Опытные глаза различали движение в трепещущей под лёгким ветром листве.
– Чую, олень там, – вытянул руку Алов в юго-западном направлении.
– Что нам олень? Не затравить ли кабана? – с азартом поинтересовался Перенег.
– Берём первое, что придёт, – решил Святослав, – олень так олень, кабан так кабан.
– Что ж, тогда посмотрим, кто там шумел, – покорился волынянин, и они втроём подстегнули коней туда, куда указывала рука Алова.
Однако обнаруженный молодой оленёнок так ловко маневрировал между стволов деревьев, заводя в чащу и прогалины, что Святослав махнул на него рукой, пожалев юную жизнь. Он развернул коня и, проехав не так много, напал на кабаний след. Значит, судьба ему была сегодня взять опасного соперника. Хоть и знал, что Киликия разволнуется от того, что он взялся за что посложнее, князь махнул своим спутникам, и они помчались за добычей. В скачке всё сильнее кипела собственная кровь, но пустить её хотелось животному. Посмеиваясь и перекрикиваясь, трое мужчин готовились выхватить копья, ножи, и прикончить редко когда сразу сдающегося кабана. Наконец, он мелькнул на горизонте. Святослав, предвкушая победу, чувствовал её запах. Он никогда не останавливался на половине пути, всегда шёл до конца и добивался того, чего хотел.
Они с Аловом убыстрились.
– Давай справа! – проорал князь. Разъехавшись, они зашли с обоих боков зверя и, когда он, несясь меж ними, оказался в пределах досягаемости, варяг метнул своё копьё. Оно попало в бедро кабана, однако тот лишь прибавил скорости и с диким визгом устремился дальше, словно не видя преград. Святослав подхлестнул коня.
– Князь, осторожнее! – предупредил его сзади Перенег, видя, что на таком ходу недолго найти свою смерть. Но Ярославич уже не слышал. Догоняя кабана, он сконцентрировался, метясь и, крепче ухватив копьё, стал ровняться с животным. То было матёрым и грузным, и могло от страха и боли бежать, пока не истечёт кровью. Чтобы догнать его потом, потребовалось бы загнать коня. Святославу этого не хотелось. Максимально приблизившись к зверю, он изготовился к прыжку и, под охи ужаса своих дружинников за спиной, втыкая копьё в загривок кабану, спрыгнул на него сверху, не давая тому шансов бежать дальше.
– Князь! Конунг! – раздалось позади. Но Святослав уже напрягал все силы, чтобы обуздать и остановить забившееся животное. Удерживая с помощью копья от себя на безопасном расстоянии морду с клыками, он кое-как достал из-за пояса нож и, не дожидаясь подмоги, на мгновение отпустил копьё, успел перехватить этого секача, и перерезал ему горло. Кровь потекла по кистям его рук, взбугрившихся от натуги возле плеч. – Ты так не шути больше, князь, – хмыкнул Перенег, подъехав.
– Разве же тут до шуток было? – спросил Святослав с довольной улыбкой от уха до уха. В этот момент где-то в отдалении раздался мужской крик. Ярославич с тревогой обернулся: – Что это?!
– Как бы не случилось что… – сказал Алов.
– Быстрее, нужно узнать! – забыв о своей добыче, Святослав поторопился вернуться в седло.
Когда они подъехали туда, где раздался крик, гриди сооружали из стволов тонких берёз носилки. На земле, морщась и пытаясь не стонать, лежал Вячеслав. Почти одновременно со Святославом, с другой стороны, подъехал Всеслав Брячиславович со своими людьми, разве что на секунду раньше, поэтому успел задать вопрос первым:
– Что случилось?
– Да вот, конь меня… – недовольно, стыдясь своего положения, указал на строптивого жеребца Вячеслав. Потом он кивнул на свою ногу: – Кажется, повредил её.
– У него перелом, – поднявшись с корточек, сказал Игорь. Охотившийся ближе всех к брату, он примчался раньше других. – Сам ехать он не сможет, поэтому я велел мастерить носилки.
– Как же так вышло? – спешившись, подошёл к пострадавшему Святослав.
– Да бог его знает! Я нёсся к оленю, когда прямо под копыта выскочил волк! Конь, ясно, испугался, вот и встал на дыбы.
– Да с чего бы волку бежать тебе навстречу? – хмыкнул недоверчиво Игорь. – Тебе с утра ещё сказали, что у тебя голова кругом, надо было дома оставаться! Вон, плащ твой новый небось с плеч упал перед конём, тот и опешил.
– Нет же, мне волк дорогу закрыл! – настаивал Вячеслав. Святослав отвлёкся от препирательств младших братьев, поглядев на конструируемую лежанку. Он тоже видел, что с утра у Вячи, как они называли его в детстве, хмель ещё с глаз не сошёл. Надо было велеть ему оставаться в хоромах! Потом взгляд Святослава покосился на полоцких людей в волчьих плащах. Недобрая, нехорошая мысль завертелась в голове, хотя завершить он её никак не мог. Волки тут водились и без приезжих.
Последним подоспел Всеволод. Со своим человеком, Никифором, они застрелили большого, красивого оленя. Стрелы из него были уже вытащены, а сама туша везлась важно, горделиво.
– Что стряслось? – видимо, ускакавший дальше других, он долго и возвращался.
– Ничего. Просто конец охоты, – развёл руками Святослав. По мрачным лицам и отсутствию шумного обсуждения свершений, Всеволод заподозрил неладное. Взор его, наконец, упал на Вячеслава. Тогда всё стало ясно.
Некоторые всадники вернулись чуть раньше, чем везущие на лежаке Вячеслава, поэтому весть о случившемся достигла всех до того, как появился сам виновник беспокойства. Ода, хоть и не любившая мужа, не могла не ужаснуться тому, что приключилось и, наспех приведя себя в порядок, сунув нарочитой девушке сына, выбежала навстречу постепенно возвращающимся. Она успела миновать Софийские ворота, когда через Золотые ввезли Вячеслава. Выпивший от боли браги, с замотанной не сгибающейся ногой, он беседовал с медленно едущим рядом Всеславом Брячиславовичем. Тот усердно извинялся, что плащ одного из его людей мог послужить причиной этого плачевного происшествия, однако юный Ярославич заверял, что это не при чём, и просил поверить, что виноват лесной волк и никто кроме него. Ода, встречая претерпевшего мужа, подошла к нему, несомому княжескими людьми.
– Как вы, meinen4242
Мой (нем. яз.)
[Закрыть] конунг?
– Ничего, ничего, – успокоил её Вячеслав, – на охоте всякое бывает.
– Ващ брат, Всефолод, звал лекарь. Они ждут, – пошла она возле него, несмело бросив взгляд на Всеслава Полоцкого. Тот, прощаясь перед Софийскими воротами, за которые имел право въехать, как Рюрикович, но не имел такового разрешения, улыбнулся Оде улыбкой оказавшего услугу и просящего принять выполненный заказ в готовом виде. Её пробрала дрожь до самых костей. Отвернувшись поскорее от чёрных глаз, она вспомнила их ночной разговор, а потом посмотрела на сломанную ногу мужа. Да, теперь он долго не сможет приходить к ней, и терпеть ей будет нечего. Воистину, как страшны исполняющиеся желания!
Глава седьмая. «Язычники»
Вячеслава осмотрел лекарь, приехавший некогда из Византии с принцессой Анастасией. С тех пор, как Владимир крестил Киев и Новгород, ведуньи и целители были разогнаны, в первую очередь потому, что среди них оказывались самые преданные и непокорные язычники, а некрещеным совершать какие-то обряды над людьми больше не давали. И если бабок-повитух вынужденно оставляли в покое, закрывая на них глаза, то при каких других хворях обращаться приходилось к пришлым: грекам, армянам да жидам4343
Жид не было ругательством, так называли евреев в Древней Руси
[Закрыть], своей-то, разрешённой медицины ещё не изобрели, а народную – поганую, уже запретили. Впрочем, иноверцы-жиды были для многих христиан не многим лучше идолопоклонников.
Сначала всё было в порядке, и Вячеслав даже заснул, забыв о боли, но к утру она возвратилась, превращаясь в неотступное нытьё в ноге, воспалившейся и покрасневшей, да к тому же у него появился жар, его лихорадило, лоб горел. Врача позвали снова. Придя, он осмотрел перелом и резюмировал, что он «объят огнём нездоровья». Дав тот же самый настой, что и накануне, лекарь попросил принести для питья побольше святой воды и порекомендовал всем молиться, потому что молитвы исцеляют. Но ни одно из этих действий Вячеславу облегчения не принесло. К вечеру его трясло в ознобе, пот катился градом по лицу. Ода, не знающая, чем помочь и что делать, с трудом не рыдала, и только протирала холодной влажной тряпицей горячую, в испарине, голову супруга, передав заботы о сыне Борисе ближним девицам.
Ярославичи собирались через каждые два-три часа у постели брата, тревожась и боясь за его судьбу. Ни у кого не было представления о том, как спасать жизнь Вячеслава, а она явно была в опасности. Самой поздней ночью разошедшись, чтобы поспать, мужчины всё равно не погрузились в сон, неустанно думая о последствии охоты. Даже Изяслав вернулся в великокняжеский терем, чтобы в случае чего быть тут как тут. Но в светлицу он ушёл отдельную от жены, потому что та усердно молилась о выздоровлении Вячеслава, и раздражала этим мужа.
– Святая вода – это не лекарство, – сказала Киликия, не гасившая свечу, потому что Святослав лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, но не видя его.
– И что ты предлагаешь?
– А что я могу? Я не лекарь. Но и этот человек – тоже!
– Всеволод не одобрит такие слова. «Этот человек» пользовался доверием отца и помогал ему последние годы, а тот сильно мучился с ногами, опыт-то теперь должен быть, поди, богатый! Да и вообще, отец доверял людям, приехавшим с Анастасией.
– У вас здесь слишком хорошее представление о нашей с ней родине, – вздохнула Киликия, – даже наш город вы называете Царьградом! Но я родилась там и жила, и нет там ничего особенного, и люди там точно такие же, как здесь. Так же совершают ошибки, так же могут плохо что-то знать.
– Если там не ведают ничего о хворях, то где ведают? – скосил на неё глаза Святослав.
– Да хоть бы бабку Малеву с Волыни привезти, что у меня детей принимала…
– Пока за ней доедут, с Вячеславом что угодно стрясётся.
– Ты прав, – признала Киликия. Но надо будет послать за знахаркой хотя бы для себя, чтобы перебралась в Чернигов, куда им скоро ехать обживаться. Кто знает, есть ли там умелые в подобных делах люди? Замечая, как кручинится муж, она решила переключить на другое его внимание: – Видела я утром твоего вепря в сенях.
– Какого вепря? – сначала действительно, слишком углубившись в думы о брате, не понял Святослав, а через мгновение, поняв, не стал сменять недоумение на лице признанием. – О чём ты?
– Да брось, я знаю, что это твоих рук дело.
– Кто проболтался? Перенег или Алов? – Он попал в точку, но женщина не стала выдавать, как слышала слова волынянина, дразнившего Глебку отцовскими талантами охотника, а только вздохнула:
– Ты обещал собой не рисковать.
– Разве обещал? – повёл густой тёмно-русой бровью Святослав, и без того замученный проблемой с Вячеславом, чтобы признать ещё и свою вину – в азарте охоты и погони забыл всё на свете, так хотелось зверя победить, поймать, заполучить! Это было словно битва, нельзя давать разуму овладевать чувствами, тогда уйдёт из рук сила, из тела мощь. Нужно отпускать все мысли из головы и бросаться в самую гущу!
– Да.
– Я не говорил «обещаю», – опять отвернулся к потолку Святослав.
– Ты кивнул.
– Я кивнул своим мыслям.
– Не играй со мной в эти игры, – хмыкнув, Киликия расплела до конца косу и, распушив волосы по плечам, задула свечу, – и я умею слова с делом налево и направо разводить.
– И как же ты это сделаешь?
– Скажу, что иду за оладьями, а принесу блинов, – отшутилась она. Святослав сумел улыбнуться впервые за тревожные часы последнего дня.
– Пошлю я завтра к армянам, вот что4444
Исторический факт, что самый первый врач, известный в Древних Руси и Киеве, во второй половине XI в. конкурировал с армянским врачом; учитывая, что Армения – более древнее государство (а Ереван старше Рима), автор описывает армян как знатоков во многих ремёслах, что, скорее всего, было правдой.
[Закрыть], – решил он, хотя и знал, что это вызовет толки, возникавшие не впервые. Из-за экзотического имени его жену к кому только не причисляли4545
Провинция Киликия (ныне территория Турции) была исторически населена в основном армянами, между господством над ней Рима, персов и Византии она даже входила в состав Великой Армении.
[Закрыть], а сменить имя на другое, крестильное, она не захотела, в этом одержав одну из многих побед над Святославом и киевскими устоями. Она была Киликией, как назвал её отец, она была крещена в той же вере, что и все они, ещё в детстве, потому и менять что-то теперь не было повода, а для неё – смысла. Святослав в данном случае был на её стороне. Обратись он завтра к жидам, Киликию бы назвали жидовкой, его жену вечно пытались уколоть из-за чего-либо, не любя её открытого нрава, не любя её свободных привычек, не любя того, что так сильно любил её князь. Сам он считал, что дело в её чужеземности и низком происхождении (помимо того, что вела себя Киликия действительно не всегда «по уставу»): у всех Ярославичей жёны были королевские, императорские, графские дочки, а он выторговал и забрал свою у богатого византийского торговца. Мог ли он догадываться, что нелюбовь к Киликии рождена не презрением, а завистью? Конечно же, нет. Всю жизнь на боевом посту, в походах и боевых тренировках, Святослав был насквозь мужчиной, слишком мужчиной, представления не имеющим, до чего черны бывают женские сердца, не способные порадоваться за другую, и чем сильнее любил он Киликию, чем счастливее была их жизнь, тем больше и громче раздавались голоса боярынь, спешивших заметить у гречанки недостатки, недочёты, недоделки. Когда он только привёз её, в хоромах шептали, что она ведьма – одурманила княжича, когда родила одного за другим первых трёх сыновей, начали сочинять, что она чародейка, обращающаяся кошкой, и как кошка поэтому плодовита. Потом, уже на Волыни, окольно и слухами до князя доносили, что недостойную себе супружницу подобрал, наверное, приплатил её отец много, чтобы к княжескому роду прислониться? Объяснять, что платил он, Святослав, и что русинов в Царьграде приравнивают к дикарям и простолюдинам, было бесполезно. Нарочитые боярыни из окружения покойной великой княгини Ирины не могли простить, что их боярские дочки оказались негодными там, где подошла «девка из семьи торгаша». Доходило до того, что отцу Киликии выдумывали новую биографию, утверждая, что разжился он не честным трудом, а разбоем, и ограбил он немало людей, чтобы пригреться в Царьграде. «Будто предки наши ходили на Царьград не для того, чтобы его разграбить! Эдак и я лихих татей4646
Тать – вор
[Закрыть] правнук» – в ответ на это думал Святослав, стараясь всегда сплетни пропускать мимо ушей.
Распорядившись утром, как задумал, он пошёл прямиком в горницу к Вячеславу, справиться, как его самочувствие. Не спавшая ночь Ода сидела возле него и держала за руку. Когда она увидела, кто вошёл, то вся сжалась, боясь такого близкого присутствия Святослава. Она считала себя виноватой в произошедшем, ей казалось, что именно её грешные желания разгневали Бога и тот обрушил наказание на Вячеслава. Хоть бы не было того дня, когда увидела она деверя, забыть бы его и не видеть никогда больше! Как она хотела ещё два дня назад вечно смотреть на него, слышать голос его, но вот он стоит в метре, и хочется бежать, скрыться, провалиться под землю. Стыд, будто о её мыслях знал весь свет, жёг щёки, Ода ненавидела ту робость, что рождалась в ней при Святославе, пугалась того сладко-щемящего чувства, заставляющего закрывать глаза и мечтать, будто картинки эти станут очевидными и другим. Но как крепко не хваталась она за руку Вячеслава, к нему ей не хотелось упасть на грудь, чтобы быть пойманной в сильные объятья.
– Здравствуй, княгиня, – поклонился ей Святослав.
– Здравствуй, – тихо пробормотала она, не поднимая глаз.
Старший брат подошёл к ложу младшего.
– Ну, как ты? – Хотя без ответа было видно, что Вячеслав плох, и за ночь ничего не поменялось.
– Нога… горит огнём, Свят, – сжимая зубы и морщась, сказал парень. В глазах его полыхал страх, и Святослав знал, о чём этот взор кричит. Он приподнял покрывало и, сдвинув повязку, оглядел место перелома. Припухло и багровело, но ещё, к счастью, не приобрело тот цвет, какой он видел в походах у раненых воинов. Когда раны темнели той гадкой и зудящей синью, ноги и руки уже следовало обрубать, только это порой и спасало жизнь. Но не всегда. – Она же не сгниёт, Свят? Не сгниёт? – дрожа голосом, взмолился Вячеслав, дотянувшись до ладони брата и сжав её.
– Не о ней беспокойся, а о жизни!
– Не хочу калекой жить! – нервно повысил тот тон, разве что не провизжав окончание. Он хотел покрасоваться перед молодой женой, показать ловкость и удачливость, а с чем останется? С обрубком? Вячеслав и сам приближался к плачу похлеще, чем Ода. Ему и сорваться на неё хотелось, что из-за неё всё, и в то же время, теперь-то она была с ним, так неподдельно пеклась о нём, заботилась, горевала, что в душе всё уравновешивалось, и казалось, что болезнь эта послужит началом чего-то хорошего, нового. Окинул взглядом Оду и Святослав, подумав, что зря принимали все её за холодную и бессердечную девушку, видно, скромна она была и в строгости воспитана, не умела показывать чувств, а вот же, стряслась беда, и как хлопочет над супругом! Как неустанно поддерживает его, облегчает его участь!
– Отец полжизни хромал, – напомнил он, – и не стал оттого хуже.
– Ты прав, конечно, прав, – постарался взять себя в руки младший.
– Я позвал к тебе ещё одного лекаря, он скоро придёт, не горюй, – улыбнулся Святослав брату и вышел. В дверях сеней столкнулся с Всеволодом, шедшим в сопровождении византийского врача. – Я для совета отправил за ещё одним лекарем, – посчитал он нужным предупредить, и тотчас заметил надменное недовольство в раздувшихся ноздрях грека.
– О чём советоваться? – недопонял Всеволод.
– О методах лечения, само собой.
– Неужели ты думаешь, что есть в Киеве кто-то опытнее великокняжеского врача…
– Я ничего не думаю, я только вижу, что брат наш мучается, и хочу найти средство избавления его от мук.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?