Читать книгу "Игры мажоров. Развратить заучку"

Глава 11

Василиса

– Здравствуйте! Я на стажировку, Василиса Григорьевна Вяземская, – стараюсь говорить прямо в динамик, на пункте охраны реабилитационного центра моего дяди.

– Проходите, – сухо отвечает мужчина, и я слышу щелчок открываемого замка, и внутри меня будто распускается узел, что все время сидел внутри.

Массивная железная дверь открывается, позволяя мне попасть на пропускной пункт центра. Я прохожу все необходимые процедуры, включая досмотр и заполнение документов, и только после этого, получив карточку с допуском, я прохожу на территорию центра, направляясь в административное здание.

Внутри все замирает от восторга. Потому что я так долго мечтала попасть сюда на практику, что это место для меня стало чуть ли не мифическим. Ведь я до конца не была уверена, что дядя согласится взять к себе студентку заочного отделения. А когда он подтвердил мою кандидатуру, то была крайне осторожна, не рассказывая особо никому об этом.

Но события двухнедельной давности здорово подорвали мою уверенность в завтрашнем дне, и я всерьез опасалась, что отец сделает все, чтобы моя стажировка не состоялась, с такой же легкостью, с какой отобрал у меня все остальное. К счастью, дядя Юра сумел настоять на моей стажировке. Он сам разговаривал с отцом, когда я рассказала, что не смогу явиться в центр в указанный срок.

И ректор… сдался.

И вот я здесь.

В административном здании я практически мгновенно нахожу кабинет главного врача. Но там оказывается пусто. Я сажусь на диванчик напротив таблички с именем маминого брата и просто жду.

Проходит несколько минут, и я вижу высокую фигуру дяди и тут же подскакиваю на ноги.

– Васена, привет! – расплывается он в улыбке, завидев меня.

– Здравствуйте, дядь Юр!

Я, как в детстве, подпрыгиваю на ноги и, приближаясь к нему, сначала поворачиваюсь спиной, чтобы он дернул меня за хвостик, а затем ныряю к нему в объятия в широко расставленные руки, мгновенно чувствуя себя здесь как дома.

Мамин старший брат всегда был для меня примером не только специалиста, который действительно помогает другим, но и того, каким мужчиной нужно быть. Он всегда и во всем меня поддерживал и порой верил в меня даже больше, чем я сама. А его рассказы о работе приводили меня в какой-то практически священный трепет. Поэтому я всегда знала, чем хочу заниматься.

– Мне кажется или ты еще подросла с нашей последней встречи? – рассматривает он меня, держа за плечи на вытянутых руках.

– Я больше не расту, – смеюсь.

– Да? А ведь я тебя помню вот такой… – как обычно, шутит, приближая друг к другу большой и указательный пальцы, сокращая между ними расстояние.

– Это было тыщу лет назад!

– А кажется, что вчера. Ну, как настрой?

– Боевой!

– Ну, мы здесь не для войны, – продолжает улыбаться. – Но нервы нужны железные. Пойдем, я покажу тебе, где тебе предстоит работать.

Он ведет меня по коридорам, рассказывая о центре.

– Здесь у нас реабилитация строится на трех основных направлениях, – говорит дядя Юра, показывая на схему на стене. – Первое – медицинское: детоксикация, купирование абстинентного синдрома, восстановление физического здоровья. Второе – психотерапевтическое: индивидуальная и групповая терапия, работа с причинами зависимости. Третье – социальное: ресоциализация пациентов, помощь в возвращении к нормальной жизни.

– Без последнего пункта все остальное теряет смысл, – произношу.

– Именно, – кивает он. – Можно вычистить организм, можно проработать психологические триггеры, но, если человек не умеет жить без веществ, без старых привычек, без токсичного окружения... – он разводит руками, – все возвращается на круги своя. Поэтому мы учим их буквально всему: выстраивать режим, находить новые увлечения, говорить “нет”. Полное выздоровление возможно только тогда, когда мы убираем первопричины зависимости, а не просто чистим организм. Поэтому подход у нас комплексный. И строгий, – добавляет он, показывая на камеры по углам коридора. – Первые две недели – полная изоляция. Телефоны, планшеты, ноутбуки – все изымается. Связь с внешним миром только через стационарный телефон под присмотром персонала.

– Как в тюрьме, – говорю невольно.

– Нет, – качает он головой. – В тюрьму отправляют наказывать. Сюда же люди приходят за помощью. Или, как часто бывает, их привозят родственники, – в его голосе появляется грусть. – Но без желания самого пациента выздоровление невозможно.

Мы идем дальше. Он показывает мне столовую, кабинеты для индивидуальной терапии, небольшой спортзал, комнату для групповых занятий. Я стараюсь запомнить каждую деталь, каждый уголок этого места, которое для многих становится последним шансом.

– А это наш пост медсестер, – он указывает на стойку с мониторами. – Круглосуточное наблюдение.

– Всегда кто-то дежурит?

– Всегда, – кивает. – Особенно важно – ночью. Бывают срывы, попытки побега, а иногда и... – он не договаривает, но я понимаю.

И нельзя допускать того, чтобы пациенты совершили непоправимое.

Я проглатываю ком в горле.

– Это у нас изолятор для буйных и комната временного пребывания для новых пациентов, – он ведет меня по коридору в левое крыло. – Сюда мы приводим людей, когда их только доставили. Пока врачи оформляют документы, они ждут здесь.

Я заглядываю в маленькое окошко. Внутри пусто.

– А сегодня у вас есть новенькие?

– Один, – дядя Юра поправляет очки. – Он уже прошел первичный осмотр.

Мы проходим дальше.

– А это что за дверь? – спрашиваю, заметив массивную металлическую дверь в конце коридора.

– Главный пост охраны. Оттуда управляют замками и камерами. Без карточки из здания не выйти.

– И чтобы попасть в палаты?

– Тоже только по карточкам, – кивает он. – У каждого сотрудника свой уровень доступа. У тебя – пока только в административную зону и учебные классы, где ты будешь помогать с документами и наблюдать за работой специалистов.

Я киваю, стараясь запомнить все.

Мы выходим в другое крыло, и дядя Юра показывает кабинет, где мне предстоит работать. Стол, компьютер, стопки папок.

– Здесь ты будешь помогать с документацией, – он открывает папку. – Истории болезней, первичные заключения, планы терапии. Все под моим контролем, конечно. Тебе нужно научиться оформлять это правильно, такова часть работы.

– А что-то еще? – спрашиваю, стараясь, чтобы голос не звучал слишком нетерпеливо.

– Конечно, – он улыбается. – Я прикреплю тебя к старшему специалисту. Будешь присутствовать на групповых занятиях, наблюдать за индивидуальной терапией, помогать с простыми тестами. Со временем – если покажешь себя – можешь попробовать проводить диагностические беседы под присмотром.

– Серьезно? – не верю своим ушам.

– Серьезно. Ты пришла сюда учиться, а не чаи гонять. Но, – он поднимает палец, – без самодеятельности. Только то, что разрешит куратор. И никаких личных контактов с пациентами вне терапии.

– Конечно, – киваю. – Об этом не может быть и речи!

Это именно то, ради чего я сюда шла.

Внутри все трепещет от предвкушения. Мне не терпится познакомиться с историями болезней пациентов и посмотреть на работу сотрудников центра.

Мы возвращаемся в коридор, и я уже собираюсь задать вопрос о распорядке дня, как вдруг...

Пронзительный звук разрывает тишину.

Резкий. Громкий. До визга в ушах.

Красные лампы на стенах начинают мигать в такт, и у меня сердце ухает вниз.

– Что это? – вскакиваю.

– Пожарная тревога, – дядя Юра меняется в лице. – Сиди здесь. И не выходи.

Он быстро уходит по коридору, а я замираю на месте.

Сердце колотится где-то в горле.

Сигнал не стихает. Мигание красных ламп действует на нервы.

Мне страшно.

Но любопытство сильнее.

Я осторожно выглядываю за угол, но никого не вижу.

В коридоре пусто.

Но где-то вдалеке слышны голоса.

Делаю несколько шагов в их сторону и замираю.

Из дальнего конца коридора выходят двое санитаров. Между ними парень с заведенными за спину руками. Широкие плечи расправлены, голова поднята. Если бы не санитары по бокам, можно было бы подумать, что он здесь главный.

В том, как он идет и держит себя, чувствуется порода и злость.

Скулы напряжены, взгляд тяжелый.

Санитары проходят мимо меня, почти вплотную.

Парень поворачивает голову. И я вижу знакомое до боли лицо, цепенея.

Не может быть!

Это же… Гарик Власов.

Он смотрит на меня в упор.

Наши взгляды перекрещиваются, и мне кажется, что я вижу вспышку в его глазах.

И я не могу прекратить пялиться на него.

– Отойдите, – командует один из санитаров, и я послушно отступаю к стене.

Они проходят мимо.

Но в моей голове не укладывается, что он не в тюрьме, а здесь. И это, наверное, хорошо для него, но для меня это – очень плохие новости…

Глава 12

Стоит Власову скрыться из вида, как сирена внезапно замолкает.

Но я по-прежнему стою не двигаясь, провожая взором след человека, которого никак не ожидала здесь увидеть.

– Василиса, – слышу чей-то голос сквозь шум крови в ушах, сменивший вой сирены.

Медленно оборачиваюсь на голос и вижу перед собой девушку в медицинском костюме.

– Здравствуйте! – говорит она слегка растерянно. – Я – София из процедурного. Меня Юрий Олегович попросил вас провести в приемную и дождаться его.

– А, да, – наконец-то гул в ушах затихает, и я следую за девушкой. – Из-за чего включилась сирена?

– Это, – она бросает на меня взгляд через плечо, удерживая руки в карманах рубашки, – один наш буйный пациент. Поджег урну с мусором.

– Боже! Надеюсь, пламя не успело охватить помещение?

– Нет, – снова ловлю ее профиль и вижу, как она улыбается. – Урна была металлическая. Все обошлось. Да и пациента успели поймать практически сразу.

– И часто у вас такое? – представляю, что каждый день приходится сталкиваться с подобным, и у меня мурашки по коже.

– Этот конкретный пациент бунтует на постоянной основе, – вздыхает София. – Уже две недели здесь, а каждый день выкидывает что-то новенькое. То драку устроит, то медсестре нахамит или закроется в сестринской и спустит в унитаз запасы лекарств. Пытался сбежать, а теперь до поджогов докатился. Думает, если будет буянить, его выгонят.

– А его выгонят? – хочу определить, где находится та самая грань, после которой нет пути назад.

– Его-то? – усмехается она. – Сложные пациенты никому не нужны. Только его отец хорошо платит, и договор у нас такой, что просто так не откажешься. Вот и мается наш персонал. Хотя Юрий Олегович старается каждому помочь, – она понижает голос, – но сегодня, кажется, пациент перешел черту. И теперь его в изолятор отправили.

– И сколько ему там предстоит сидеть?

– Пару дней посидит, подумает. Может, поумнеет.

– Простите, София, можно узнать имя этого пациента… – судя по тому, что я услышала о богатом отце и его щедрых пожертвованиях, на ум приходит только одно имя, – чтобы я знала, с кем имею дело…

– Ах да! Игорь Власов, – тяжело вздыхает она, и меня будто простреливает разрядом тока, потому что это несправедливо! И его вообще тут быть не должно!

– Удобно его отец устроил, – испытываю к этому мерзавцу отвращение, а еще злость, оттого, что он так легко отделался.

– В каком плане? – София останавливается у дверей приемной.

– Ну как же! По его вине погибли люди, а его спрятали в одну из самых лучших клиник страны.

– Подождите… – хмурится она. – Что значит “погибли люди”?

– Ну как же… Две недели назад он, пьяный, попал в аварию. С ним в машине были две девушки, и они погибли, – передаю чужие слова.

Но теперь, глядя на лицо Софии, начинаю жалеть о сказанном, потому что она смотрит на меня с недоумением, и мне хочется провалиться под землю.

– Разве это не так?

– Он действительно попал в аварию под действием веществ. И одна из девушек была в тяжелом состоянии, но сейчас они идут на поправку.

– То есть?..

Не знаю, испытываю я по этому поводу радость или все же горечь оттого, что этого нахала нельзя спихнуть с реабилитации в полицию, лишив персонал клиники очередной головной боли.

– Он никого не убивал? А почему он тогда здесь прячется?

– В том-то и дело, что он не прячется, – вздыхает она. – У этого парня зависимости. И независимо от того, что он издевается над нами, ему прежде всего нужно пройти лечение. Поэтому нужно, чтобы он сам этого захотел. Иначе следующий раз будет не таким везучим и вместо комфортабельного центра он может оказаться в темной и холодной могиле.

Когда дядя Юра все же возвращается и, выпив вместе со мной кофе, отводит меня в кабинет, где хранятся личные дела пациентов, я с замиранием сердца нахожу папку с именем Игоря Власова.

– Сегодня начни знакомиться с личными делами пациентов, – говорит дядя, – Это поможет тебе понять, с кем предстоит работать. И на практике увидишь их состояние и проанализируешь, какие методы могут оказаться более эффективными в их терапии.

– Уже не терпится, – улыбаюсь, сжимая корешок папки и шумно вдыхая и выдыхая.

Главный врач выходит, оставляя меня наедине с десятками историй.

Провожу пальцами по черной безликой обложке с именем человека, которого я презираю каждой клеточкой своей души, и только после этого открываю папку, сразу же встречаясь с дерзким взглядом Власова.

Он не улыбается. Смотрит на меня исподлобья, а в глазах привычный вызов. Будто все вокруг букашки и он один повелевает этим миром.

Во рту пересыхает, потому что я сразу же представляю, как сильно он возненавидит меня, когда поймет, что я в курсе не только его демонов, но и слабостей. На лбу выступает испарина. Я прекрасно понимаю, что как только он выйдет отсюда, то попытается отыграться на мне. И мне становится страшно.

Но я все равно начинаю вчитываться в строчки, изучая особенно тщательно диагноз, результаты его анализов и характеристику.

Получается, что он был под действием не только алкоголя… И здесь он вряд ли очутился по своей воле. Поэтому три месяца принудительного лечения для него покажутся настоящей каторгой.

Закрываю папку и убираю ее на место.

На автомате беру другую папку, читая имя, но даже не запоминая его. Потому что все мои мысли заполнены одним мерзавцем, работа с которым мне покажется адом. Ведь он сделает все, лишь бы саботировать мою стажировку здесь. И я не удивлюсь, если дяде придется отказать мне в практике…

Глава 13

– Здравствуйте! – прохожу в зал для групповой терапии и направляюсь в угол помещения.

За четыре дня, что я прохожу стажировку, сегодня всего лишь второй раз, когда мне удается попасть на групповую терапию, потому что пары, которые я посещаю очно, никто для меня не отменял.

Замечаю, как выпрямляется парнишка, который бросил школу после девятого и два года “искал себя”. Доискался до реабилитационной клиники.

– Здравствуй, Василиса, – приветствует меня Марина Вячеславовна, когда заходит в зал. – Как настроение?

– Спасибо, прекрасное! Мне очень интересно, как будет проходить занятие сегодня и есть ли у пациентов какие-то сдвиги после прошлой терапии.

– Не жди быстрых результатов. Это не про наше дело.

– Я это осознаю, – психологию я выбирала в первую очередь для того, чтобы решить свои проблемы, которые годами копились, и никто, кроме дяди, не пытался мне помочь справиться с ними.

И я, как никто другой, знаю, сколько сил и времени требуется для их решения.

Сейчас передо мной стоит задача научиться помогать другим. Именно для этого я здесь. И надеюсь, что мне удастся хоть немного помочь изменить жизнь кого-то из пациентов.

– Это замечательно, – улыбается женщина. – Обсудим после, хорошо?

– Да, конечно, – улыбаюсь, занимая свое место, и ловлю на себе любопытные взгляды Ивана, старательно делая вид, что не вижу этого.

Делаю пометки в блокноте, а по залу проходятся раздраженные шепотки.

– Явился, пиромант херов, – грубо бросает Сергей, мужчина тридцати пяти лет с нервным срывом после банкротства.

Мне хватает этой фразы, чтобы сердце пустилось галопом.

А когда начинает жечь лоб так, будто кто-то уничтожает меня взглядом, я поднимаю глаза и замираю.

В дверях стоит Власов.

На нем черные спортивные штаны и черное худи с натянутым на голову капюшоном. Правда, вид у него не сказать чтобы свежий. Под глазами темные круги, и кажется, что щеки впали. Изолятор не пошел ему на пользу.

Но эти глаза... Взгляд еще более тяжелый и колючий, чем раньше. Он впивается в меня, как нож.

Я не могу отвести глаз, чувствуя, как учащается пульс и шумит в ушах кровь.

– Игорь, проходи, садись, – голос Марины Вячеславовны звучит спокойно, будто ничего не происходит и здесь не объявился демон в человеческом обличье.

Он проходит в зал не спеша. Медленно, словно делает одолжение. И садится напротив меня. Нас разделяет круг пациентов, но я вижу его, расположившегося так, что его не загораживает ни Марина Вячеславовна, ни пациентка, сидящая с ней рядом.

Я опускаю глаза в блокнот, но пальцы не слушаются. Мои щеки горят, и мне вообще не по себе от простого присутствия этого мажора, не говоря уже о его взорах.

– Сегодня у нас открытое занятие, – терапевт обводит взглядом группу. – У нас снова гость Василиса. Она стажер. Ее присутствие не должно вас смущать.

Никто не отвечает и не произносит шутки про подопытных кроликов на этот раз. И я за это благодарна им.

– Игорь, – она поворачивается к нему. – Ты первый раз на групповой после изолятора. Хочешь поделиться своими впечатлениями о времени, проведенном взаперти?

– Не особо, – отвечает хрипло Власов.

– Ты должен говорить, чтобы мы могли тебе помочь.

– Спасибо, но нет, – он откидывается на спинку стула, засовывая руки в карманы худи. – Я ничего не хочу.

– А я хочу, – подает голос Сергей. – Хочу услышать, что он забыл в нашей клинике? Вон, отец ему любой центр за границей оплатит. Зачем он нам? Чтобы посмеяться над нами?

– Сергей, – мягко останавливает его психологиня.

– А что? Я не прав? – не унимается тот. – Такие, как он, не лечатся. Им лишь бы понтоваться и развлекаться. Мусор поджигать, драки устраивать.

Гарик молчит и сверлит взглядом Сергея.

– Закончил? – спрашивает тихо.

– Нет, – заводится тот. – Ты здесь никого за людей не считаешь. Я видел, как ты на медсестер смотришь. Как на мусор.

– Отвали от меня, – Гарик подается вперед, и его глаза становятся будто черными. – Ты меня не знаешь. И ни хера не знаешь о моей жизни.

– А что там знать? Папенькин сынок...

– Заткнись, – рявкает Гарик так, что я вздрагиваю.

Сергей замолкает. Но вряд ли потому, что испугался.

Марина Вячеславовна поднимает руку.

– Хватит, – говорит она спокойно. – Игорь, ты хотел бы ответить что-то о причине, по которой тебя заперли в изоляторе?

– Нет, – он отворачивается к окну.

Занятие продолжается. Высказываются другие пациенты. Иван рассказывает, что не спит третьи сутки. Серафима плачет, что не может заставить себя есть больше. Но есть и позитивные истории. Андреа, красивая смуглая девушка, идет на поправку и рассказывает нам о своем увлечении живописью.

Я все записываю, стараясь пока не анализировать и оставить это на потом.

Мне приходится прикладывать усилия, чтобы не смотреть на Гарика. Потому что он, кажется, не сводит с меня глаз.

Когда занятие заканчивается, я быстро поднимаюсь на ноги и направляюсь к выходу.

– Вяземская, – останавливает меня низкий голос.

Я оборачиваюсь. И вижу Власова, что приближается ко мне.

– Что ты здесь делаешь? – подходит он, едва ли не шипя мне в лицо.

– Стажируюсь, – отвечаю сухо.

– Стажируешься, – усмехается. – А папа знает, что его дочка общается с наркоманами и психопатами?

– Это моя будущая профессия – помогать людям в беде.

– Не припомню в нашем универе такой специализации.

– Это, – прокашливаюсь, чувствуя себя неуютно в его компании, – второе образование.

Власов молчит, сжимая челюсти так, будто сдерживается от чего-то.

– За мной шпионишь?

– Я не шпионю, я наблюдаю.

– Один хер, – бросает он резко. – Свалила бы ты отсюда.

– С чего это? Я хотела попасть именно сюда на стажировку, и я здесь останусь. Нравится тебе это или нет.

Игорь играет желваками.

– Узнаю, что сливаешь про меня инфу, – и тебе даже папочка не поможет, – наклоняется ко мне так, чтобы слышала его угрозу только я.

– Не весь мир крутится вокруг тебя, – вспыхиваю как спичка. – Здесь есть куда более интересные случаи.

– Вот и изучай эти свои случаи. А от меня держись подальше, – он окидывает меня ледяным презрением.

– Власов! – окликает его медсестра. – Медикаменты!

Игорь еще пару мгновений пытается уничтожить меня глазами, а затем, усмехнувшись, бросает:

– Ты здесь не выживешь, Ржавая. Обещаю, – и направляется в процедурный кабинет.

Глава 14

Гарик

– Я не хочу здесь находиться, – говорю, глядя прямо в глаза отцу.

– Почему? Ты же даже здесь умудряешься создавать мне проблемы. Разве это не твое любимое занятие? – не отводит взгляда, в ответку припечатывая своим.

– Пап, уже почти три недели прошло. Я все понял. Забери меня отсюда.

– Исключено. Ты не прошел полный курс терапии.

– Бля! – нутро опаляет злостью. – Я что, по-твоему, конченый? Ты бы видел, какие тут…

– У тебя есть проблемы, Игорь. И до тех пор, пока ты не пройдешь полный курс, я тебя никуда не заберу.

– Зачем? – вспыхиваю, не в силах бороться с чувством вселенской несправедливости и с трудом контролируемой злостью. – Ты хотел мне преподать урок. Я все понял. Бросаю пить, курить. Сяду за диплом…

– Кстати, о дипломе, – прерывает меня отец, снова демонстрируя, что мое мнение его ни хера не волнует. – Его писать ты можешь и здесь.

– Чего? – кажется, что мне послышалось. – Ты гонишь, что ли?

– Ты бы выбирал выражения, сынок. А то, глядишь, и срок реабилитации может затянуться.

Сейчас в глазах отца появляется что-то такое, от чего у меня во рту пересыхает. Судя по тому, что он и правда не торопится меня отсюда достать, похоже, он настроен решительно. И меня это, сука, бесит до дрожи.

Он давит меня взглядом, а я внезапно понимаю, что, независимо от того, что я ему скажу, он не изменит свое мнение.

Я молчу и, впервые с того момента, как оказался тут, понимаю, что никак не могу повлиять на эту ситуацию. Совершенно. Что бы я ни делал, какую бы дичь ни творил, чтобы меня выпнули под задницу отсюда, отец не позволит этому случиться.

На этот раз он настроен решительно.

Набираю в легкие побольше воздуха и задаю вопрос:

– И что должно произойти, чтобы ты смягчился?

– Все просто, – улыбается отец, опускаясь на лавочку, и смотрит на меня. – Не саботируй лечение, напиши диплом, подумай о том, куда катится твоя жизнь и чем ты планируешь заниматься дальше. И тогда все у нас будет хорошо.

– И все? – усмехаюсь, потому что не помню, когда чувствовал себя настолько же беспомощным, как сейчас. – Сдам диплом, перестану бунтовать – и ты меня простишь?

– Я не держу на тебя зла, Игорь. Я хочу, чтобы ты стал человеком.

– А кто я сейчас, по-твоему? – чувствую, как внутри клокочет ярость.

– Ты – мальчик, который не знает, чего хочет, и прожигает жизнь, потому что боится взрослеть. И думает, что жить будет вечность, наверное.

– Много ты знаешь обо мне, – огрызаюсь. – Я уже не сопливый школьник!

– Ты мой сын, – он встает на ноги, отряхиваясь. – И я хочу, чтобы ты жил, а не существовал. Разве ты не насмотрелся на других? – вглядывается в глаза. – И как, понравилось то, что ты увидел? А я не хочу, чтобы ты стал таким же, как они, понимаешь?

Меня злит, что он будто читает мои мысли и в то же время допускает, будто я могу скатиться до такого.

– А если я не изменюсь?

Отец смотрит на меня долго.

– Тогда ты потеряешь все. Не только деньги. Ты потеряешь себя. А я не хочу хоронить сына, который сам себя убивает. Пришло время брать ответственность за свою жизнь, сын. Лучше это делать сейчас, пока ты еще в начале пути и можешь построить свою жизнь правильно.

– Пап… – во рту пересыхает, когда я вижу, как он смотрит на циферблат ролексов, потому что понимаю: это значит, что ему пора. – А мама, она не придет?

– Мама? – вздыхает отец. – Я запретил ей появляться здесь.

– Почему? – мне неприятно, что он обрубил мне связь с единственным человеком, которому не наплевать на меня.

– Потому что ты манипулируешь ею и ее добротой. И мы с ней решили, что на этот раз тебе требуется пройти этот урок до конца и в одиночестве. Да и пожалей ты уже мать. Столько слез из-за тебя выплакала.

– Но… я же скучаю!

Отец усмехается, а затем хлопает меня по плечу.

– Займись дипломом, сын! До встречи! – он поворачивается и уходит.

А я остаюсь один посреди этого гребаного зимнего сада, клокоча от ярости и обиды, чувствуя себя бесконечно одиноким и никому не нужным… Наверное, всем было бы насрать, если бы я не выжил в той аварии. Так для чего мне стараться?

– Ой, – слышу испуганный возглас.

Оборачиваюсь на него и вижу две рыжие косички, взметнувшиеся в воздухе, прячущиеся за углом.

– Ржавая, а ну, стой!

Ну все! Эта заучка совсем охренела! Мало ей шпионить, так она еще и подслушивает!

Двигаюсь в ее сторону, собираясь преподать урок…