Читать книгу "Сладкие ягоды не для тебя"

– Непременно, Григорий Павлович. Какой статус будет у Варвары? Мне надлежит знать, чтобы правильно подобрать одежду.

Он молчал долго, точно слов для ответа в русском языке не существовало и их требовалось придумать. А затем произнес без эмоций, подводя черту под всеми мучительными сомнениями и неприязнью к ситуации:

– Варвара будет моей воспитанницей. Она должна хорошо одеваться, четко и правильно изъясняться, вести себя подобающим образом и проявлять повышенную скромность. Девочка – сирота, и я взял на себя труд побеспокоиться о ее судьбе. Господь велел совершать благие дела, так к этому событию и следует относиться. Я догадываюсь, о чем будет шептаться прислуга, и поэтому заявляю сразу – Варвара не является моей незаконнорожденной дочерью, о ее семье мне ничего не известно. – Григорий Павлович выдержал паузу, которая давала возможность лучше понять реакцию всегда сдержанной Агафьи. Надо привыкать к тому, что новость шокирует многих. Но экономка лишь коротко кивнула и далее осталась неподвижной. – Узнай у Варвары все необходимые подробности… Когда у нее день рождения? Чем болела? Кто ее мать?.. Не представляю, какие данные нам понадобятся, – уже с нервозностью в голосе закончил Щербинин.

– Я сделаю все необходимое, – вновь кивнула Агафья. – Девочке нужна гувернантка. Ее речь простовата, и наверняка Варя не умеет читать и писать. В этом возрасте и по предметам должны иметься определенные знания.

– Ты права. Гувернанткой я озабочусь сам. Ее необходимо найти в ближайшее время.

– Будет ли Варя присутствовать за столом с вами и Андреем Григорьевичем? – ровно спросила экономка, но Щербинин уловил тень неуверенности на ее лице.

Он чувствовал, что у Агафьи много вопросов, но, скорее всего, она не задаст их сегодня. Вероятно, не так уж и просто их произнести. Он и сам не был готов озвучивать многое и, выдав главное, старался отодвинуть остальные моменты на задний план. После, все после… Но, увы, какое-либо «после» уже не допускалось.

– Только за ужином, – произнес Щербинин, утешая себя тем, что по возвращении в Москву он не всегда будет вечерами дома, а Андрей вернется в петербургскую военную гимназию. – Но сначала приведите девочку в порядок, обучите хотя бы элементарным правилам этикета и объясните уклад нашей семьи. Я не потерплю шума, беспорядка и бескультурья. Это лучше Варваре уяснить сразу, иначе она будет отправлена обратно в Грушовку. Я исполняю благое дело, но это не значит, что моя жизнь должна измениться хоть как-нибудь. И уж тем более она не должна стать хуже.

– Ни о чем не беспокойтесь, я поговорю с вашей… воспитанницей. Нужно ли Варвару переселить в другую комнату?

– Нет.

Когда Агафья ушла, Щербинин еще некоторое время думал над тем, а не является ли это спасением? Если девочка будет совершенно неспособна занять достойное место в семье, окажется ленивой, бездарной или своенравной, то позволительно ли в таком случае вернуть ее обратно? Позволительно ли Господом? Если Варваре не интересно будущее другого качества, если ей приятнее и вольнее бегать по лугам, а не изучать грамоту, то не вина же в этом кого-либо?

«Не моя вина!»

– Посмотрим… посмотрим… – пробормотал Щербинин и озадачился возникшими проблемами.

Во-первых, требуется найти гувернантку. Но пока нет внутренней готовности объявить обществу о появлении воспитанницы. Сначала необходимо… «Отмыть ее и образовать хотя бы немного». А значит, обратиться к привычным связям не получится и искать гувернантку придется через агентство, хотя это и не слишком надежный способ. «Но всегда можно проверить рекомендательные письма… Если, конечно, у меня будет время их проверять».

Во-вторых, необходимо оформить документы на девочку, и деньги, безусловно, помогут уладить этот вопрос.

В-третьих, надо бы решить, как объяснить Андрею появление Вари.

Поднявшись из-за стола, заложив руки за спину и нахмурившись, Григорий Павлович заходил по кабинету туда-сюда. Его дыхание стало тяжелым и прерывистым уже после четвертого разворота, а натянувшиеся нервы поселили неприятную дрожь под ребрами.

«Андрею я скажу то же самое, что и Агафье… Да, я решил совершить благое дело и вряд ли меня можно за это осуждать… И девочка мне никто. Это важно! – Щербинин облегченно вздохнул, ощущая себя лучше. – И ни в коем случае… ни в коем случае Андрей не должен узнать, что Варвара причастна к его выздоровлению. Это лишнее. Я не хочу, чтобы он жил с тем навязчивым липким ощущением, будто он ей чем-то обязан… Вполне достаточно того, что я принял девочку в семью. В определенном смысле принес в жертву наш покой. Да и случайность, совпадение исключать нельзя! Андрей ничего не должен знать. И на этом точка».

Распорядившись принести чай с хлебом и клубничным вареньем, Щербинин вернулся к письмам. Эхо слов еще беспокоило, но теперь, когда все было обдумано, терзания покинули душу, и даже стали приходить совершенно неожиданные мысли:

«Подрастет, и я незамедлительно выдам ее замуж. А это вообще замечательно. И от меня потребуются лишь благословение и небольшое приданое. И то и другое мне ничуть не жаль предоставить».

* * *

Красота окружала со всех сторон и завораживала. Иногда Варя останавливалась, замирала и долго смотрела то на горделиво изогнутую спинку стула, то на золотистую узорчатую ручку ящика шифоньерки. До подушки, лежащей на диване и вышитой тончайшими блестящими нитками, было страшно дотронуться – ее словно припорошил снег, да так и остался, не растаял. Гладкие перила лестницы, бахрома на тяжелых шторах, круглые столики с белоснежными скатертями до пола, толстые книги с золотыми буквами на корешках, высокие вазы с узкими горлышками, камины, помнящие жар огня… Варя цепко и внимательно разглядывала абсолютно все, а затем устремлялась в сад, чтобы отдышаться. Впечатления переполняли душу, а поделиться ими было совершенно не с кем и поэтому приходилось доверять новые дрожащие ощущения раскидистым липам и клеверу.

Варя вовсе не чувствовала себя уверенно среди богатства дома Щербинина и осторожничала в общении с прислугой. Если кто-то задавал вопросы, она или отвечала кратко и расплывчато, или пожимала плечами. Любопытные взгляды частенько летели в ее сторону, а на кухне за спиной раздавался торопливый шепоток: «Кто она?.. Надолго ли к нам?..»

И стены, и люди не принимали Варю, но она и сама еще не была готова довериться этому дому и посчитать его родным. Случится ли такое когда-нибудь? Можно ли полюбить чужую красоту?

«Агафья Дмитриевна дозволила гулять в саду только до первых свечей, – думала Варя, сворачивая на узкую каменную дорожку. – Надо бы чаще на оконца смотреть, чтобы огоньки не пропустить, а то вечереет быстро, кабы не осерчала Агафья Дмитриевна».

Несмотря на сухость и строгость экономки, Варя постепенно начинала испытывать к ней привязанность. От этой крепкой женщины, обладающей прямой спиной и бесшумным шагом, всегда веяло покоем и налаженностью, и иногда хотелось подойти и просто взять ее за руку. И постоять так немного, погружаясь мыслями в прежнее времечко.

«Как там Андрей Григорьевич поживает? Уж, должно быть, здоровьице прибавилось. Вчера ему кашу с мясом стряпали и яблоки запекали…»

Варя частенько вспоминала Андрея, и тогда неведомая сила тянула ее в ту комнату, где он лежал на кровати. Но нельзя нарушать покой сына хозяина дома – заругать могут. Да и не ждут ее там, так чего же нос совать в дверную щель и напрашиваться на крепкое словцо?

Если Варя сильно зажмуривалась, то ей виделось бледное лицо Андрея и слышалось его еле уловимое дыхание, и в душе тихо и нараспев начинала звучать молитва о здравии – слова тянулись мягкой шерстяной нитью и сматывались в клубок где-то под сердцем. Варя открывала глаза и отправлялась на прогулку с улыбкой и легкостью.

На заднем дворе она замечала детей прислуги, однако не стремилась с ними приятельствовать. Примут ли? Это беспокойство неприятно ерзало в груди и заставляло поворачивать голову в другую сторону. «Иногда нужно делать вид, будто все у тебя ладно и добро. Тогда худое само уйдет, потому что с тобой ему лишь досада смертная будет», – когда-то говаривала бабушка.

Нагулявшись, Варя направилась в кухню. В животе уже урчало от голода, и кусок хлеба с солью сейчас бы очень порадовал. Вот только к еде всегда прилагалось недовольство кухарки Евдокии, поэтому шаг у Вари получался медленный.

«Если Агафья Дмитриевна повелела мне есть на кухне, то в чем же я виновная?»

В доме Щербинина кормили вкусно. А иначе и быть не могло. Молоко, яйца, животина, птица и рыба – всего вдоволь! Варе очень запомнились наваристые щи с индейкой и белые грибы под густой жирной сметаной. Она бы и добавки попросила, но разве решишься на такое?

Осторожно зайдя в кухню, не обнаружив ни кухарки, ни ее помощницы, Варя почесала затылок и пожала плечами.

«Можно ли самой хлеба взять, али нет? Лучше обождать немного…»

Приблизившись к столу, она села на краешек табурета. Взгляд сразу устремился к красивой глубокой тарелке, наполненной с горкой черной смородиной. И до того ягоды хороши в ней были – крупные, блестящие, наверняка сладкие. Ни одной подпорченной не углядеть, ни одного мятого бочка не обнаружить. Варя и не заметила, как подалась вперед и коснулась кончиками пальцев края расписной тарелки…

– Ты куда свои ручонки тянешь! Эти ягоды крупные да сладкие не для тебя отбирались, а для Андрея Григорьевича, – неожиданно раздался резкий голос, и Варя, вздрогнув, отдернула руку и повернулась к кладовой, где подбоченясь стояла недовольная Евдокия. Голову кухарки туго стягивала белая косынка, ни одного волоска видно не было. Маленькие глазки недобро сверкали, а пухлые щеки розовели от негодования. – Кисель Андрею Григорьевичу готовить буду. А коли хочешь смородину, то вон из остатков две горсти возьми и ступай. Мне еще варенье варить, – и она кивнула на маленький стол у окна, на котором стоял таз, прикрытый тонкой светлой тканью, подшитой по краям. – Ишь, отборную ягоду ей подавай! Уж не хозяйкой ли ты себя возомнила?!

Варя быстро соскочила с табурета и метнулась к двери, желая уйти, испариться, исчезнуть. Но ойкнула и остановилась, потому что дорогу преградила появившаяся, как по волшебству, Агафья Дмитриевна. Лицо экономки выражало спокойствие и даже холодность, белый кружевной воротничок резко выделялся на фоне темно-синей ткани платья.

– Я ничего худого не помышляла, – на всякий случай пробормотала Варя, делая шаг назад. Но отступать было некуда, стоило развернуться, как недобрый взгляд кухарки непременно бы обжег душу.

– Варвара, я искала тебя, – ровно произнесла Агафья Дмитриевна, всем своим видом показывая, что ей совершенно не интересно произошедшее. – Мне необходимо поговорить с тобой. Ты поела?

– Нет…

– Плохо. Следуй за мной, обед принесут в твою комнату, – чуть помедлив, экономка посмотрела на кухарку и добавила со значением: – Григорий Павлович посчитал нужным сделать Варвару Степановну своей воспитанницей. Ее питание должно быть вкусным, разнообразным и сытным. Позаботься об этом, Евдокия.

Угадывая перемены, но пока не понимая, в чем же они будут состоять и что все это значит, Варя на всякий случай вжала голову в плечи.

Глава 4

«…ты попала в уважаемую семью и должна непрестанно благодарить Господа за это. Отныне ты не имеешь права совершать опрометчивые поступки. Всегда будь опрятна, аккуратна, вежлива. Держи спину ровно. Существуют определенные правила, этикет… В ближайшее время у тебя появится гувернантка. Никогда не ленись, приобретай знания, чтобы Григорий Павлович мог с уверенностью представить тебя обществу. Не перечь, проявляй скромность, учтивость и не позволяй гордыни утащить тебя в темный омут греха».

После разговора с Агафьей Дмитриевной Варя долго ходила по дорожкам усадьбы, перебирая фразы в памяти. Она их крутила и так и этак, пытаясь хорошенько понять каждую. И если это было затруднительно, то останавливалась, морщила нос, вздыхала и шла дальше.

Вот какой распрекрасной станет ее новая жизнь: и грамоте обучат, и одёжа своя появится, и в неведомую Москву они скоро поедут… А сюда вернутся следующим летом, потому что так давным-давно устроено в семье Щербининых.

«Бабушка, деется-то что… что деется…»

Аппетит пропал, и об обеде Варя вспомнила, когда уж вечерело. Вернувшись в свою комнату, она уловила манящие ароматы еды и сразу подошла к столу, где и обнаружила поднос. На одной тарелке лежали тушеная капуста с грибами, румяная куриная ножка и два свежепросольных огурца. На другой – кусок пирога с морковью и яйцами, три толстых куска сыра и хлеб с вареньем.

– Силов у меня нет столько съесть, – выдохнула Варя, придвинула стул, села и потянулась к пирогу.

Спать она легла поздно, когда уж небо раскрасили звезды, за окном перестали стрекотать кузнечики, и тишина окутала и дорожку с липами, и сад, и дом. Но уснуть не получалось: то вспыхивали мысли, то рисовались картины, то мечталось.

О Москве Варя слышала от отца, но этот город все равно казался ненастоящим, сказочным. Невозможно было представить, что она, деревенская девчонка в лапотках, однажды окажется на широченных улицах, где полным-полно пролетных дрожек и карет, где тянутся всевозможные лавки, в которых продают муку, мед, яйца, ткани, тесьму, шерсть, сальные свечи… Все продают! Где двери высоченных домов так тяжелы, что их и не открыть запросто, где в калашнях по утрам пекут калачи и булки, где мужики с метлами убирают мостовую, где мальчики целый день бегают с посылками, а на женщинах непременно шляпки…

И все же Москва существовала. И очень скоро предстояло с ней познакомиться.

Устав ворочаться, испытывая жажду, Варя откинула тонкое одеяло, села на кровати и свесила ноги. После солений всегда хочется пить, и лучше не тянуть, а сходить в кухню за водой, а затем уж звать сон.

И Варя босиком пошлепала к двери. Евдокия наверняка спит, так чего бояться? Никто недобрый и не встретится.

* * *

Медленно, но верно организм побеждал слабость, возвращая утерянные ощущения силы, свободы, уверенности, полноты жизни. Положение больного раздражало Андрея, и он бы давно встал, если бы не постоянное головокружение и мольбы отца. «Я прошу тебя, не делай резких движений, доктор настойчиво рекомендовал покой, да ты и сам это слышал. Постельный режим и хорошее питание! Я уже отписал в гимназию, раньше середины сентября тебя и не будут ждать». Андрей не перечил, он уже давным-давно понял, что в этом нет никакого смысла. Просто нужно дождаться подходящего момента и сделать так, как хочется. Быть единственным сыном довольно трудно, если отец опекает тебя с утра до позднего вечера.

Неторопливо поднявшись с кровати, Андрей на всякий случай ухватился за спинку стула, но ноги стояли крепко, а образовавшуюся тошноту вполне можно было проигнорировать. Он неспешно добрался до двери, шумно вздохнул, облизал пересохшие губы и позволил себе минутную передышку.

И все же идти тяжеловато. Но его цель – добраться до кухни. Это хорошее расстояние, одержать победу над которым будет приятно.

– Отец, кажется, я опять не послушал тебя, – тихо произнес Андрей и на его губах появилась улыбка. – Очень надеюсь, что я не грохнусь на полпути и тебе не придется опять приглашать профессоров.

И он пошел дальше, изредка касаясь стены, чуть пошатываясь.

Андрей рано понял, что свободу ему придется отвоевывать долго. Любовь отца была безмерной, временами удушающей и при этом не знала усталости. Однако огонь нельзя закупорить в бутыль, а ветер запереть в клетке. И Андрей с удовольствием нарушал запреты, рисковал во время прогулок и игр, торопился повзрослеть и попробовать все и сразу. Вот только ссоры с отцом все же беспокоили душу, а частенько и раздражали, и постепенно Андрей научился избегать проблем, не ущемляя собственных интересов. Именно поэтому он выбрал петербургскую военную гимназию – это был решительный шаг в новую самостоятельную жизнь, далекую от дома. И не важно, что военное дело никогда не вызывало интереса, главное – независимость.

– Хорошо, если ты желаешь получить именно такое образование, то я не вправе мешать, – одновременно с огорчением и гордостью произнес отец. – Но, заводя знакомства в гимназии, будь внимателен и избирателен, не играй в карты на деньги и уклоняйся от каких-либо ссор.

Уже на следующий день Григорий Павлович взялся отговаривать сына, что, впрочем, было ожидаемо. В ход шли всевозможные аргументы, «страшные» истории о болезнях и травмах во время учебы, отзывы детей знакомых, в правдивости которых были большие сомнения. Андрей проявлял терпение и не отступал. Тем более что благодаря реформе военного министра Дмитрия Алексеевича Милютина кадетские корпуса были преобразованы в военные гимназии и обучение получило определенную глубину и научную направленность. Меньше муштры, больше знаний. Андрею легко давались иностранные языки, география и история, и он надеялся, что годы, проведенные вдали от дома, будут легкими и увлекательными. К тому же мундир всегда привлекает внимание окружающих.

– Если пойму, что совершил ошибку, я непременно вернусь, – обещал Андрей, умело сглаживая острые углы.

В военную гимназию он собирался вместе с Матвеем Малыгиным, сыном соседского помещика, с которым виделся не так уж и часто, но все же приятельствовал. Тому тоже хотелось сбежать из дома, и эта решимость объединяла и добавляла уверенности.

– Поступать будем в 1-ю или 2-ю Петербургскую гимназию, – твердо говорил Андрей.

– Да. Отец согласится, ему до меня и дела нет, – отвечал Матвей, вполне довольный тем, что скоро начнется новая жизнь.

Но они оба не понимали, насколько жизнь станет иной. Избалованные светским бездельем в Москве и раздольем в имениях, они оказались не готовы к жесткой дисциплине и строгим ограничениям. Однако о возвращении ни разу не заговаривали и, поддерживая друг друга, пытались привыкнуть к обстоятельствам.

Директором гимназии был громогласный и нетерпеливый к какому-либо беспорядку генерал-майор Яков Михайлович Курнаков. Располнев к старости, он тем не менее не утратил быстроты шага и всегда появлялся в самый неожиданный момент. Точно он имел особый нюх, позволяющий заподозрить готовящуюся шалость. За Курнаковым всегда торопливо семенил инспектор классов Лицкий, старательно записывающий в тетрадь все прегрешения подрастающего поколения. Хотя в его обязанности входил контроль над преподавательским составом и методикой обучения, а не над гимназистами. Лицкий сообщал о нарушениях воспитателям, а те уже объявляли наказание.

Андрей не назвал бы эти наказания суровыми – розги и лишение обедов и ужинов ушли в прошлое. Но простоять несколько часов у стены, провести затяжные часы в светлом или темном карцере и главное – попрощаться с отпуском – желания не возникало. Однако характер брал свое, и Андрей частенько перечил преподавателям и ввязывался в споры и драки с одноклассниками, отстаивая лидерские позиции или попросту поощряя собственные упрямство и высокомерие. Матвей делал попытки погасить вспыхивающие конфликты и в знак поддержки всегда занимал сторону Андрея, но это редко приносило положительный результат, и почти всегда в карцер они отправлялись вместе.

Учебный день был регламентирован по минутам. Подъем, приведение кровати в состояние «ни складочки, все по струночке», умывание, чистка сапог и мундира, общая молитва, завтрак в столовой с еще одной молитвой, занятия, обед, свободное время, вновь занятия с подготовкой уроков к завтрашнему дню.

Больше всего Андрей не любил строевую подготовку, гимнастику, музыку, пение и танцы и ждал перехода в старшие классы, где наконец-то должны были допустить до ружей, удвоить уроки верховой езды и добавить военное дело. Французский и английский Андрей неплохо освоил еще с гувернанткой, что отчасти помогло в изучении немецкого – он спокойно относился к иностранным языкам и даже получал удовольствие от их изучения. География и история увлекали, математика, физика и русский были бы куда приятнее, если бы можно было не думать о чистоте и красоте в тетрадях.

Спустя два года обучения Андрей пришел к выводу, что военная карьера – совершенно не тот путь, по которому хотелось бы идти всю жизнь. Но не возвращаться же к удушающей опеке отца… Андрей подходил к большому зеркалу, расположенному рядом с умывальниками, смотрел на свою окрепшую фигуру, отмечал безупречность осанки, точеную и холодную красоту лица, уверенность во взгляде и приходил к выводу, что жалеть не о чем. Он перестал быть мальчишкой, обрел внутреннюю силу и знания, и уже выглядит весомее и старше сверстников, продолжающих наслаждаться беззаботной московской повседневностью. И уж точно никто и никогда не сможет назвать его папенькиным сынком. Однажды он попрощается с мундиром, но опыт, обретенный в этих стенах, останется с ним навсегда.