Текст книги "Авернское озеро"
![](/books_files/covers/thumbs_240/avernskoe-ozero-161917.jpg)
Автор книги: Юлия Лавряшина
Жанр: Современные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)
Глава 5
Еще ни разу день не тянулся для Сони с такой тоскливой бесконечностью. Она перечитала накопившиеся газеты, теперь их было не так уж и много, помогла матери с обедом, сыграла с отчимом в шахматы и не заметила проигрыша, а день никак не мог разразиться звонком. Этот своенравный парень мешал ее планам, из-за него срывалась выгодная сделка. Соня швырнула на кровать приготовленную сумочку и бросилась к телефону. Но, сняв трубку, остановилась: «Он заставляет меня нервничать. Это недопустимо. Я решила, что все и впрямь пройдет как по маслу, но у него может быть своя тактика. Ведь чем-то он берет всех этих женщин…»
Ей тут же представились его крепкая и в то же время изящная шея, развернутые плечи, руки, от одного вида которых бросало в озноб… Мышцы его нельзя было назвать рельефными, но во всем теле чувствовалась такая сила, которой не хотелось сопротивляться. И, несмотря на это, Денис был до обидного слаб…
Собравшись, Соня перевела дыхание и пробежала пальцами по кнопкам с легко запомнившимися цифрами. К телефону подошла Зимина. Внятно назвавшись, Соня спросила:
– Где он? Куда он пропал?
Последовала тягучая пауза, видимо, Нина Викторовна проверяла, не слышен ли их разговор. Потом Соня услышала приглушенный голос:
– Он дома. Заперся в своей комнате. Я думала, вы договорились на вечер.
– Он передал мне утром цветы и пропал.
– Какие именно цветы?
– Розы. Вас интересует стоимость букета?
– Нет, нет. Ну что вы! Я лишь хотела узнать, не изменились ли его вкусы. Он всем всегда дарит розы.
«Она рассчитывала задеть мое самолюбие или полагает, что при данных обстоятельствах я не должна выделяться из общей массы?» Соня недовольно переложила трубку и продолжила:
– Что же делать? А если у него нет никаких планов на мой счет?
Немного помолчав, Зимина вздохнула:
– Боюсь, что наоборот. Я видела у него на столе фотографию матери.
– И о чем это говорит?
– Вы очень на нее похожи.
– Ах, вот как?! Почему же вы меня не предупредили?
– Разве это имеет значение?
– Все имеет значение. Любая мелочь.
– Об этом я не подумала, – холодно ответила Нина Викторовна.
– Меня ждут еще какие-нибудь неожиданности?
– Н-не знаю. Денис – мальчик труднопредсказуемый.
– Ну хорошо, а что мне сейчас делать? Он не давал мне своего номера, я не могу позвонить ему первой.
– Я понимаю. Наверное, придется ждать. Знаете, он сильно не в духе. С ним это случается крайне редко. Вы не обидели его вчера?
– Нет, я вела себя очень ровно.
– Может, это его и ранило? Он ведь избалованный мальчик. Вы не должны выбивать его из колеи, вдруг болезнь начнет прогрессировать?
– Прикажете повиснуть у него на шее?
– Смотрите не перегните палку, – угрожающе предупредила Зимина. – Вдруг ваше сходство с его матерью и без того потрясло мальчика?
– Почему вы все время зовете его мальчиком? Он производит впечатление…
Зимина прервала ее:
– Я знаю, какое он производит впечатление. Но в душе он совсем еще ребенок. Я бы не доверила его вам, если б вы не пользовались репутацией хорошего специалиста.
– Спасибо, но мне уже известно, какой репутацией я пользуюсь.
– Ох, он вышел. Прощайте, – отрывисто произнесла Нина Викторовна и бросила трубку.
Соня с удивлением прислушалась к неожиданному, взахлеб, сердцебиению. Весь день ее тревожили подозрения в начинающейся тахикардии, потому что сердце то и дело сбивалось и отстукивало какие-то туземные ритмы, словно кричало о чем-то, а Соня не знала этой звуковой азбуки.
«Он вышел, – думала она, пытаясь сосредоточиться на дыхательной гимнастике. – Он идет ко мне. Он не должен обмануться в своих ожиданиях. А я не должна выделяться из общей массы. Но тогда все должно быть как всегда и со всеми. Все. Разве меня это пугает?»
– Что ты мечешься, как тигр по клетке? – недовольно спросил отчим, опустив газету. – У тебя неприятности? Что-нибудь на работе?
– Почему обязательно на работе? – раздраженно ответила Соня, удержавшись за ручку балконной двери.
Седые брови отчима приподнялись от удивления.
– Ты завела роман?
– Да какой там роман?! Разве у меня есть время на романы? Да и с кем их заводить?
Валерий Ильич невозмутимо указал верхним краем газеты на цветы, красовавшиеся на столе. Их яркие вытянутые бутоны подрагивали от сквозняка, и в полированной глади стола колебалось темное пятно. Соне захотелось прижаться лицом к прохладным лепесткам, но так делали героини мелодрам, и это всегда смешило ее. Раньше смешило. Когда никто не дарил ей розы целыми охапками.
– Очевидно, с тем, кто притащил этот букет, – неодобрительно продолжил отчим. – Лучше бы он подарил одну розу. Это дешевле и элегантнее.
– Он поступил так, как ему захотелось, – с неожиданной обидой ответила Соня.
– Он что, всегда так поступает?
– Всегда.
– Он ненормальный?
– Вы его еще не видели, а уже пытаетесь ставить диагноз.
– Нормальный человек не бросается следом за своими желаниями.
Соня усмехнулась:
– Тогда я – самый нормальный человек на свете. Я никогда не следую своим желаниям.
Но Валерий Ильич был непреклонен:
– Это тоже ненормально. Во всем должна быть разумная середина. Я каждый день доказываю это женщинам, желающим купить у меня двадцать-тридцать лет своей жизни.
– И на чем же вы заканчиваете торг?
– На десяти-пятнадцати годах, не больше. Иначе это будет не только смешно, но и отвратительно.
– Разве молодость может быть отвратительна?
Как всегда, Соня была согласна с отчимом, просто сейчас ей было необходимо поспорить. Невозможно ведь провести целый день, с подозрением следя за стрелкой часов…
– Молодость хороша в свое время, – наставительно произнес Валерий Ильич, и она так и скривилась, поразившись, как ему удается при его-то таланте не замечать произносимых банальностей. Раньше и она не замечала этого.
– А кто знает это время? – спросила Соня из необходимости поддержать разговор, который вдруг перестал ее интересовать. – Мне двадцать пять. Это еще молодость?
– В сравнении со мной – почти юность! А сколько этому, садоводу-любителю?
– Двадцать один. – Она с любопытством отметила, как подпрыгнули лохматые брови. – Это тоже отвратительно?
Отчим оглядел ее с нескрываемым сожалением. Его жалость всегда была с оттенком презрения, и вместо нее Соня предпочла бы хорошую порку.
– Когда женщина начинает засматриваться на мальчиков, это первый признак старения.
С трудом выбравшись из кресла, он бросил на него газету, хмуро посмотрел на розы и выглянул в окно. Смерив его беспристрастным взглядом, Соня нашла, что отчим стал совсем уж мелковат и откровенно плешив. Ей пришло в голову, что если Денис появится здесь со своими роскошными плечами и магнетическим лицом, то отчим совсем съежится от такого соседства, а его беспокойная желчь разольется с такой мощью, что захлестнет и телохранителя. Ей уже слышался язвительный тонкий голос: «Где ты нашла такого секс-болвана? У тебя что, возрастные изменения?»
Она решительно тряхнула головой и, подойдя к окну, встала рядом с отчимом. Даже про себя Соня никогда не называла его отцом, тем более – папой. Но это вовсе не значило, что в их отношениях присутствовала хоть малейшая натянутость. С самого детства Соня была приучена благоговеть перед ним, потому что мать часто с придыханием повторяла: «Это такой талант! Мы с тобой – счастливые женщины. О таком мужчине, как он, можно только мечтать». Хотя Тамара Андреевна не произносила этого вслух, подразумевалось, что Сонин отец был человеком совсем другого сорта. Она не тосковала по нему, потому что совсем не помнила. После развода отец уехал на Дальний Восток (мать усмехалась: дальше некуда!), и Соня ни разу его больше не видела. И все же Валерия Ильича она никогда не звала «папой». Почему-то Соне это казалось противоестественным. И не ласкалась, опасаясь, что он инстинктивно отстранится, а она потом не сможет простить…
Когда же в ее душе возникала внезапная нежность к нему, Соня начинала вести себя грубовато, чтобы заранее оправдать его возможную холодность.
– Ох, Валерий Ильич, – она без труда обхватила его одной рукой за шею, потому что была повыше, – нам ли с вами говорить о старости?
Отчим прикинулся обиженным:
– А при чем тут я? Мы говорим о тебе. Ты замуж-то не собираешься?
– Таких талантов, как вы, в этом городе больше нет…
– Талант, талант! В юности меня очень занимало это понятие, ведь я хотел стать художником.
– Вы им и стали. Пластическая хирургия – это тоже искусство.
– Но я хотел быть художником, – упрямо повторил он. – Самое трудное, самое болезненное – это определить меру собственной одаренности. Насколько ты соответствуешь делу, которому собираешься посвятить жизнь? И никто тебе не сможет помочь в этом, потому что он и сам не Леонардо, значит, ему не дано судить. Если тебя ругают, ты ощетиниваешься, не можешь поверить, начинаешь искать того, кто похвалит. А услышишь похвалу, сомневаешься еще больше, опасаясь, что это из жалости, из человеколюбия.
– И какой же вы нашли выход?
Валерий Ильич по-стариковски поджал губы.
– Я прислушался к себе. В каждом человеке, если он, конечно, психически здоров и не одержим манией величия, есть внутренний камертон, точнее которого не найти. Все дело только в том, чтобы не побояться к нему прислушаться.
– И вы оставили живопись…
– Я оказался не таким уж и трусом. – Он неловко усмехнулся.
Затаив дыхание, Соня быстро произнесла:
– Врач должен быть храбрым, правда? Я тоже пошла на некоторый риск с этим парнем, что принес розы.
– С этим цветочником?
– Он не цветочник. У него свой магазин автомобильных запчастей.
– Прекрасно! Он обеспечит тебе возможность написать диссертацию, ты ведь собираешься…
– Вы меня выпихиваете замуж? Нет, дорогой Валерий Ильич, ничего не выйдет. Он не станет зарабатывать для меня. Он – мой пациент.
Стараясь не волноваться, Соня вкратце передала историю Зимина, с опаской наблюдая, как наливается угрюмостью лицо отчима. Но когда дело хотя бы косвенно касалось медицины, Валерий Ильич проявлял чудеса терпеливости. Выслушав Соню, он лишь подергал носом, тяжеловатым для мелкого лица, и укоризненно произнес:
– Нехорошее дело. Так нельзя, дочка.
На Сониной памяти было всего два-три случая, когда он называл ее дочкой. Ей сразу стало не по себе и захотелось убедить его, что этот рассказ – всего лишь шутка. Глупая, вульгарная шутка! Но он бы уже не поверил…
Расхаживая по комнате, то и дело цепляясь взглядом за пламенеющий букет, Валерий Ильич снова заговорил:
– Душа человека – слишком хрупкий сосуд, чтобы врач позволял себе жонглировать им. Это куда опаснее, чем фокусы, которые я проделываю с лицами. Человек способен выжить, даже когда обожжено до девяноста процентов его кожи. Но если сгорела душа…
Звонок не позволил ему закончить. Испуганно взглянув на Соню, отчим скрылся в кабинете, а она все не могла оторвать взгляда от неба, светлеющего к горизонту, на котором уродливым зигзагом чернела засохшая береза. Погибшая много лет назад, она до сих пор упрямо и воинственно топорщила мертвые ветви. И Соня привыкла к этому противоестественному соседству, как привыкла к своей кровати, что одно время с каждым годом становилась для нее все короче, а потом вдруг перестала уменьшаться, и к старому секретеру, который угрожающе скрипел, когда она слишком наваливалась на крышку, и к пожелтевшему глобусу на книжном шкафу.
Все, что окружало в этот миг Соню, было давно знакомо и привычно, кроме этого оглушительного звонка, что раздавался уже в третий раз. Ей вдруг захотелось убежать в свою комнату, закрыть и дверь, и уши и громко запеть какую-нибудь детскую песенку, слова которой произносишь уже машинально, не задумываясь о смысле. Они сумели бы заглушить этот звонок.
Соня поправила волосы и пошла к двери.
Глава 6
– Ух ты…
Нет, на этот раз Соня не произнесла этого вслух, но в груди точно так же, как вчера, что-то оборвалось и, пронзив живот, налилось теплой болью. Одним взглядом она охватила его целиком: зыбкое пространство узких глаз, детский подбородок, стройную шею, крепкие ноги… До сих пор Соня была уверена, что таких мужчин не бывает на свете. И была права. Потому что Денис Зимин не был мужчиной. Он был больным человеком. Совсем юным человеком.
Излишне вежливо пригласив его войти, Соня чуть слышно перевела дыхание и еще раз напомнила себе, что была предупреждена о его воздействии на женщин. Глупо попасться в капкан, который видишь за сто метров. Самонадеянность помешала удержать себя в руках в тот самый момент, когда Денис разбудил ее на пляже. Какая-то часть ее души ускользнула из-под холодного контроля мозга и теперь словно жила своей жизнью. Вновь подчинить душу рассудку оказалось сейчас затруднительно, однако поставить непроницаемую защиту было Соне пока под силу. Как-никак она имела диплом психиатра…
– Спасибо за цветы, – сказала она, потому что Денис молчал и улыбался. В полумраке прихожей его улыбка мерцала, как светлячок в ладони.
«Теперь Драгунский, – поймала себя Соня. – Почему, когда я вижу его, мне на ум приходят детские истории? Ах да… Его же зовут Денис».
– Что ж, проходи, – неуверенно предложила она. – А где твой ангел-хранитель? Сидит на лестнице?
Он сразу пришел в себя. Светлячок растворился во тьме, оставив невидимый грустный след. Денис медленно провел рукой по зачесанным назад волосам и неохотно подтвердил:
– Да, он там. Я не буду проходить. Я хотел пригласить тебя…
– В ресторан? – простонала Соня. Воспоминания об этом месте весь день маячили на задворках сознания. Вчера за обедом она целиком попала во власть Дениса и напрочь забыла о собственной цели.
– Нет-нет, – выпалил он, уловив ее внутреннее сопротивление. – Мы пойдем с тобой… А я не скажу тебе, куда мы пойдем!
– В твой приют?
– Нет, я был там утром. Карата забрали.
– Хорошо, – неуверенно сказала Соня и деловито осведомилась: – Форма одежды?
– Удобная. В чем тебе удобнее всего?
– В штанах… В брюках, я хотела сказать.
– Ну и прекрасно! Ничего, что я тоже в штанах?
Когда она, переодевшись, вышла, Денис с Андреем играли возле дерева в «ножички». Осторожно прикрыв дверь подъезда, Соня какое-то время постояла, не шевелясь и пристально наблюдая за ними. Все выглядело так, будто отзывчивый отец играет с непоседливым сыном. Жесты Андрея были неторопливы и обстоятельны, а с лица не сходила ироническая усмешка. Денис же горячился, промахивался и ругался. Нож плохо слушался его, и Денис безбожно проигрывал.
Андрей заметил ее первым и, забрав нож, аккуратно вытер лезвие вялым лопухом. Подскочив, Денис бросился к ней, на ходу поправляя растрепавшиеся волосы.
– Ты видела? Я почти выиграл! – возбужденно заговорил он, потом отступил, откинул голову и, прищурившись, произнес тоном довольного работой художника: – Какая ты красивая! Я просто не знаю, что сказать!
– Ты уже все сказал. – Она похлопала его по руке, и ее тут же кольнуло чувство вины, какое она всегда испытывала, если приходилось обманывать мать.
Расслабленные мышцы живо откликнулись на ее прикосновение. Денис замер, губы его распахнулись, а ресницы смущенно захлопали, будто она была первой женщиной, дотронувшейся до него. Соня с отчаянием подумала: «Как же ему это удается?! Прямо святая невинность… Потому все и зовут его мальчиком».
Андрей держался поодаль, рассеянно поглядывая по сторонам. Никогда прежде Соне не приходилось видеть вживую человека с телохранителем, но теперь она находила, что выглядит это довольно буднично. Просто робкий парень позвал с собой друга, чтобы прогуляться с девушкой. В школьные годы мальчишки часто так делали… Она пытливо всмотрелась в лицо Дениса: кто же ты все-таки? Простодушный ребенок или тертый хитрец?
У нее была неделя, чтобы выяснить это.
– У вас хороший дом, – одобрительно отозвался Денис и, задрав голову, мечтательно добавил: – Голуби летают…
– Им чем-то приглянулся наш двор, – усмехнулась Соня. – Они всегда слетаются сюда целыми стаями. Гадят ужасно!
Не опуская головы, Денис сказал:
– Люблю голубей… Я говорил тебе, что когда-то мой отец разводил турманов? Знаешь? Они еще кувыркаются в полете.
– Сколько тебе тогда было?
Он неуверенно дернул плечом:
– Лет десять. От меня на голубятне толку немного было, но мне там жутко нравилось. Мама рассказывала, что у многих народов голубь считался священной птицей.
Соня решилась:
– А чем занимается твоя мама?
Его глаза резко сузились и превратились в две пулеметные щели. Тщательно процеживая слова, Денис спросил:
– Разве я не говорил тебе? Она умерла.
– Нет, ты не говорил мне. Извини. Я не знала.
– А мне казалось, ты знаешь…
– Откуда?
– Мне казалось, ты все обо мне знаешь…
Испуг накрыл ее жаркой волной: что ему известно? Вдруг его мачеха проболталась? Или он подслушал? С него станется… Соня виновато улыбнулась:
– Пока нет, но мне хочется узнать.
Он отцепил пришпиленные к майке темные очки и отгородился от нее. Соня еще не встречала человека, который настолько менялся бы, пряча глаза.
– Ну что, пойдем? – отрывисто спросил он и коротко свистнул Андрею.
– Ты подзываешь его, как собаку…
– Телохранитель и должен быть собакой. Но это ничего не значит, я люблю собак. Правда, голубей я люблю больше. Они тоже служат человеку, но в них есть гордость. Они сродни соколам, только никого не убивают. А ты знаешь, что еще ни одному охотнику не удалось приучить сокола приносить добычу к его ногам?
– Может, дело просто в недостатке интеллекта у птиц?
– Нет, – быстро откликнулся Денис. – Дело совсем в другом. Жаль, если ты этого не понимаешь…
– Иллюзия может нравиться, но это не значит, что она соответствует действительности.
Он внезапно остановился и обеими руками приподнял Сонино лицо:
– Тебе не скучно жить без иллюзий?
Ее мысли вдруг наполнились веселым покоем, словно от теплых рук Дениса исходила та особая энергетика, что излечивает уже потерявших веру.
– Отпусти меня, – жалобно попросила она. – Люди смотрят…
Он с удивлением повторил:
– Люди смотрят? Понятно…
Его руки разжались, и Соня едва удержала голову.
«К концу дня он поймет, что мое сходство с его матерью – такая же иллюзия. Если он потеряет ко мне интерес так быстро, то я не успею его разгадать. Но что во мне может удержать такого человека, как он?» – в панике думала Соня, шагая рядом с ним по улице, называвшейся наивно и радостно – Весенняя. Разозлившись на себя, она заговорила:
– А я тоже кое-что вспомнила о голубях. Моя бабушка говорила, что будто бы после смерти Христа собрались голуби и печально ворковали: «Умер, умер», – а воробьи скакали рядом и чирикали: «Жив!»
– Ну и что? – Его красивый рот недовольно искривился. – Хочешь сказать, что эти птицы – прирожденные пессимисты? Что они готовы тотчас поверить в худшее? Почему же тогда именно голубь олицетворяет Святой Дух?
– Я… я не знаю. Я над этим не думала.
– Хотя в чем-то ты права, – неожиданно смягчился Денис. – С чего бы голубю быть оптимистом? Никого из представителей птичьего рода не убивали в таком количестве, как голубей. Я читал, что в Америке только за десять лет в конце прошлого века были убиты миллионы странствующих голубей. Можешь себе представить? Миллионы! А вот когда их всех перебили, тогда установили мемориальную доску. Это человек умеет. Сначала убить, а потом поставить шикарный памятник.
– Ты говоришь о…
Он не дал ей договорить:
– О голубях. Разве ты не слушала?
– Нет, я все слышала.
– Погода хорошая! – Он с наслаждением втянул воздух. – А ведь обещали дождь. Человек не может не солгать, даже составляя прогноз погоды.
– Ошибиться, – поправила Соня. – Неужели ты думаешь, что синоптики сознательно нас обманывают?
– В том-то и дело, что бессознательно. В этом-то вся и беда.
– На самом деле ложь не так уж страшна, – взвешивая каждое слово, предположила Соня. – Я не имею в виду какую-нибудь глобальную, политическую ложь. Но на бытовом уровне иногда проще утаить правду, и никому это не приносит вреда.
Денис снял очки, но взгляд его остался непроницаемым. Покосившись на шагающего позади Андрея, он негромко спросил:
– А если бы ты выяснила, что у твоего больного неизлечимый порок сердца и операция уже не поможет… А он не догадывается об этом и собирается, допустим, жениться. Ты бы солгала ему или сказала правду?
Соня с сожалением покачала головой:
– Ты плохо представляешь человека с тяжелым пороком сердца… Такие люди всегда знают, что с ними, потому что их наблюдают с самого рождения. А неоперабельные больные обычно не доживают до возраста, когда можно жениться…
Но эти печальные подробности Дениса мало интересовали. Он нетерпеливо спросил:
– Но я же говорю – допустим! Ты бы лишила его нескольких месяцев счастья?
– Не знаю. Это слишком трудный вопрос. Мне ни разу не приходилось стоять перед таким выбором. Может, и не лишила бы.
– А как же его жена? – Голос зазвучал строго. – Чем для нее обернулась бы твоя ложь во спасение? Вдруг она забеременела бы за это время?
Он остановился, кусая губы и глядя на синий скалистый берег по ту сторону реки, на ощупь нашел ее руку.
– Человек должен знать, если он болен. Тем более каждый догадывается о своей болезни.
Отгоняя темную тревогу, возникшую в солнечном колыхании воздуха, Соня шутливо хлопнула его по мгновенно напрягшемуся животу.
– Но ты-то здоров, судя по всему! Зачем тебе об этом думать?
– Да, – он с облегчением улыбнулся, – я здоров. Ты уже догадалась, куда мы идем? А ты, мой верный Санчо Панса?
Он на ходу обернулся к Андрею и легонько ткнул его в бок. Тот увернулся и молча пожал плечами.
Наклонившись к Денису, Соня шепнула:
– Слушай, а от кого он тебя охраняет? У тебя есть враги?
– Понятия не имею, – беспечно отозвался он. – Может, и есть. Это идея отца. Может, у него есть враги…
– Может? Вы что, не общаетесь с ним?
– Почему же, общаемся. Вчера он даже зашел пожелать мне спокойной ночи и еще как-то странно посмотрел на меня. Но неужели ты думаешь, он станет рассказывать мне о своих делах?
– А что в этом особенного? Мы с отчимом говорим обо всем на свете.
– У тебя отчим? – удивился Денис. – Я не знал…
– Конечно, не знал. Я еще не говорила о нем.
– Разве ты точно помнишь, что говорила? – не поверил он. – А я вот вечно все забываю…
Соня решила вернуться чуть назад.
– Почему ты назвал его Санчо Пансой? Ты читал «Дон Кихота»?
– Читал. А что, по мне не скажешь?
– Скажешь, скажешь! А вот как звали жену Толстого, ты не помнишь.
Денис пренебрежительно отмахнулся:
– Я не люблю Толстого. У него нет фантазии, один голый реализм. Гоголь мне нравится больше.
«Еще бы, он был таким же сумасшедшим», – едва не сказала Соня.
– Значит, тебе нравится фантастика?
– При чем тут фантастика? Разве Гоголь – фантаст? Или Сервантес? Ты что, считаешь меня слабоумным?
– Нет-нет, – заторопилась Соня. – Я, признаться, не сильна в литературе.
– Зачем же ты завела этот разговор?
– Но мне приходится много читать по специальности, – словно оправдываясь, произнесла Соня и нахмурилась: «Еще не хватало выкручиваться перед каким-то мальчишкой!»
Без сожаления Денис заметил:
– А у меня нет специальности. Так что я могу читать все, что захочу.
Она с завистью вздохнула:
– Впервые встречаю человека, имеющего возможность следовать всем своим желаниям.
– Но это же естественно!
– Выходит, все мы живем противоестественно.
– Скорее это значит, что сами желания противоестественны. У меня таких нет, поэтому мои легко сбываются.
– Разве человек не должен руководствоваться в первую очередь разумом и необходимостью, а потом уж удовлетворять свои прихоти?
– Ты говоришь, как католический священник… – с опаской заметил Денис. – Ты ведешь очень правильную жизнь? Да, Соня?
Она не сразу нашлась что ответить.
– Мне приходится все просчитывать на два шага вперед.
– Приходится? Почему?
– В нашей семье всегда выше всего ценился талант. Я не могу позволить себе остаться заурядным врачом. Бездарностью.
Сморщившись, Денис пожаловался:
– Как это сложно! Мои желания более просты…
Внезапно остановившись, он порывисто прижал Соню и быстро, по-птичьи, коснулся ее губ. Отстранился и снова надолго припал к ним. Он целовал так, будто пил и поил одновременно, и жаркая влага растекалась ото рта по всему телу, растворяя и мышцы, и ткани…
Когда он оторвался от ее губ, Сони больше не существовало.
– Вот видишь, – переведя дыхание, сказал Денис ей в тон. – Любое желание может сбыться…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?