Читать книгу "Фанаты. Счастье из прошлого"

Глава 3. Орлёнок

Сашка просыпается от подозрительно знакомого галдежа. Опять детей в парк на физкультуру повели. Парк, конечно, одно название. Три чахлых деревца и две разбитые дорожки. Но физруки предпочитают занятия на свежем воздухе, когда погода позволяет. Так что, если окно открыто, Сашкина комната каждые сорок пять минут наполняется гулом детских голосов.

Стоп. Какая, к чёрту, физкультура? Какой парк? Детство в Мытищах давно закончилось. Сашка обнаруживает себя за столом. Стол, между прочим, стоит возле окна, как и в её детстве. Вот только в окне совершенно другие виды: залитая солнцем лужайка, вдалеке берёзки листьями шумят. Красота.

Сашка оглядывается по сторонам, оглядывает себя. Стол выкрашен белой краской. Стены тоже белые. И халат на ней белый. Ломит шею и спину, похоже, она спала, сидя за столом. И где же на сей раз ей повезло осознаться? Совершенно точно не в доме Тумановых. И откуда халат?

На столе какие-то бумажки, толстая разлинованная тетрадка. «Журнал приёма больных. Пионерский лагерь «Заря», смена номер три». Четыре графы: дата обращения, имя и фамилия, жалобы, диагноз. Внизу каждой страницы подпись – Тамарина А. Н. И синий круглый штампик. Обалдеть.

Сашка быстро листает страницы. Семнадцатое июля. Ваня Смирнов. Температура, рвота. Пищевое отравление. Восемнадцатое июля, Маша Казанцева. Температура, рвота, диарея. Пищевое отравление. Мило как. А другие проблемы в этом лагере есть? И не нужно ли побеседовать с местным поваром? И главное, что она здесь делает? Почему именно здесь? Впрочем, терзает Сашку смутное подозрение. Лагерь «Заря», говорите… То есть сейчас сюда заявится голубоглазое сокровище с больным ушком…

Так, это всё замечательно, конечно. Сашка искренне рада, что декорации сменились, что тут явно не нарисуется Алексей Алексеевич с сомнительными предложениями, а ей не надо придумывать себе легенду. Но есть нюанс. Она прекрасно помнит, как читала Всеволоду Алексеевичу лекцию по поводу лечения ушей подогретой камфарой, мол, нужны специальные капли и ничего больше. Вот только никаких капель тут не наблюдается.

Она шарит по полкам стеклянного шкафчика, где, судя по всему, хранятся все медикаменты лагеря. Склянка со спиртом, порошок марганцовки (надо же, сейчас ни того, ни другого просто так не купишь), йод, зелёнка, вата, бинты сомнительной стерильности, без всякой упаковки, в бумажном пакетике. Новокаин в ампулах, шприцы стеклянные, мамочка… Их же кипятить надо. Иглы огромные, весьма устрашающего вида. Какое счастье, что, когда сокровищу понадобятся регулярные уколы, изобретут одноразовые шприцы и дозаторы. А то им всё кажется, что они плохо живут. Вот побегала бы, покипятила шприцы по пять раз на день. В кастрюльке, потому что стерилизаторы тоже ещё не изобрели. А вот и та самая камфора. Аспирин в таблетках, обычных, не растворимых. И язва желудка к ним идёт бонусом. Да уж… Остаётся только надеяться, что никто не заболеет. Потому что легче подорожник приложить, чем лечить с таким арсеналом.

Так, успокойся, Александра Николаевна. Ты не в военном госпитале, и твоему сокровищу не так много лет. И вообще надо убедиться, что твои предположения верны. Может быть, тебя в рандомный пионерский лагерь закинуло и Севушки тут нет.

– Если его тут нет, то можно смело ложиться спать и надеяться на новую локацию, – хмыкает Сашка. – Но сначала всё же стоит объяснить местному повару, что, вытерев после сортира задницу, руки надо помыть и только потом идти детям еду раздавать. А то вон, десять человек за одну смену уложил. Снайпер, мать его.

Интересно, а медпункт-то ей покидать можно? А если кто-то из детей придёт, пока она по лагерю шастает? Ай, ладно, найдут. Или подождут, если ничего срочного. Вряд ли тут астматики и сердечники. Да, Александра Николаевна… Вот кем-кем, а педиатром вам точно не быть с таким-то отношением. В вашей картине мира лечить можно только стариков, да? А дети что? Дети должны быть неуязвимы и бессмертны, видимо.

Сашка пожимает плечами в ответ собственным мыслям и выходит на улицу осматривать территорию. Территория большая, лагерь устроили прямо в лесу, всё вокруг зелёное. Это тебе не бетонные джунгли каких-нибудь «Морских дряней», в которые превратились «Морские дали» в Сашкином детстве. Нет, ей не посчастливилось побывать в пионерском лагере, но Аделька как-то ездила, потом делилась впечатлениями и показывала фотографии. Асфальт, бетон, строем на море, грязное, с водорослями и медузами. А тут и травка зеленеет, и солнышко блестит, и птички поют. И в травке этой видимо-невидимо энцефалитных клещей может быть… Тьфу! Саша!

Зданий тут, не считая медпункта, три. Три больших деревянных барака, откровенно говоря. Корпус мальчиков, корпус девочек и административный корпус. Сашка решает начать с корпуса мальчиков. На входе вытянулся по стойке «смирно» пацанёнок в белой рубашке и пионерском галстуке. Дежурный, надо полагать.

– Здравствуйте, Александра Николаевна.

Однако. Доктор тут в авторитете, что ли?

– И тебе не хворать, – хмыкает Сашка. – А где народ?

– Так на речке же все, – удивляется пацан.

А, ну да. В лагере же расписание есть. В первой половине дня речка или море, в зависимости от локации, игры в «Зарницу» и «Казаков-разбойников». А после обеда кружки, художественная самодеятельность. Вечером дискотека. Стоп. Какая ещё дискотека? В лучшем случае песни у костра.

– Тумбочки проверять будете? – с опаской интересуется пацан, продолжая стоять по стойке «смирно».

– Да, – решает согласиться Сашка. – Смотри, найду сигареты – уши оторву.

У пацана вытягивается лицо. Что? Она что-то не то сказала? А что ещё можно по тумбочкам прятать? И не Всеволод ли Алексеевич ей рассказывал, как они в детстве бычки на улице подбирали, самокрутки делали? Или тут приличные дети собрались, не чета её сокровищу?

А сокровище, значит, на речке. Плавает. И сколько, интересно, у них взрослых на отряд? Вот никогда Сашка не понимала, как один или два взрослых могут уследить за десятком детей в воде. А если кто-то плавать не умеет? А если течение? Да мало ли что! Севушка уже умеет плавать?

Стоп. Успокойся! Ты же знаешь, что он доживёт до глубокой старости, а не утонет в детстве в пионерском лагере «Заря». И вообще, он плавает намного лучше тебя.

Сашка проходит по гулкому коридору, заглядывая в открытые двери. Абсолютно одинаковые комнаты, каждая на пять человек. Железные кровати с панцирными сетками, тумбочки, в которых валяются огрызки яблок, фантики от конфет и явно библиотечные потрёпанные книжки. Сашка наугад заходит в одну из комнат, проходит вдоль кроватей. Интересно: все постели застелены, но абы как. Где-то одеяло на пол свесилось, где-то простыня выбивается из-под матраса. И только одна кровать заправлена так, будто дело происходит не в пионерлагере, а в военной части. Идеально ровно, без единой складочки, подушка взбита и лежит строго параллельно одеялу. Так заправляли кровати некоторые её подопечные старики в военном госпитале, по старой армейской привычке, и бесполезно было им объяснять, что это не требуется, что есть нянечки, и вообще больница – не армия, здесь можно и нужно пользоваться кроватью в течение дня. И так заправлял кровать ещё один товарищ в самом начале их близкого знакомства. Пока не расслабился и пока Сашка не взяла на себя все бытовые заботы.

– Всеволод Алексеевич, кто вас учил так кровати заправлять? – удивилась как-то Сашка, с трудом вытаскивая простыню из-под матраса.

– Батя, – усмехнулся Туманов. – Кто ж ещё?

Сашка подходит поближе к кровати, заглядывает в тумбочку. Пирожок, недоеденный. С капустой. Потрясающе просто. И давно он тут лежит? На улице жара градусов тридцать, в помещении немногим меньше. Он же прокиснет за пару часов. А потом они в медпункт бегают с отравлениями. Нет, это точно не кровать Севушки, и тумбочка не его. Сокровище бы еду не оставило. Сашка шарит в тумбочке. Книжка, сборник рассказов Аркадия Гайдара. Заложена фантиком на пятой странице. Видимо, приключения Чука и Гека не особенно вдохновили юного читателя. Тетрадка в косую линеечку. Грязная, с жирным пятном на обложке. Похоже, на ней уже успел полежать пирожок или ещё что-то съедобное. Уголок чернилами перепачкан. Но самое главное – надпись. Почерк ещё неуверенный, но всё равно знакомый. Очень знакомый. «Дневник летнего чтения ученика 2 В класса Туманова Севы». Господи, какая прелесть.

Сашка листает тетрадку. На первой странице только клякса, на второй ничего, на последней чёртик с рогами и длинным хвостом и два квадратика «морского боя». Да уж… Юный читатель.

Больше в тумбочке ничего нет. Сашка возвращает тетрадку и книжку на место, а половинку пирожка забирает с собой. Выбросит по дороге, ещё не хватало, чтобы ребёнок отравился. С грустью отмечает, что не нашла ни конфет, ни пряников, ни каких-нибудь ещё вкусностей из дома, как у других детей. Батя, наверное, даже не подумал, что с собой надо что-то давать. Мол, в столовой покормят и будет с тебя.

Сашка выходит на улицу. Очень хочется закурить, но курящий доктор в пионерском лагере – это как-то чересчур. Да и сигарет у неё нет. Ну и чем заняться прикажете? Ах да, она же хотела повара поискать. Но едва Сашка сворачивает к административному корпусу, как на неё налетает рыжеволосая девочка с двумя тугими косичками:

– Ой, Александра Николаевна! А я вас везде ищу!

Только этого не хватало.

– Вас в медпункте не было! Меня послали его проводить, – тараторит девчонка, чуть ли не подпрыгивая вокруг Сашки. – Он сказал, что один дойдёт, но вожатый сказал, что одному нельзя. Одному же нельзя, правда? Я сама вызвалась! Потому что мы дружим!

Желание закурить стало совсем уж невыносимым. А Сашка всегда говорила, что не любит детей. Абсолютно честно признавалась. В отличие от сокровища, кстати, которое постоянно врало журналистам на все лады.

– И мы пришли. А вас нет. Я его оставила и побежала вас искать. И вот нашла! А он вас ждёт.

– Кто меня ждёт? – устало интересуется Сашка, даже не сомневаясь в ответе.

– Да Сева же, Туманов!

– Понятно всё. У него ухо болит?

– Почему ухо? – Девчонка аж перестаёт подскакивать от удивления. – Про ухо не знаю. Он со всеми в речке купался и ногу порезал о стекло. На дне стекло было, понимаете? Кто-то бутылку бросил, наверное. Вот поэтому в речку нельзя ничего бросать. А они бросают. И Сева порезался. Мы хотели подорожник приложить, но вожатый сказал, что так нельзя, и отправил нас в медпункт. А вас там нет.

– … вашу мать, – коротко характеризует Сашка ситуацию.

И, судя по выпученным глазам девчонки, та только что существенно пополнила лексикон.

***

Сашка успевает взять себя в руки до того момента, как они подходят к медпункту. Только бы шить не пришлось, а остальное – мелочи жизни. И не с таким справлялись. Можно подумать, астматический приступ вкупе с зашкаливающим сахаром лучше порезанной ноги. А у мелкого, с нормальным сахаром, ещё и заживёт всё быстро. Мальчишки постоянно разбивают коленки, чем-нибудь режутся, это для них обычное состояние, успокойся!

Легко сказать, конечно. Сашка уже забыла, когда последний раз серьёзные раны обрабатывала. Всеволод Алексеевич, к счастью, был довольно аккуратен, да и она его берегла, как могла. Единственный подобный случай, который удалось вспомнить, относился к алтайским временам, когда Туманов лежал у неё в отделении. Сашка ещё не знала, как с ним надо обращаться, не досмотрела, у неё тогда и другие пациенты были. Всеволоду Алексеевичу приспичило встать, о чём он и сообщил проходившей мимо медсестре. А та ему в ответ, мол, капельница закончится, тогда и встанете. Тон показался Туманову недостаточно уважительным, ну он вырвал капельницу одним движением и пошёл, куда ему надо было. Так Сашка его и застала выходящим из туалета: злой, как чёрт, глаза сверкают, руки трясутся, и по левому предплечью алая струйка течёт. Тут ещё надо учесть, что ему неделю кололи разжижающие кровь препараты. И ещё вопрос, что было труднее – остановить кровотечение или успокоить обиженное до глубины души сокровище.

Севушка стоит на крыльце медпункта, привалившись к стенке, пострадавшую ногу держит на весу. Маленький какой, господи. Он вообще не растёт, что ли? И как из такого заморыша вырастет её Всеволод Алексеевич, огромный, статный, с широкими плечами и внушительным пузом? А бледный какой… Ну да, мы же крови боимся. Вероятнее всего, это не приобретённое, это было всегда.

– Ну и что у нас тут случилось?

Сашка старается сохранять спокойный уверенный тон. «Всё, всё, Всеволод Алексеевич. Сейчас канюлю установим, и на неделю забудем».

Севушка смотрит исподлобья, хмурится. Рыжая девочка снова начинает тараторить, пересказывая события, но Сашка делает знак рукой: помолчи. Она хочет, чтобы Сева заговорил.

– Порезался, когда купался, – бурчит будущий Народный артист. – О стекло. Я хотел сам вытащить, но Олег не велел.

– Олег – это наш вожатый, – вмешивается Рыжая.

– Что вытащить? – уточняет Сашка, чувствуя, как предательски холодеют руки.

– Стекло же. Из ноги.

Сашка опускается на корточки и едва сдерживается, чтобы не научить обсценной лексике ещё и Севушку. Кусок битого стекла вошёл точно между носком и пяткой, в самую нежную часть ступни. Кровит не сильно, но это пока. Как только Сашка вытащит стекло… Да уж…

– Ты как сюда дошёл-то? – удивляется Сашка.

Сева пожимает плечами:

– Обыкновенно. На носок только наступал.

Что-то очень нетипичное в его поведении, незнакомое. Он боится крови, у него очень низкий болевой порог, и стекляшка в ноге уж точно больнее, чем секундный укол тонкой иголкой глюкометра, к примеру. Неужели маленький Севушка был настолько терпеливее взрослой версии? И все капризы Всеволода Алексеевича – издержки возраста? Да не может быть.

– Сева, тебе не больно? – снова встревает Рыжая.

– Нет. Подумаешь, царапина.

Ответ звучит слишком быстро и слишком небрежно. До Сашки доходит. Так Рыжая – не просто боевой товарищ. Это у нас, видимо, первая любовь. Ну или уже не первая, а очередная. Вот теперь, Всеволод Алексеевич, узнаю вас без грима.

– Так, раненый боец, пошли разбираться с твоей ногой. А ты, фронтовая подруга, приходи через часик, хорошо?

– А мне с вами нельзя? – уточняет Рыжая.

Сашка отрицательно качает головой и уводит ковыляющего Севушку в помещение. Усаживает на кушетку, а сама идёт к шкафчику за перевязочным материалом. Только бы шить не пришлось, шила она последний раз в институте. Сашка собирает с полки все запасы новокаина и, не церемонясь, надпиливает сразу все ампулы, выливая их содержимое в металлический лоток.

– Чего примолк? Рассказывай, как тебе в лагере? Нравится?

Сашка замечает, что Сева внимательно наблюдает за её действиями. Слишком внимательно. И слишком уж он бледный. Благо техника забалтывания у Сашки до совершенства отработана на взрослом Туманове.

– Не знаю, – пожимает плечами Сева. – Вроде да. Кормят часто. На речке весело.

А вид совершенно безучастный, глаза грустные. Сашка прикладывает к ноге марлю, обильно смоченную новокаином. Какое-никакое, а обезболивающее.

– По дому скучаешь?

Неопределённо дёргает плечом. И тут же поясняет:

– По двору. Там ребята. У нас своя голубятня, знаете? Мы голубей запускаем. Они летают над всей Москвой и домой возвращаются, потому что мы их кормим.

Так вот откуда странное желание гладить уличных птиц.

– И сколько же у вас голубей?

Сашка пользуется моментом, когда Севушка задумался, и быстро вытаскивает стекло, подцепив пинцетом. Тут же прикладывает к ране новую марлю с новокаином.

– Всё-всё, ещё чуть-чуть потерпеть надо. Так сколько у вас голубей?

– Пятнадцать. Или шестнадцать. А может, двадцать, – озадачивается Сева, пытаясь посчитать на пальцах. – Много! Ай! Щиплет!

Ну конечно щиплет, она края раны зелёнкой обрабатывает.

– Сейчас подую, и всё пройдёт. Вот так. Теперь забинтуем, и готов.

Сева кивает. Что-то с ним не так, и дело не в ноге. Какая-то недетская серьёзность в голубых глазах. Пятилетний Севушка был сама непосредственность, у взрослого Туманова, когда он здоров, тоже в глазах черти пляшут. В отличие от той же Сашки он не будет копаться в себе, рефлексировать и понапрасну грустить. Он перешагнёт через проблему или сломает её о собственный оптимизм. Понятно, что возраст, болезни, постепенный уход друзей или долгое отсутствие выступлений вносят свои коррективы. Но всё же он оптимист и жизнелюб. А этот Сева похож скорее на Сашку, чем на Всеволода Алексеевича.

– Можно идти? – уточняет, глядя на неё серьёзно и печально.

– Может быть, переночуешь сегодня в медпункте? Вон, смотри, все койки свободные, выбирай любую.

– Зачем? – удивлённо. – У меня же ничего не болит.

– Нога совсем уже не болит?

Отрицательно качает головой. Чудеса. Всеволод Алексеевич бы использовал ранение как способ получить ещё больше внимания и заботы. Хотя куда уже больше.

– Но, может быть, ты хочешь немного побыть один? Отдохнуть от ребят, например.

Чёрт. Сашка вообще не сильна в детской психологии. Она своё седое сокровище-то не сразу научилась понимать. А тут ребёнок. У которого явно что-то случилось. Что там может случиться в детском коллективе? Может быть, его травят, обижают другие ребята? Стоп, Александра Николаевна, это ты на собственный опыт опираешься. Не вали с больной головы на здоровую.

– Зачем? – удивляется Сева. – И вообще, у нас после обеда репетиция. Завтра же концерт.

– Концерт?

– Ну да. Родительский день, взрослые приезжают. И будет для них концерт. Я песню пою, «Орлёнка».

Прелесть какая, он уже поёт.

– И как ты собираешься на сцену выходить, с перевязанной ногой? – не подумав, интересуется Сашка. – Ты же в ботинки не влезешь.

– Босиком, – пожимает плечами Сева. – Я же не могу выступление сорвать.

А, понятно. То есть он уже таким родился. Мы сдохнем на сцене, но выступление не отменим. Обалдеть.

– Ладно, я пошёл.

Спрыгивает с кушетки и ковыляет к выходу, наступая раненой ногой только на носок. Впечатляющее зрелище. Сашка мрачно смотрит ему вслед и думает, что делать дальше. И надо ли вообще что-то делать. Подходит к окну, осторожно выглядывает из-за занавески. Ну конечно, Рыжая никуда не ушла, ждала Севу под дверью. Крутится возле него, выспрашивает подробности. Сева отвечает односложно, на невесту почти не смотрит, иногда вместо ответа дёргает плечом. Откуда этот жест вообще? У взрослого она его никогда не наблюдала.

Сашкины размышления прерывает пронзительный звук горна. Господи, это ещё что? Со всех сторон дети бегут к административному корпусу. Сашка находит взглядом циферблат на стене – час дня. Судя по всему, собирают детвору на обед. А с поваром она так и не поговорила.

Сашка проводит рукой по лицу, тяжко вздыхает и начинает уборку: собирает использованные ампулы и марлю, протирает стол и кушетку. Почему в этом благостном прошлом ей всё время хочется курить, кто знает?

***

– Ой, тётя доктор, вы тоже пришли репетицию посмотреть? – радостно интересуется какая-то мелочь с двумя косичками.

– Не «тётя доктор», Синицына, а Александра Николаевна! – одёргивает её пионервожатая. – И место уступи заодно!

– Нет-нет, я постою, я на минутку зашла, – отмахивается Сашка, с трудом сдерживая ухмылку.

«Тётя доктор», именно. Собственной персоной. А у них тут миленько, почти настоящий концертный зал, со сценой, зрительными рядами и с пианино «Ласточка». Кажется, Всеволод Алексеевич очень нелестно отзывался о звуковых качествах этого инструмента. Но это он позже таким привередливым стал, а пока сидит и спокойно слушает, как Рыжая насилует Огинского вместе с его «Полонезом». Собственно, если бы пионервожатая громко не объявила, что исполняется именно это произведение, Сашка в жизни бы не догадалась. Выбрали бы чего попроще для юного дарования, какую-нибудь «В траве сидел кузнечик».

Сашка внимательно наблюдает за Севушкой. Малыш, у тебя же идеальный слух, неужели ты не слышишь, как твоя благоверная лажает? Или он просто ещё не знаком с Огинским и не понимает, как полонез должен звучать, или любовь творит чудеса и делает мужчину глухим. Стоп. Александра Николаевна, вы что, ревнуете? К малолетней пигалице, которая пока думает, что мальчики нужны, чтобы портфель носить? Очнись уже, Саша. Чтобы Севушка превратился в того Всеволода Алексеевича, которого ты любишь, у него в жизни должно случиться десятка три таких Рыжих. И брюнеток ещё, и блондинок. Одна даже с розовыми волосами будет, но это уже потом, ближе к старости, и ничего серьёзного, так, случайная встреча с небольшим продолжением где-то в Челябинске, журналистка. Всеволод Алексеевич банально не смог удержаться, его сразил креативный подход девушки к собственной внешности.

После «Полонеза» долго и мучительно репетируют акробатический этюд. Тоже под музыку, но теперь за инструментом, к счастью, взрослая тётенька, Сашка так и не разобралась, концертмейстер она или просто воспитатель с музыкальным образованием. По крайней мере, играть умеет. А вот этюд у ребят совсем не получается. Один мальчик встаёт на четвереньки, двое на него, отклоняясь в разные стороны и держась за руки, сзади ещё двое на четвереньках и один балансирует у них на спинах, разведя руки. В итоге получается нечто вроде пятиконечной звезды. То есть должно получиться. На деле верхний луч звезды постоянно заваливается то вправо, то влево. Мальчик, которого определили на главную роль, явно не умеет держать баланс.

– Костя, да стой же ты ровно! – вдруг раздаётся возмущённый голос Севы. – Не елозь! Ты должен вскочить и сразу встать ровно! А ты елозишь!

– Вот сам и делал бы, раз такой умный!

– Я и делал! – огрызается Сева. – И у меня получалось! А ты всю фигуру заваливаешь!

– Так делай! Кто тебя заставлял в речке купаться? Сам коллектив подвёл, а теперь советы раздаёшь.

Ах вот оно что! Сокровище ещё и многостаночник: и поёт, и звезду изображает. Пятиконечную.

– Все купались! Я не виноват, что стекло мне попалось.

– Прекратили базар! – рявкает пионервожатая. – Скоро следующий отряд репетировать придёт, а мы ещё номер Севы не прогнали. Сева, выйдешь на сцену или сидя споёшь?

– Сидя не поют, – с таким достоинством и такой знакомой интонацией заявляет раненое сокровище, что Сашка готова растаять умилённой лужицей.

Сева встаёт, ковыляет на сцену. Босиком, между прочим. Видимо, решил, что раз на забинтованную ногу ботинок не налезает, то и второй носить смысла нет. Бинт уже грязно-серый, разумеется. Так же и заразу занести можно. Он же привит от столбняка, правда?

Сашка мысленно себя одёргивает. Ну конечно привит. В Советском Союзе антипрививочников не было. Тем временем Сева занимает место возле пианино. В позу встал, ну прямо готовый артист. Бабочки и фрака не хватает. В обтрёпанных штанах до колен и стираной-перестираной рубашке какого-то мышиного цвета вид совсем не тот. Его одежда – отдельный повод для переживаний. Сашка себе уже мысленно пообещала не расстраиваться, ибо тут она всё равно ничего не сможет изменить, из воздуха она ему брендовые вещи не достанет, и потом, в настоящем, никогда не ворчать на него за шмоточничество. Пятая рубашка из марлёвки? Седьмые летние джинсы? Шестая ветровка? Молчи! Теперь ты точно знаешь, откуда это родом.

– Орлёнок, орлёнок, взлети выше солнца, – запевает Севушка. – И степи с высот огляди. Навеки умолкли весёлые хлопцы, в живых я остался один!

Ох ты ж господи! И глазки такие жалостливые, и голосок тоненький, звонкий, и ещё нога перебинтованная. Ну впору у Курского вокзала стоять, подайте копеечку сироте! Сашка старательно прячет улыбку. Далеко ему до артиста Туманова. Взрослая версия никогда на жалость не давила, Туманов не позволял себе слёзы на сцене. Даже если песня или ситуация предполагала. Скажем, если отмечали годовщину победы на Мамаевом кургане. Хор стоит, воет, факелы горят, Родина-Мать сзади высится. Там, кажется, камни сейчас зарыдают. И он выходит в белом костюме, красивый, торжественный, ветер волосы развевает. Будет петь песню «Память» про погибших на фронте солдат. Казалось бы, можно и нужно пустить скупую мужскую слезу. Но нет. И Тоня рассказывала, как он однажды на бэк орал, позволивший себе лишние сантименты на сцене:

– Вы не в дешёвой оперетте! Все ваши эмоции должны быть в голосе!

Пока что в голосе маленького Севушки драма как раз достойная оперетты.

– Орлёнок, орлёнок, блесни опереньем, собою затми белый свет. Не хочется думать о смерти, поверь мне, в шестнадцать мальчишеских лет!

Допевает до конца, чистенько, ровненько. Ребята дежурно хлопают, пионервожатая довольно кивает:

– Молодец, Сева. Но завтра придумай что-нибудь с ботинками! Не можешь же ты выступать босиком.

– Почему не могу? Я же Орлёнок! – возражает эта самоуверенная мелочь. – Он же тоже, наверное, из тюрьмы не в ботинках сбежал!

– Из какой тюрьмы? Кто сбежал?

– Ну Орлёнок же.

Вожатая переглядывается с концертмейстером, потом машет на Севу рукой:

– Не знаю я, в чём там твой Орлёнок сбегал, но появляться перед родителями босыми и оборванными мы не станем. Все чтобы были в парадной форме, ясно? И обутыми! Всё, свободны. Полдник уже скоро.

При слове «полдник» дети оживляются, кто-то явно спешит занять место в столовой. Только незадачливые акробаты решают ещё раз повторить этюд, пусть и без музыки. Сева ковыляет к выходу, замечает Сашку, останавливается:

– Тётя доктор, а бинты завтра уже можно снять будет?

Он осекается, заметив, что Сашка смеётся.

– А почему вы смеётесь?

– Туманов! И ты туда же! Одна сказала, второй подхватил. Не «тётя доктор», а Александра Николаевна! – Это пионервожатая, проходя мимо, услышала. – Что за народ!

– Так можно? – хмурится Сева.

Сашка отрицательно качает головой:

– Нет. Рано слишком, за одну ночь нога не заживёт. И знаешь что? Приходи-ка ты сегодня вечером ко мне на перевязку. Потому что с такими грязными бинтами не заживёт вообще ничего.

– А что же делать? – огорчается Сева. – Не лезут ботинки же. А босиком, сказали, нельзя…

– Я тебе по-другому перевяжу, чтобы налезли. Тонким слоем, – обещает Сашка. – Но завтра, перед выступлением. А сегодня как следует обработаем и перевяжем, хорошо?

Кивает. «Сейчас сделаем укольчик, Всеволод Алексеевич, и пойдём пить чай со вкусными печеньками, хорошо?». Ничего не меняется. Ишь ты, Орлёнок.

– Ну и договорились. Беги давай полдничать.

Севушка появляется в медпункте в половине восьмого вечера, когда Сашка уже собирается сама идти его искать. Ей и так стоило больших трудов не ходить за ним по пятам. Ну интересно же!

Сколько раз она пыталась представить себе детство маленького Севы, как часто жалела, что почти не осталось фотографий, как любила расспрашивать Всеволода Алексеевича. А тут своими глазами можно увидеть, как он репетирует номер или играет в ножички с ребятами. Да, она всё-таки не удержалась, перед ужином вышла вроде как воздухом подышать и совершенно случайно оказалась на той площадке, где отряд Севы резвился. Близко подходить не стала, издалека посмотрела, как сокровище развлекается. Ножик у них один на всех, складной. Брали за лезвие и кидали то так, то эдак. Надо, чтобы воткнулся лезвием в землю противника, куда воткнулся – та земля теперь твоя. Севе из-за забинтованной ноги играть не очень удобно, но разве это повод сидеть в комнате и читать книжку? Нет, конечно, он должен быть в гуще событий. Игра сомнительная: и пальцы порезать можно, и в ногу себе ножик воткнуть. Но Сашка решила не вмешиваться. Во-первых, она даже не вожатая, её дело лечить, если что. Во-вторых, уж чья бы мычала. В Сашкином детстве тоже играли в ножички, и пацаны долго не хотели брать в игру девчонку. Пришлось свистнуть у отца перочинный ножик, долго и упорно тренироваться за домом на пустыре, а потом войти в игру со своим оружием и прокачанным навыком. Пару раз удачно метнула, и пацаны признали Сашкин авторитет.

Сашка понаблюдала минут пятнадцать, убедилась, что никто сокровище не обижает, что отношения с ребятами у него нормальные, и ушла к себе. Бродила по медпункту, листала журнал учёта, потом нашла в столе какой-то роман про сталеваров от автора, чьё имя никогда не слышала, почитала. Сюжета книге отчаянно не хватало: герои исправно ходили на завод, стояли у станков и радовались, что живут в такой прекрасной стране. Потом заглянула какая-то тётка в пионерском галстуке, Сашка так поняла, что преподаватель, ужинать позвала, причём на «ты». Подружайка, что ли? Пришлось идти, тем более что есть хотелось. Персонал ел в той же столовой, что и дети, только за двумя отдельными столами, и Сашке снова пришлось сделать над собой усилие, чтобы не высматривать Севушку. Но он конечно же попался ей на глаза – как назло, оказался через стол от неё.

– Меняю масло на компот! – донёсся до Сашки его звонкий пока ещё голосок. – Кто масло хочет?

– Ищи дураков, на компот меняться, – отозвался кто-то из ребят.

– Тогда на вафлю!

– Давай, я вафли не люблю.

Сашка с трудом сдерживает улыбку. Сладкоежкой он был всегда, ну ничего удивительного. И историю про масло она хорошо знает, он часто рассказывал, как, пытаясь наесться впрок, сделал себе слишком жирный бутерброд, где масла было больше, чем хлеба. И как потом возненавидел этот полезный, кстати, продукт на долгие годы. Её Всеволод Алексеевич если и мажет масло на хлеб, то тонким-тонким слоем, создавая одну видимость.

Кормят в лагере вкусно. Казалось бы, гречка с мясом и тушёной морковкой, да и мясо-то так, обрезки с жилами. Но вкусно! Свои вафли Сашка прячет в карман. Надо же будет чем-то утешить сокровище после вечерней перевязки, если он на неё явится.

И вот Севушка стоит в дверях медпункта:

– Я пришёл, как вы велели.

Сашка кивает.

– Молодец, что пришёл. Проходи, садись на кушетку. Как нога, не болит?

– Немножко, – пожимает он плечами. – Днём совсем не болела, а сейчас болит чего-то…

Это потому, что весь день ты о ней не думал. У тебя то репетиция, то ножички, то ужин с компотом. У Всеволода Алексеевича, когда съёмки или концерты, тоже ничего не болит. Болит потом, когда занавес закрывается.

– Давай посмотрю. Вафли хочешь?

– Нет.

Вот теперь Сашка уверена, что с ним не всё в порядке. И глаза грустные-грустные.

– У тебя что-то случилось?

А сама уже разматывает грязные бинты, не забыв приготовить новокаин и заживляющую мазь. Ну ничего страшного, вон уже затягивается. Как она и предполагала, юный возраст и нормальный сахар своё дело делают. Это со взрослым Тумановым она бы сейчас по потолку бегала и с бубном плясала.

– Волнуешься перед завтрашним выступлением?

– Нет.

Спокойно так, уверенно. Как будто он уже отстоял свои пятьдесят лет на сцене.

– Совсем-совсем не волнуешься?

– А чего мне волноваться? Папа всё равно не приедет, а других взрослых я не знаю, и они меня не знают. Посмотрят концерт да уедут.