Читать книгу "Фанаты. Другой ракурс счастья"

– Она звонила, кстати, – вспоминает Саша, убирая фотографию в альбом. – Пока вы с инжиром возились. Говорит, в Москве дубарь, восемнадцать градусов. И дождь льёт третий день подряд. Нам бы сейчас так, да?

Я рассеянно киваю. Они теперь перезваниваются, переписываются, ходят друг к другу в гости, когда мы в Москве. Иногда могут поехать погулять без меня. Когда я говорил, что Саше нужны друзья, я точно имел в виду не свою супругу. С другой стороны, друзья – это люди, с которыми у тебя много общего. Если весь Сашин мир – это я, с кем ещё у неё так много общего, как не с моей женой?

– Включи сплит-систему, – прошу я. – Совершенно нечем дышать.

Саша хмурится, но просьбу исполняет. Я вздыхаю и возвращаюсь на свой диван искать, что интересного показывает сегодня телевидение. Последнюю фразу о том, что стоило бы согласиться на съёмки в новом сезоне «Голоса» и провести август в Москве, я не озвучиваю. Потому что сам не уверен, что было бы лучше: душный павильон «Мосфильма» и изнурительные дубли или адская жара и лютая тоска от ничегонеделанья в Прибрежном.

***

Приступ астмы, маячивший где-то ещё с ночи, всё-таки догоняет меня под вечер. Дыхание перехватывает резко в тот момент, когда я нагибаюсь за упавшими очками. Воздух заканчивается мгновенно, как будто кто-то перекрыл кран. Я начинаю кашлять, заранее зная, что это бесполезно. Откашлять астму не получится, да и руками скрести по горлу и груди бессмысленно. Но руки всё равно скребут, а ноги сами подгибаются. Хорошо, что здесь мягкий ковёр. Народный артист Всеволод Туманов в коленно-локтевой позиции на ковре, пытающийся выкашлять собственные бронхи. Хорошо, что здесь нет журналистов с НТВ.

Саша появляется в ту же секунду со шприцем и спиртовой салфеткой. У неё всегда лежат уже заряженные шприцы по всем комнатам. Но так, чтобы не попадались на глаза. В тех ящиках, в которые я не полезу. Как будто я не знаю. И таблетки у неё по всем карманам, но сейчас таблетки уже поздно глотать. Их надо было пить утром, когда появились первые признаки надвигающегося удушья. Сейчас поможет или гормональный ингалятор, или укол.

Мне стоит усилий протянуть Саше руку, с остальным она справляется сама. Быстро, чётко, точно зная расположение вен, попадая легко и практически безболезненно с первого раза. Зарина, когда я объяснялся с ней, собирая вещи, в порыве присущего ей цинизма заметила, что нанять медсестру было бы проще, чем переехать в Прибрежный, бросив привычную жизнь. Но даже если отринуть всё остальное, ещё ни одна встретившаяся мне медсестра не колола так виртуозно, как Саша.

– Я ведь спрашивала, – с тихим укором говорит Саша, протирая пострадавшую руку салфеткой. – С утра же всё понятно было.

– Что… тебе было… понятно? – огрызаюсь я. – Духота… На улице… парилка.

Самое сложное, когда тебе плохо – не срываться на том, кто рядом. А рядом всегда Саша. И сорваться на неё, считающую тебя персональным богом, последнее дело.

– Сейчас сладкой водички принесу.

Она не обижается, мне она простит что угодно. Вздумай я, например, распустить руки, чего никогда даже представить себе не мог, но тем не менее, она и это стерпит. Не из покорности русской женщины, вот чего в Сашке ни грамма, так это покорности. И любой другой человек, любого пола, получит от неё отпор даже за косой взгляд. А мне в её картине мира можно всё. Именно поэтому я контролирую себя с ней в два раза сильнее. Зарина уже интересовалась, что случилось со мной на старости лет и не подрастерял ли я характер вместе с потенцией. Пускаться в объяснения я не стал, а потом она и сама всё поняла.

– Да подожди… Сейчас отпустит… Пойдём чай пить.

После приступа всегда падает сахар. Тело покрывается противным холодным потом, начинают мелко дрожать руки, голова плохо соображает. Саша прекрасно знает все симптомы, можно не объяснять. Но мне хочется всё же попить чаю с чем-то сладким, сидя как человек за столом, а не на корячках в гостиной. Встать бы ещё теперь… Колено плохо слушается, интервалы между его обслуживанием всё короче. Рано или поздно придётся менять сустав, и Саша это знает. Она уже обсуждала варианты с кем-то из своих бывших наставников, я случайно подслушал телефонный разговор. И я боюсь даже думать об этом. Полгода реабилитации в лучшем случае, учитывая мой диабет – намного больше. Не факт, что я смогу обходиться без трости. А сколько придётся пережить девчонке? В конце концов, если я не проснусь после наркоза, я просто отмучаюсь. А что будет с ней?

Вопрос, что будет с ней, один из основных, отравляющих мне существование. Когда Зарина Аркадьевна интересуется, не мучают ли меня по ночам кошмары и не боюсь ли я чертей, которые будут меня жарить в аду за Сашу, я честно отвечаю, что нет. Я не совращал ребёнка, я дал взрослой женщине то, о чём она мечтала, какой бы странной эта мечта ни была. Всё, что между нами происходит, происходит по обоюдному согласию двух, я надеюсь, ещё вменяемых людей, пусть и с огромной разницей в возрасте. А вот чего я по-настоящему боюсь, так это того, что потом, после меня, Саша не справится. Не захочет справляться. Я пытаюсь ей внушить мысль, что впереди у неё ещё длинная жизнь, которую нужно будет прожить счастливо, в том числе и ради меня, ради моего спокойствия. Потому что ради себя она точно ничего делать не станет. Я даже пытался её убедить, что ей придётся сберегать память об артисте, потому что больше некому. Музеи, творческие вечера, архивы, вся эта пафосная дрянь, покрытая пылью и нафталином. Которая мне на хрен не сдалась, но я же понимаю, что Саше понадобится дело. Ей требуется великая миссия, обязательно связанная со мной, и сохранение памяти как раз годится как отходной во всех смыслах вариант. Но разговор на эту тему пришёл к тому же результату, что и другие мои попытки, – к слезам. Она ещё и обижается, если я заговариваю о будущем. Считает, что я сдаюсь, что не хочу бороться. А я просто понимаю, что битву всё равно не выиграть ни одному ныне живущему. Вопрос только в продолжительности битвы.

Саша стоит, протягивает мне руку, чтобы помочь подняться. Наивная девочка, я тяжелее в два раза. Если я по-настоящему обопрусь на неё, то просто повалю на пол. Приходится как-то изворачиваться, опираясь на кресло, так удачно стоящее рядом. Иногда тошно от собственной немощности. Это только Саше старость кажется чем-то благородным. Старость унизительна. Нет ничего приятного в осознании себя стариком. Ужасно, когда смотришь в зеркало на проваленные щёки и опущенные веки, а помнишь симпатичного парня, на которого девчонки вешались пачками. И который мог этих девчонок пачками… А теперь в арсенале только руки. Хорошо хоть они ещё не отказывают и много чего умеют. И спасибо, что Саша многого не требует. Но уж я-то знаю, как должен выглядеть нормальный секс. А то, что происходит между нами, это акт милосердия. С обеих сторон.

– Ну пойдём. – Встав, я опираюсь на её плечо. – А у нас что-нибудь вкусное к чаю осталось?

– Тортик есть в морозильнике. Шоколадный чизкейк.

– В морозильнике! Пока растает, я уже в диабетическую кому рухну.

– Не шутите так, пожалуйста, – просит Саша. – При нашей жаре он оттает через десять минут, пока я заварю чай.

– Вообще-то чай в этом доме завариваю я.

– В обычной ситуации. Сегодня считайте себя наказанным. Просила же заранее говорить, если чувствуете себя неважно. Ну я же тоже не могу постоянно к вам лезть с расспросами, навязывать лекарства.

– Личные границы? – усмехаюсь я.

Саша серьёзно кивает:

– Именно. Садитесь. Вам с мятой?

Из морозильника появляется шоколадный чизкейк, припрятанный как раз для таких случаев. Саша возится у плиты. Пахнет мятой и шоколадом. Саша открыла окно, чтобы мне легче дышалось. Уже стемнело, из окна тянет лёгким ветерком. Может быть, ночью всё-таки пойдёт дождь. Цикады поют. Чёрт его знает, какое нас с ней ждёт будущее. Но сейчас наше счастье выглядит именно так.

Стерволето

– Я же говорю, это отличное предложение! Ну серьёзно, ты вспомни, когда ты последний раз выступал в Петербурге?

Ренат говорит так настойчиво, как будто уже договорился, взял задаток и успел его потратить. Других вариантов, почему он так хочет, чтобы я выступил на этом странном мероприятии, у меня не было. Ну серьёзно, где я и где молодёжный фестиваль?

– Этой зимой.

– Что зимой? – не понял Ренат.

– Этой зимой я выступал в Петербурге. Не с сольным концертом, с несколькими песнями в сборном концерте, но тем не менее.

– Не считается. Всеволод Алексеевич, ну миллион за сорок минут…

– Позора, – добавляю я. – Впрочем, даже сорок минут позора – не проблема для звезды. Миллион, говоришь…

Реальность такова, что будь ты трижды легендой, разменяй ты девятый десяток, а деньги зарабатывать нужно. Пенсии, которая положена мне от государства, не хватит даже на инсулин. Хотя с надбавкой за звания… На инсулин, возможно, хватит, но за иглами для дозатора уже придётся идти на поклон в поликлинику. Разумеется, у меня есть накопления, и весьма существенные, но, если в течение нескольких месяцев я только беру с банковского счёта и ничем его не пополняю, появляется неприятное чувство тревоги. Не за себя, я вас умоляю. Мне заработанного хватит до конца дней. За Сашу.

Большую часть жизни я тревожился за Зарину, которая всегда, с самого дня свадьбы, была на моём обеспечении. Я сам решил, что женщина, живущая рядом со мной, работать не должна. Но моё решение означало ещё и то, что я обязан позаботиться о безбедном существовании для нас обоих. Как бы трудно ни было в девяностые, свой долг я выполнил, Зарина никогда не знала ни в чём нужды, а сейчас имеет запас недвижимости, украшений и счёт в банке. Квартира на Арбате, если (когда) со мной что-то случится, тоже останется за ней. Сможет сдавать, если совсем обнищает.

Но теперь есть Саша. Которая тоже по моей воле лишена профессии. Сколько лет у неё уже не идёт стаж? Как она потом будет объяснять, почему вдруг перестала работать? Кто возьмёт её, такую сложную и колючую, с прерванным стажем, на хорошую работу? Вряд ли после меня её характер станет лучше. Да и что там зарабатывают врачи, это же слёзы… Саша не любит подобные разговоры, но я-то взрослый человек, я понимаю, как устроена жизнь.

Словом, если мне предлагают положить на счёт миллион, не слишком утруждаясь, я не отказываюсь. Поэтому я слушаю Рената, держа телефон на расстоянии, чтобы Саша тоже слышала.

– Громкую связь можно включить одной кнопкой, – ворчит она. – Куда? В Петербург? Улица? Ну, там сейчас не жарко, не холодно, почему не поехать?

– Так объясни мне, что за фестиваль и как я вписываюсь в его формат, – требую я, но больше для вида.

Ренат подробно расписывает. Какое-то сугубо молодёжное мероприятие, стереомузыка. Меня зовут на роль экзотической зверушки. Кто сказал, что динозавр – не экзотическая зверушка? Вряд ли моё имя в афише поможет организаторам продать больше билетов, но зато гарантирует больше упоминаний в СМИ и автоматическое согласование площадки с властями. С этим в последнее время у многих проблемы, и какой-то непонятный фестиваль после подтверждения моего участия сразу становится серьёзным, заслуживающим одобрения мероприятием.

– Ты мне гарантируешь, что я не буду там выглядеть старым идиотом среди малолеток? Ну-ну… А размещение? А ты едешь? Хм… Нормально ты устроился. Ладно-ладно, соглашайся. Для Саши не забудь проходку сделать.

– Забудешь про неё, – хмыкает Ренат. – Я ещё жить хочу, и желательно без инвалидности. Перезвоню, Всеволод Алексеевич. Собирайте чемоданы.

Я кладу трубку, задумчиво смотрю на Сашу:

– Ну вот, я обещал показать тебе летний Санкт-Петербург. Жить будем во дворце, правда, на Крестовском острове, далековато от центра и без знаменитых покойников. Ну, если со мной ничего не случится, конечно.

– Да ну вас с вашими шутками, – рычит Саша.

Нормальные шутки, в соответствии с возрастом. Просто я знаю, что Саше нравится «Англетер». И если не иронизировать над моим положением, дорога либо в окно, либо в маразм. А мне ни туда, ни туда не хочется.

– Ренат с нами едет? – уточняет Саша и, получив мой отрицательный ответ, качает головой. – Ну, пойду погуглю, что за фестиваль такой.

– Погугли, продают ли на этом фестивале алкоголь, и если да, то в какой таре. Не придётся ли уклоняться от банок и бутылок, если молодёжи репертуар покажется слишком скучным.

Я всё ещё шучу, но Саша юмор не считывает:

– Пусть только попробуют.

Мне иногда интересно, что она будет делать, если кто-то действительно попытается причинить мне вред. Кинется убивать? Маленькая, хрупкая. Всё, что у неё есть, это стальной характер и решимость действовать. Впрочем, иногда этого достаточно. Но я постоянно боюсь, что однажды она нарвётся на неприятности, а меня не окажется рядом. Или у меня не хватит сил её защитить. Нахамит кому-нибудь в тёмном переулке, например. А от меня толку… Старый дед, который рассыплется от одного хорошего удара под дых. И эта задиристая мелюзга.

Впрочем, мысли потекли в каком-то странном направлении. Мы едем в культурный город, с не менее культурной молодёжью. Если в меня чем-нибудь и кинут, то скорее веером или нотным сборником классической музыки. Петербург всё-таки.

***

Я люблю летать с Сашенькой. Ну, начнём с того, что я в принципе люблю летать и ездить на поездах, люблю быть в движении. Мне нравится выезжать на гастроли с ощущением, что тебя где-то ждут, что ты нужен. Люблю, когда встречают, сопровождают, радуются твоему появлению. Разумеется, всего должно быть в меру. Трудно любить гастроли, когда они у тебя девять месяцев в году, свою удобную кровать нормальный человек любит больше. И когда ты боишься, что какой-нибудь провинциальный городок с медициной на уровне девятнадцатого века станет последней твоей остановкой, тоже гастролировать не очень приятно. А в последние годы до встречи с Сашей этот страх меня не покидал. Но сейчас, когда мы выезжаем раз-другой в месяц, в спокойном темпе и друг с другом, для нас обоих гастроли стали в разы приятнее. Я не боюсь попасть в чужие непрофессиональные руки или вовсе остаться без медицинской помощи, а Саша не мыкается по дешёвым гостиницам, не стоит в агрессивной толпе на городских праздниках и не боится, что её прогонит злой Ренат.

Но особое удовольствие в наших поездках – это наблюдать, как Сашенька привыкает к комфорту. А она упорно старается не привыкать. К удобному креслу в бизнес-классе, к любезности стюардесс, к приветственному бокалу шампанского, который я заставляю её пить, чтобы она хоть немного расслабилась. К нормальной еде и человеческим условиям. И дело не только в том, что она меня сопровождает. Я сознательно хочу, чтобы она чувствовала себя уверенно в том мире, в который попала. Я видел достаточно молодых барышень, выбивавшихся в дамки благодаря одной удачной сделке, где в качестве товара то, что может предложить любая барышня, но не любая захочет предлагать. Наблюдал, как быстро они обретают уверенность в собственной уникальности, уже через неделю начиная хамить обслуживающему персоналу, требовать устриц и смотреть на всех вокруг с презрением. Это одна крайность. Саша постоянно сваливается в другую, норовя постоять в сторонке, делая вид, что она здесь по какой-то случайности. Я пытаюсь добиться золотой середины.

– Ты пытаешься воспитать из неё меня, – как-то заметила Зарина Аркадьевна.

– Считаешь, что я не прав?

– Считаю, что случай запущенный, ты один не справляешься, – хмыкнула моя жена и взялась помогать.

Надо признать, у неё получается лучше.

Итак, мы летим в Санкт-Петербург лучшими отечественными авиалиниями. Я жую двойную порцию орешков, свою и Сашину. Саша пьёт второй бокал шампанского. Обмен справедливый.

– А я всегда старалась брать билеты на левую сторону, – вдруг замечает Саша, разглядывая облака через стекло иллюминатора.

Мы сидим с правой стороны. Честно говоря, я вообще никогда не обращал внимание на сторону. Главное, чтобы место у окошка, а остальное неважно. И не потому, что я в него смотрю. Просто спать удобнее, привалившись головой к стеночке.

– Почему?

Я чувствую, что за моим вопросом последует какой-то рассказ из фанатской жизни, и мне действительно интересно. Слушать Сашины рассказы о её прошлом – это как смотреть артхаус. Иногда жутко, иногда хочется выключить к чертям, но по большей части непонятно и оттого притягательно.

– Потому что всегда была вероятность, что мы летим одним и тем же рейсом с вами. В какую-нибудь тьмутаракань из Москвы не так уж много рейсов. Но увидеть пассажира бизнес-класса у пассажира класса эконом есть шанс только при подаче трапа. Вас же первыми выпускают.

– Нас, – поправляю я. – Ты теперь тоже пассажир бизнес-класса.

Саша вздыхает, допивает шампанское, развязавшее ей язык, и продолжает:

– Пассажиров бизнес-класса выпускают первыми. И несколько раз мне удавалось, сидя слева, увидеть, как вы спускаетесь по трапу.

– И?

– Что? И всё. Вы спускались по трапу, жали руки встречающим и садились в машину. А мы медленно и печально выгружались в свой автобус.

Я иногда не понимаю, она жалеет о тех временах или вспоминает с содроганием. Я бы вспоминал с содроганием. Хотя… Нет, вру. Я помню, как мы ездили на гастроли от Росконцерта на разбитых автобусах, которые постоянно ломались, и мы тряслись от холода в какой-нибудь степи, ожидая, пока водитель сотворит чудо. И боясь, что на этот раз не сотворит и мы останемся ночевать на безлюдной трассе зимой. Помню, как летали тесными маленькими самолётами и знать не знали, что бывает бизнес-класс. Но в те времена мы были молодыми, здоровыми, полными надежд. И сейчас эти поездки вспоминаются с ностальгией. Наверное, и у Саши так же. Только она вспоминает не свою молодость, вот уж о чём она точно не жалеет ни капли. Она вспоминает мою относительную молодость. То есть уже глубокую зрелость, но для неё это время, когда я не хромал, не хватался за ингалятор, не считал хлебные единицы в каждом съеденном куске и Саша не боялась, что я в каждую секунду могу покинуть этот бренный мир.

Я уже даже не спрашиваю, так ли важно ей было лишний раз меня увидеть. Какие-то несчастные десять секунд, пока я спущусь и сяду в машину. Я знаю, что для неё это было очень важно. И знать, что она летит в одном самолёте со мной, тоже важно. И не только потому, что девочкам подобное кажется романтичным. А потому что так для неё спокойнее. Если что-то случится с самолётом, в котором лечу я, то случится и с ней. Очень надёжный способ не остаться одной. Когда я впервые услышал подобные рассуждения, у меня волосы дыбом встали. Теперь уже не удивляюсь, привык. И понял, чего больше всего на свете боится Саша Тамарина.

– Надеюсь, я спускался по трапу удачнее, чем нынешний президент Америки, – шучу я, чтобы разрядить обстановку.

– В разы, – хмыкает Саша. – У вас это и сейчас получается намного лучше. Не хотите баллотироваться в президенты?

– Ни в коем случае. Но хочу ещё орешков. Можно же? Ну вот. Девушка! Мне орешков, моей спутнице шампанского.

– Я не…

– Полусладкого.

– Всеволод Алексеевич, вы хотите меня споить до прилёта в Петербург?

– Именно. А потом соблазнить на роскошной кровати в люксе дворца Трезини.

Как раз на этих словах подходит стюардесса с шампанским и орешками. У Саши нет возможности куда-то спрятаться, она поднимает глаза на стюардессу и видит, как та улыбается. Стюардесса конечно же слышала всё, что я сказал. И за милой улыбкой скрывается и удивление, и любопытство. Она уже окидывает Сашу совсем другим, оценивающим взглядом. Мол, что это за серая мышь затесалась в содержанки пожилого артиста? Саша может и не знать, сколько стоит люкс во дворце Трезини, а вот стюардесса точно в курсе. Не факт, что она считает секс со стариком чем-то привлекательным, но теперь вдвойне интересно, как ответит Сашенька, которая при иных обстоятельствах бы промолчала.

– В таком случае этот бокал будет последним, – цедит Саша, забирая шампанское. – Секс с вами незабываем, но мне не хотелось бы притуплять ощущения алкоголем. Это слишком расточительно.

Я мысленно аплодирую Зарине Аркадьевне. И Сашеньке, конечно, которая оказывается всё же способной ученицей.

***

– Ну это перебор, честное слово, – ворчит Саша, распаковывая чемодан. – В следующий раз пусть уже в Эрмитаже селят.

– Там нет поблизости концертных залов, – замечаю я. – Что тебе не нравится? Кроватка вот удобная.

Кровать я опробовал в первую очередь, растянувшись на ней сразу, как мы вошли в номер. Никакого эротического подтекста, просто во время перелётов и переездов на машине у меня устаёт спина. Вдобавок к колену, которое ноет, если я делаю в день больше ста шагов. Про спину я Саше даже не рассказываю: в моём возрасте глупо искать новые диагнозы, мне вполне хватает старых. И я предпочитаю думать, что это радикулит, а не стёртый окончательно межпозвоночный диск, потому что заменить диск в моём случае примерно так же безопасно, как слетать в космос. И примерно так же осуществимо. Ну и зачем трепать девочке нервы?

– Полы паркетные, подоконники мраморные, вазочки эти везде… Статуэточки… Вот так ночью в туалет пойду, толкну что-нибудь ненароком и разобью три бюджета Саратова, – продолжает ворчать Саша.

– Скорее уж я разобью. Сашенька, расслабься. Ты же не думаешь, что здесь по-настоящему ценные вещи? Новодел, копии. Да, здание построил Трезини, но мы в Петербурге, тут почти всё построил кто-нибудь великий.

– Начиная с Петра, угу, – хмыкает Саша. – А зачем было устраивать шоу в самолёте? Приберегли бы силы для сцены и более массового зрителя, чем стюардесса.

– Почему шоу? Я просто поделился планами на вечер. Подойди ближе, и я докажу серьёзность своих намерений.

Докажу я, конечно. Спина ноет, колено болит, дышу через раз, как почти всегда при смене климатических поясов. В Петербурге ещё и влажно, сыро, дождь моросит. Мы завтра за сорок минут концерта задубеем. Какой дурак придумал проводить концерт на открытой площадке? Нашли место, тоже мне. Второй вопрос: какой дурак согласился в этом безобразии участвовать?

Саша всё прекрасно понимает. Или считывает по моему внешнему виду. Иногда мне кажется, что она даже умеет чувствовать моё состояние. То ли девчонка хороший диагност, то ли просто эмпат, причём исключительно по отношению ко мне. Чувства других людей её совершенно не волнуют, а физическое состояние – только в том случае, если она их лечит.

Но Саша очень боится меня обидеть. Поэтому растягивается рядом на кровати, бросив чемодан неразобранным, и говорит, потягиваясь:

– Всеволод Алексеевич, давайте не сегодня? У меня голова болит.

Я с трудом сдерживаю смех. Зарина Аркадьевна, не к ночи будет помянута, за всю нашу долгую совместную жизнь ни разу не сослалась на головную боль. Но могла заявить что-нибудь в духе: «Иди к чёрту, я только из душа и постельное перестелила. Час назад не мог?» Это в первой половине нашей общей биографии. Во второй прямо говорила, чтобы шёл к своим… кхм… Оставим неприличный лексикон, мы в культурной столице.

– Выпей таблеточку, ты же доктор, – миролюбиво советую я. – И мне заодно принеси. Поваляемся пару часиков и пойдём гулять, хорошо?

– А вам от чего? – настораживается Саша.

– Мне от всего.

– От всего – это цианистый калий. Давайте конкретнее.

Признаюсь, что у меня болит колено. О том, что мне тяжело дышать, Саша сама догадается по звуку. Удивительное дело, она слышит малейшие изменения дыхания, но совершенно не различает звучание нот. Бог не просто обделил её музыкальным слухом, он начисто лишил её музыкальности. Иногда мне кажется, он это специально. Чтобы у меня остался такой преданный фанат, как она, даже в преклонном возрасте. Человек более одарённый музыкально не восхищался бы старческим вокалом с характерным «качем» в голосе.

Какое-то время мы просто валяемся на кровати, выпив каждый свои таблетки и уткнувшись каждый в свой экран. Саша читает электронную книгу, и я немало удивлён, когда удаётся подсмотреть название. «Бесчестье» Кутзее. Я читал, разумеется. И, вероятно, в каком-нибудь интервью упоминал о ней, иначе чем объяснить столь странный выбор литературы для юной барышни? Впрочем, я уже привык, что Саша читает не только то, что интересно ей, но и то, о чём когда-либо говорил я. Она боится, что мне с ней будет неинтересно, пытается нагнать те сорок лет, что нас разделяют, хотя бы в интеллектуальном плане. Наивный ребёнок. Сколько в моей жизни было барышень, которые читали только указатели в метро, приехав покорять столицу. Правда, в те времена я тоже предпочитал, лежа на двуспальной кровати в номере люкс в компании девушки, не книжки читать.

Я листаю спортивные сайты. У «Динамо» опять сменился тренер. Они так часто меняются, что я не успеваю их запоминать. Опять какого-то хорвата взяли. Своих у нас нет, что ли…

– Надо же, правда не темнеет, – вдруг говорит Саша, вставая. – По ощущениям часов семь вечера. А на самом деле десять.

Я озадаченно смотрю на неё. И вдруг понимаю, что она впервые видит белые ночи. Саша второй раз в жизни в Петербурге, и первый раз в июне. Мне становится совестно. Я постоянно забываю, что Саша смотрит на мир моими глазами. И если я проваляюсь в номере до самого завтрашнего концерта, она запомнит только гостиницу, концертную площадку и аэропорт. Потому что без меня она не пойдёт гулять, как бы я её ни гнал, это мы уже проверяли.

– Пошли. – Я решительно встаю с кровати, куда более решительно, чем хотелось бы моему колену. – Вызывай такси, поедем на Дворцовую набережную.

– Зачем? – удивляется Саша.

– На кораблике кататься. Разведение мостов смотреть.

Я видел разведение мостов пару сотен раз… И на всех возможных корабликах катался, начиная с маленьких катеров и заканчивая яхтами. В компании друзей и девушек. Несколько раз и с Зариной Аркадьевной случалось рассветом над Невой любоваться. И меня давно не впечатляет перспектива не спать половину ночи и мёрзнуть на воде, только чтобы посмотреть, как часть моста отделяется и поднимается, пропуская суда. Но Саша… У неё должно остаться как можно больше счастливых воспоминаний. Возможно, теперь это единственный смысл столь долгого моего присутствия в данном воплощении.

– Билеты на кораблик лучше тоже заранее купить, – советую я. – Поищи там в «волшебной говорилке», на что продают. Нам нужны те, что подороже, с живой музыкой и ресторанным обслуживанием.

– Всеволод Алексеевич, у вас завтра концерт, вам надо выспаться, – пробует протестовать Саша.

– У меня концерт в семь вечера. Саунд-чек в час, но я не собираюсь на него ехать.

– Ага, репетиции для бездарей, грим для уродов, – повторяет Саша мой любимый пассаж.

– Именно. Так что бери курточку, на воде будет холодно, и поехали, поехали.

Когда мы спускаемся к машине, я отмечаю, что спина перестала болеть и колено как-то расходилось.

***

Нет, зря я ворчал. Когда лежишь в номере на удобной кровати, создаётся ощущение, что больше ничего и не нужно. Ну что смотреть? Чего я не видел? А не видел я, оказывается, многого. Раньше, например, у мостов подсветки не было. И кораблик нам попался весьма комфортабельный. Лучше бы, конечно, было зафрахтовать яхту, но об этом стоило подумать заранее. Надо в конце концов организовать для Саши нормальное путешествие, без концертов, с экскурсиями и речными прогулками. И желательно где-нибудь за границей. И побыстрее, горизонт планирования-то не слишком далёкий.

У нас отдельный столик в конце зала, я в очках-хамелеонах и кепке, и хочется надеяться, меня никто не узнает. Отодвигаю для Саши стул, жестом подзываю официанта. Главное, слишком громко не разговаривать, по голосу меня узнают чаще, чем по лицу без грима.

– Что будем, Сашенька?

Мы как раз не ужинали в гостинице, просто не успели. Саша пробегает взглядом по меню. Наверняка прикидывает, что из этого мне можно. Иногда кажется, у неё в мозг встроен калькулятор хлебных единиц. Но, к счастью, она умеет им пользоваться незаметно, не акцентируя моего внимания на «можно» и «нельзя». Достаточно просто предоставить ей право выбора еды и расслабиться. Зарина Аркадьевна постоянно меня одёргивала, напоминая об ужасных последствиях от каждого съеденного куска.

– А корюшка – это что? – уточняет Саша, задумчиво рассматривая меню.

– Рыбка такая местная. Сезонная. Сейчас как раз её время. Хочешь попробовать?

Саша кивает. Я заказываю две порции корюшки, бокал пива для Саши и двести граммов водки для себя. Саша удивлённо поднимает брови.

– Прикажешь чаем запивать? – хмыкаю я. – На сахар вроде жалоб не было.

– Да я не про то. Вы меня сегодня так планомерно спаиваете. Вам нравятся пьющие женщины?

– Мне нравятся расслабленные женщины. А расслабленность тебе к лицу. Тебе и Петербург к лицу, ты знаешь?

– Странное заявление. Петербург не платье.

– Нет, я серьёзно. Города могут подходить или нет. Москва тебе совершенно не подходит. Прибрежный смотрится нейтрально. А Петербург очень идёт. Ты тут всего второй раз проездом и прямо светишься.

– Красивый интеллигентный город, вы рядом и сносно себя чувствуете, завтра у нас концерт. Не вижу поводов для недовольства, – пожимает плечами Саша.

А она взрослеет. Нет, я отдаю себе отчёт, что передо мной не ребёнок, а сорокалетняя женщина. Но с учётом разницы в возрасте, жизненном опыте и особенно темпераменте она всегда кажется мне ребёнком. И только недавно в ней стало появляться спокойствие взрослого человека. Чуть больше уверенности в себе. А точнее, во мне. В том, что её не бросят, в том, что её любят. Да, это совершенно другая любовь. Будем говорить честно, она отеческая. Но ей, вероятно, именно такой и недоставало.

Корюшку приносят в маленьких ведёрках, обжаренную в сухарях. Приходится есть руками. Но, опять же, Саша не станет делать замечания или болезненно морщиться, как Зарина, даже если я при ней оближу пальцы. Скорее её подобный жест умилит. Для меня загадка, как можно сохранять влюблённость столько лет и не разочароваться, когда картинка сошла с экрана и превратилась в живого человека изрядной потрёпанности.

В зале играет музыка – за роялем сидит тапёр и вполне сносно исполняет джаз. Мы уже проплыли под Дворцовым мостом. Саша потягивает пиво и смотрит в окно. Надо бы подняться на верхнюю палубу, оттуда смотреть интереснее. Я как раз тянусь за салфеткой, чтобы вытереть жирные руки, когда слышу над ухом:

– Ой, это вы?

Стандартная фраза. Всегда подмывает ответить: «Нет, это не я, вы обознались».

– Вы же Туманов? Певец. Обалдеть.

Передо мной стоит мужик в спортивном костюме. Мы в ресторане, между прочим. На корабле, но всё же в ресторане. Мужик тянет мне руку для пожатия.

– А я Михалыч. Из Тулы. В отпуск приехал. У меня отпуск – шестьдесят дней. Потому что я на оборонку работаю, сечёшь? Боеспособность нашей родины обеспечиваю! Только об этом никому!