Читать книгу "Фанаты. Другой ракурс счастья"

Сей факт сообщается зычным голосом, так что его военную тайну прекрасно слышат за соседними столиками. Саша уже забыла про мосты и смотрит на нас напряжённым взглядом. В чём-то её мама, как бы плохо я ни относился к этой женщине, права. Когда Саша злится, взгляд у неё пугающий.

– Рад познакомиться, Михалыч, – спокойно говорю я голосом, который свидетельствует об обратном. – Прости, я с дамой.

– Да погоди. Я ж из Тулы, понимаешь? Оборонка! Мы там твою «Весну священную» уважаем! А я в отпуск приехал. А тут ты. Спой, а? «Весну». Тут вон и пианина есть.

«Пианина» уже давно замолкла, тапёр с испугом смотрит на нас. Не уверен, что он может с ходу сыграть «Весну священную». Да и не собираюсь я концерт по заявкам устраивать.

– Прости, друг, я на отдыхе. – Я резко встаю, причём колено тут же прошивает боль – оно таких фокусов не любит. – Сашенька, пойдём на верхнюю палубу. Оттуда лучше видно.

– Ты чё, отказываешь, что ли? – обижается Михалыч.

От него пахнет спиртным. Впрочем, от меня, наверное, тоже, свои двести граммов я уже приговорил. Другой вопрос, что я самообладания не теряю и к людям не пристаю.

– Да, отказываю, – киваю я. – Саша, пойдём.

Саша как-то странно встаёт, пытаясь оказаться между мной и Михалычем. Девочка, ты серьёзно? Кинешься защищать меня от пьяного сталевара? Или кто он там.

– Совсем совесть потеряли! На наши налоги живёте, пируете, палец о палец в жизни не ударили, а я на заводе! В Туле! А ему спеть сложно! Ты чё сюда пришёл? Ты бухать сюда пришёл, что ли? С девкой?

Я беру Сашу под локоть и веду к выходу на верхнюю палубу. Лестница там ужасная, как на всех корабликах такого типа: с огромным подъемом и узкими ступеньками. Боюсь, что подняться по ней элегантно не получится. Как я буду спускаться, лучше даже не думать.

– Не, ты подожди! Ты в глаза смотри, когда с тобой трудовой народ разговаривает. Девку малолетнюю он, значит, пялить может, а песню спеть ему западло!

Самое сложное – резко обернуться, удержав равновесие. Всего один удар, и Михалыч складывается пополам, хватая ртом воздух. Хорошо, удачно попал. Второго шанса у меня бы не было. Драться меня батя учил. А потом улица, школа, дворы Марьиной Рощи. Там, бывало, и заточки в дело шли – в послевоенные-то годы! Но последний раз я руки распускал лет сорок назад. Тоже, кстати, из-за барышни. На вокзале дело было, мы познакомились в поезде. Я возвращался с гастролей, она – из командировки. Как-то я не ожидал, что её на перроне будет встречать муж. Словом, пришлось защищаться. Артист с расквашенной мордой – так себе зрелище.

– Да вызовите кто-нибудь милицию! – вдруг начинает голосить женщина за соседним столом. – Это же форменное хулиганство!

– Ага, полицию Майами на катерах, – хмыкает Саша.

Я опасался, что напугаю её. Она иногда неадекватно реагирует, когда я выпадаю из образа доброго дедушки. Но Саша, кажется, впечатлена в самом хорошем смысле. Зато на пытающегося отдышаться Михалыча смотрит как на раздавленного таракана.

– Что вы там говорили про верхнюю палубу, Всеволод Алексеевич? Пойдёмте, пока все мосты не проплыли.

И мы идём наверх. Я пропускаю её вперёд себя, чтобы не смотрела, как я корячусь на лестнице. И только надеюсь, что Михалыч не захочет дальше выяснять отношения. Но к нему уже сбежался персонал ресторана, уж не знаю, успокаивать или взывать к порядку. Интересно, а если они правда полицию вызовут по прибытии на пристань? Представляю, как здоровый туляк с оборонного завода жалуется, что его избил восьмидесятилетний Народный артист. Пожалуй, доблестные стражи порядка его в вытрезвитель определят – проспаться. С другой стороны, свидетелей же полно.

На верхней палубе прохладно. Сашка подходит к бортику и достаёт сигареты. Я встаю за ней и обнимаю со спины.

– Вы чего? – Саша оборачивается. – Я покурить хотела.

– Кури.

– И на вас дымить?

– Ветер в другую сторону. А здесь холодно, я тебя грею.

– Вы меня и так греете… присутствием, – хмыкает Саша. – Всеволод Алексеевич, это было потрясающе.

– Ну только не воображай. А то сейчас придумаешь себе, что я его отмутузил. Просто один точный удар. И если бы он дал сдачи, я бы рассыпался.

– Да прям. Драка – это не про физическое превосходство, а про моральное. Но больше так не делайте, пожалуйста.

Саша прижимается затылком к моему плечу. Мы проплываем мимо дворцов с ярко подсвеченными фасадами. Вся Нева в кораблях, корабликах, яхтах, катамаранах, и везде люди гуляют, веселятся, любуются Петербургом. Мне кажется, раньше разведение мостов выглядело и ощущалось как-то менее празднично.

– А скидка? – доносится женский голос сзади. – Мне дали бумажку и сказали, что будет скидка десять процентов.

Я оборачиваюсь. На верхней палубе тоже есть столики, но занят всего один – здесь всё же холодновато, чтобы сидеть весь вечер. Семейная пара, немолодая, обоим хорошо за пятьдесят, и девочка-подросток. Официантка только что принесла им счёт.

– Простите, у нас нет скидок.

– Как это нет? Мне бумажку давали, когда я билет покупала. Сказали, в день рождения скидка! А у меня сегодня день рождения! Где эта бумажка? Вова, у тебя?

– Нет у меня никакой бумажки, – отзывается её муж, стремительно мрачнея.

– Как нет? А где она? Я тебе давала!

– Простите, но у нас не бывает скидок, – повторяет официантка.

Саша тоже оборачивается на голоса. Но я продолжаю её обнимать, заодно стараясь согреть, тут действительно холодно, а вниз идти не хочется.

– Вы меня обманули! Меня второй раз за день обманывают в вашем сраном городе! – заводится тётка. – Я приехала отдыхать за до хера денег, а меня обманывают! Да лучше б я два раза в Таиланд слетала, чем в ваш сраный Питер!

Официантку жалко. Девчонка не виновата, что кто-то пообещал гражданке скидку в день рождения. А ещё больше жалко Вову, мужика, который не знает, куда девать глаза. Расплачивается, кстати, не он, а виновница торжества.

Получив расчёт, официантка спешит исчезнуть, но именинница не замолкает. Продолжает разоряться, как ей не нравится в Петербурге, какой это мерзкий город, где все пытаются её обмануть. Я отворачиваюсь к Неве. Ещё не хватало, чтобы она меня узнала и начала что-то требовать. Саша прижимается плотнее.

– Город замечательный, но люди…

– Саша, они же не местные. Это отдыхающие, такие же, как у нас в Прибрежном.

– Такое ощущение, что ещё хуже.

– Просто им надо было ехать в Прибрежный, – усмехаюсь я. – Я же тебе говорил, Петербург идёт не всем.

***

Зарина Аркадьевна любила повторять, что я выбрал самую неудачную из возможных профессий. Потому что артист, если он хороший артист, обречён на постоянное волнение перед выступлениями. Сколько бы лет ты ни простоял на сцене, у тебя всё равно каждый раз экзамен. Разные площадки, разная аудитория, разный контекст. Ты никогда не можешь быть уверен, что всё сложится отлично, ты каждый день, год за годом, сдаёшь экзамен, завоёвывая расположение зала. В этом смысле какому-нибудь слесарю или чиновнику гораздо проще, он каждый день делает одно и то же, а расположение ему нужно только со стороны начальства.

Это я всё к тому, что потряхивать меня начало примерно с обеда. Я старался до последнего не думать о предстоящем концерте. Тоже навык, наработанный со временем, – включаться непосредственно перед мероприятием. Нет никакого смысла накручивать себя за неделю или даже за несколько дней. Да раньше и не получалось, потому что концерты были каждый день, и иногда не по одному. А теперь времени полно, и это не всегда благо.

– Всеволод Алексеевич, ну вы же не первый раз перед молодёжью выступаете. И на подобных фестивалях вы уже рвали танцпол, и даже в ночных клубах пели. Весело же было.

Саша помогает мне собираться, ещё раз проверяет концертную одежду.

– Не нравится мне погода за окном, как бы дождь не пошёл. Давайте ещё футболку возьмём, под рубашку.

– Я не брал белые футболки, которые можно надеть под рубашку.

– Я брала. На всякий случай.

Невероятно предусмотрительная девочка. Особенно в тех вопросах, которые касаются моего здоровья. Вот только мне совсем не хочется выходить наряженным как капуста.

– Саша, там не настолько холодно, а лишний слой одежды полнит.

– Барышня вы, что ли? – У Саши вопросительно изгибается бровь.

– Вот именно, что не барышня, не замёрзну за сорок минут выступления. И вообще я подумал, что надо чёрную рубашку надеть. Мы же брали чёрную?

– Брали.

– Ну вот. Надену её, без бабочки. Просто две пуговицы расстегну. Нужен какой-то неформальный наряд. А то собрался тоже: фрак, бабочка… Как будто в Кремлёвском дворце выступать. И, кстати, давай ещё раз посмотрим программу. Мне кажется, мы не с той песни начинаем. Что у нас там первое?

– «Наше дело – комсомол».

– Вот. Её надо убрать. Ну какой, к чёрту, комсомол? Песня неактуальна уже тридцать лет.

– Но именно её просили спеть организаторы.

– Мало ли что они просили. Они, может, вообще аудиторию не чувствуют. Молодёжный фестиваль, публика знать не знает, что такое комсомол. Решат, что дедушка, пропахший нафталином, вылез их веселить. Помидорами закидают.

– Я им закидаю, – мрачно обещает Саша, но идёт менять белую рубашку на чёрную и писать звуковикам насчёт последовательности песен.

Мы приезжаем за час до концерта. Это даже много, давно прошли времена, когда я любил приезжать на сборники заранее, чтобы настроиться, пообщаться с коллегами, пропустить рюмочку под бутербродик с сервелатом в артистическом буфете. В Кремлёвском дворце и в ГЦКЗ «Россия» были прекрасные артистические буфеты. А сейчас в буфетах продают «здоровое питание», упакованное в пластиковые контейнеры, и пирожные, которые мне нельзя. Да и общаться стало не с кем. Почти все, кто был мне интересен, на том свете, а молодые коллеги часто не считают даже нужным поздороваться. Или просто не узнают.

Словом, теперь я люблю приезжать точно к своему выходу. Десять минут достаточно, чтобы переодеться и загримироваться, ещё пять на распевку, и можно идти дарить искусство. Но организаторы как-то не подрассчитали с пробками, мы доехали быстрее, чем планировали. Фестиваль проходит на территории бывшего завода.

– «Мне ни на что не променять ту заводскую проходную, что в люди вывела меня», – декламирует Саша, когда нас подвозят к самой настоящей заводской проходной. – Всегда хотела посмотреть на это не в кино.

– Парадный Петербург во всей красе, – усмехаюсь я.

Под ногами песок, а у меня туфли замшевые. Хорошо хоть не концертные, концертные у Саши в сумке.

– Вот ваша гримёрка, – тараторит девушка-администратор. – Там можно подождать выступления. Ваш выход слегка задерживается, Всеволод Алексеевич, у нас сместился график выступления артистов.

– Что значит «сместился»? А позвонить вы не могли и предупредить? – тут же заводится Саша. – Мы бы остались в гостинице.

– Ну так получилось. Мы поставили в известность вашего директора.

– Да?

Я достаю телефон. Всё же неудобно, когда директор сидит в Москве, а не ездит за тобой, как раньше. С другой стороны, с ролью няньки и цербера успешно справляется Саша, а организовывать выступления Ренат может и из столицы. Опять же, чем дальше они с Сашей друг от друга, тем безопаснее для окружающих.

– Ренат, а почему я не в курсе, что выступление задерживают?

– Я только что узнал, Всеволод Алексеевич. Как раз набирал тебя.

– В следующий раз поедешь лично, ты меня понял? Получать деньги, сидя в тёплом офисе, много ума не надо.

Саша как-то странно на меня поглядывает, но уверенно направляет к нужной гримёрке. Внутри ничего особенного, обычная палатка с несколькими стульями, накрытым столом и кофемашиной. На столе овощи-фрукты, бутербродики, орешки. Стандартный набор. Саша тут же развешивает костюм, освобождая его от кофра, достаёт принадлежности для грима.

– Вы сами, Всеволод Алексеевич, или помочь?

– Сам.

Гримирует Саша плохо. Я пытался научить, но, во-первых, художественными талантами природа её обделила. Во-вторых, она всё время старается сделать максимально естественный макияж, а не сценический грим. Ей не нравится, когда я замазываю морщины и подчёркиваю брови и ресницы. И объяснять, что зрителей в зале артист-дедушка не умиляет так, как саму Сашу, бесполезно.

– Переодеваться пока не буду, рано ещё, – решаю я. – Саша, сходи выясни обстановку. И проверь, чтобы порядок песен поменяли. И что ты так странно на меня смотришь?

– Вы злитесь, – констатирует Саша. – Из-за задержки? Ну хотите, я скандал устрою, чтобы вас без очереди выпустили?

– Не хочу. Я не злюсь, я…

– Всеволод Алексеевич, вас зовут к пресс-воллу. – В палатку просовывается голова администратора.

Потрясающе, а если бы я штаны переодевал в этот момент?

– Куда меня зовут?

– К натянутой посреди местных развалин красивой картинке с логотипами спонсоров, – мрачно переводит Саша. – Дать интервью очередной «Комсомолке» о том, как вы безмерно рады выступить на молодёжном фестивале. Рады же?

– Может, ты и ответишь на все их вопросы? – усмехаюсь я. – Ну пойдёмте к вашему «пресс-воллу». Русских слов не изобрели, что ли?

«Волл» и правда впечатляющий. Сзади полуразвалившаяся кирпичная стена, наполовину затянутая зелёной сеткой. Видимо, чтобы кирпичи на голову звёздам не падали. Стена метра два. Картинка с логотипами – метр. Поэтому артистов усаживают на стульчик, а то в кадр зелёная сетка лезет. Но журналистов довольно много. Я покорно сажусь, Саша встаёт напротив с таким лицом, что даже Ренат бы обзавидовался. Вопросы в основном тривиальные: «Нравится ли вам работать с талантливой молодёжью?», «Как вы относитесь к современной музыке?», «Любите ли вы Петербург?» Как будто я могу хоть на один вопрос ответить искренне. Не отношусь я уже к современной музыке, работать с молодёжью приходится, потому что остальные перемерли. Главное, чтобы она со мной работать хотела. А Петербург, конечно, приятнее, чем многие другие города нашей родины, но я уже не побегу в Эрмитаж в свободное от концертов время. Я после вчерашней прогулки по Неве сегодня с утра еле себя с кровати соскрёб.

На сцене гремит музыка, поэтому вопросы журналистов мне плоховато слышно. Кто-то, очевидно представитель талантливой молодёжи, радостно выпевает: «Просто человек! Просто человек! Просто человек, человек – говно!» Какой чудесный текст. Как органично я буду смотреться на сцене после сего пассажа. Хорошо, что у зрителей есть ещё сорок минут, чтобы перебить этот культурный контекст. Чтобы я ещё раз согласился на подобную авантюру…

Но музыка вскоре замолкает. Мы с Сашей идём в гримёрку, я переодеваюсь, Саша подаёт вещи, ворчит, чтобы я накинул куртку или хотя бы плед, предусмотрительно лежащий в гримёрке.

– А почему так тихо? Уже наш выход? – начинаю беспокоиться я.

– Нет, нас пригласят. Ну хотите, пойдём у сцены постоим.

– Ещё не хватало. Старлетка я, что ли, у сцены стоять, выхода ждать. Ты выясни, почему такая тишина.

Саша снова странно на меня смотрит и уходит. Возвращается через пять минут.

– У них тут три сцены, Всеволод Алексеевич. Наша главная, но есть ещё две маленькие. И выступления идут в шахматном порядке, чтобы народ везде успевал. То есть все сейчас отсюда переместились к маленькой сцене какую-то там припевочку слушать.

– Прекрасно… То есть не факт, что они потом назад вернутся послушать дедушку… Буду петь перед пустым залом как идиот. Старый идиот… Я Рената прибью. Чтобы я ещё раз согласился на подобные авантюры…

Поняв, что сейчас начну срывать раздражение на Саше, выхожу из гримёрки. Оглядываюсь в поисках туалета. Обычно на открытых площадках ставят синие пластмассовые будочки для артистов. Не верх комфорта, но лучше, чем заходить за дерево. Особенно когда тебя каждая собака узнаёт в лицо.

Возле туалета стайка ярко размалёванных девчонок. Какой-то коллектив. Стоят, хихикают, что-то обсуждают. Осторожно протискиваюсь мимо них и отчётливо слышу:

– А тут, говорят, сегодня Туманов выступает! Я хочу с ним сфоткаться! Марин, сфоткаешь меня с Тумановым? Это пушка будет! Да, да? Ещё бы знать, как он выглядит. Девки, загуглите кто-нибудь!

И дружно смеются.

– Вы позволите, барышни? – интересуюсь я.

Барышни расступаются, не обращая на меня внимания. Они заняты, они гуглят в Интернете, как выглядит артист Туманов. Примерно как мамонт эпохи палеолита. Я бы искал где-то в том разделе.

Когда я выхожу из туалета, девчонок уже нет. Бог миловал. Селфи на фоне синей кабинки смотрелось бы великолепно. Когда возвращаюсь в гримёрку, Саша уже стоит с микрофоном, который отдаёт мне:

– Пора, Всеволод Алексеевич. Сейчас будут объявлять.

Мы идём к сцене. Ненавижу лестницы открытых сцен. Подниматься по ним ещё полбеды, хуже спускаться, когда ты ослеплён прожекторами. Но с одной стороны перила, а с другой – Саша, держащая меня за локоть.

– Удачи, Всеволод Алексеевич.

Она отдаёт мне микрофон. Я делаю шаг на сцену и сразу забываю обо всём, что было до неё. Следующие сорок минут не будет существовать ни больного колена, ни старческого раздражения на всё вокруг, ни волнений. Останутся только музыка и зрители, которых снова, как и пятьдесят лет назад, надо покорить.

***

После концерта традиционно нет сил ни на что. Дойти до гримёрки, быстро переодеться и уехать в гостиницу, пока к тебе не началось паломничество каких-нибудь юных почитателей таланта и желающих разжиться автографом для бабушки. Почему-то они все идут к артисту после выступления, а не до, когда у него есть пара свободных минут и хоть немного лишней энергии. Очевидно, они во время выступления проникаются твоим бессмертным творчеством, превращаются в поклонников и жаждут твоей закорючки на первой попавшейся бумажке. Это могло бы льстить, но, честно сказать, раздражает. Возраст уже не тот, чтобы внимание льстило.

Быстро переодеться не получается. Только дойдя до палатки и опустившись на стул, я понимаю, что адски болит колено, ноет спина и как-то нехорошо штормит.

– Саша, сделай чайку, пожалуйста. И, наверное, сладкого.

К счастью, Саше не надо объяснять. То, что после концерта начнёт падать сахар, она знает как врач. А то, что я в такие моменты хочу помолчать, она знает как фанат. Тот редкий случай, когда я даже благодарен судьбе за её фанатское прошлое. Даже Зарина Аркадьевна, видя изнутри нашу кухню, порой пыталась вытянуть меня на общение. Её можно понять, муж и так появлялся дома нечасто, а если с ним нельзя даже поговорить в те редкие часы, когда он всё же плюхнулся на диван, то проще завести собаку.

– Уже включила чайник. Две минуты, и будет готово. Переоденемся пока?

Саша уже протягивает мне толстовку, в которой я приехал.

– Потом. Сил нет.

Бог с ней, с толстовкой, её можно сидя переодеть. А чтобы переодеть брюки, придётся встать.

– Вы мокрый, сейчас просквозит. Хотя бы плед накиньте. – Саша делает чай, подаёт мне пластиковый стаканчик, заботливо засунутый в ещё один, чтобы я не обжёгся, пододвигает тарелку с бутербродами: – Перекусите. Чая вам не хватит, даже сладкого, чтобы углеводный баланс восстановить.

Есть я не хочу, меня тошнит. Но Саша права, надо что-нибудь пожевать, иначе легче не станет, станет только хуже.

– Вас прекрасно принимали, Всеволод Алексеевич. Я спускалась в толпу, ходила среди зрителей. Там и пели, и плясали. Мне кажется, ваше выступление было самым ярким за сегодняшний день. По крайней мере, если верить разговорам, которые я слышала.

Я киваю, жуя бутерброд с сыром. Я прекрасно чувствую отдачу зала – и уже через три песни понял, что концерт удастся. Проблема в том, что раньше, если выступление проходило отлично, я мог зарядиться энергией на несколько дней вперёд. И ощущал себя старой половой тряпкой, если зал оставался равнодушным. Это случалось редко, но иногда случалось. Теперь же я чувствую себя старой половой тряпкой вне зависимости от успеха у зрителей. И подзарядиться от зрителей уже не получается. Логично, очень старые аккумуляторы не берут и не держат заряд. Законы физики.

После чая и бутерброда становится немного легче, хотя колено всё равно болит. Надо бы сказать Саше, у неё наверняка есть с собой обезболивающее. Но лучше дотерпеть до гостиницы, может быть, если я приму горизонтальное положение, всё само пройдёт. Мне не хочется лишний раз показывать, как тяжело даются выступления. Саша и так не в восторге от нашей концертной деятельности, хотя и понимает, что без неё станет только хуже.

По крайней мере, теперь я чувствую в себе силы встать и переодеть штаны. Раньше никогда бы не позволил себе сидеть в концертном наряде, а тем более в концертном наряде жрать. Но теперь планочка требований к самому себе неуклонно снижается.

– Сашенька, подай, пожалуйста, джинсы и послужи опорой. – Я стараюсь за шуткой скрыть неловкость. – А то тут подержаться не за что.

Саша с готовностью идёт за штанами, подаёт мне руку. Я только успеваю расстегнуть ремень, как в палатку просовывается голова какого-то парня.

– Всеволод Алексеевич! Можно к вам? Я буквально секунду вашего времени отниму. Меня Игорь зовут.

Игорь уже втискивается в палатку целиком, хотя я не приглашал его войти. Очевидно, вопрос он задал для проформы.

– Всеволод Алексеевич, я давний поклонник вашего творчества. Буквально вырос на ваших песнях.

Господи, опять… Как мне это всё надоело, кто бы знал. Штаны приходится застегнуть назад. Я смотрю на Сашу. Она уже открыла рот, чтобы высказать всё, что думает о незваном госте, но на словах про поклонника осеклась и теперь изучающе рассматривает Игоря. Как он сюда попал, интересно? Там же охрана на входе должна стоять.

– Селфи? – обречённо спрашиваю я.

– Это было бы прекрасно, но вообще-то я хотел показать вам свои песни. Я певец и композитор, я всегда мечтал, чтобы вы спели мою песню.

– Мог бы и со мной поздороваться, – вдруг произносит Саша. – Не признал или от присутствия живой легенды правила этикета отвалились?

Я хмыкаю. Люблю, когда Саша язвит и ведёт себя уверенно, а не прячется за моей спиной. К счастью, таких эпизодов становится всё больше.

– А… Ой… Саша?

– Вы знакомы? – интересуюсь я и опускаюсь назад на стул.

Разговор затягивается, штаны так и не переодеты, а стоять ещё полчаса мне совсем не хочется.

– Так или иначе я знакома со всеми вашими поклонниками. А уж тем более с теми, кто не вчера в фандоме появился.

– Здравствуй, Саша, – послушно исправляется Игорь. – Не ожидал тебя здесь увидеть.

– Почему? Неожиданно было бы встретить меня в гримёрке Рубинского. Лет десять назад. Ну или у какой-нибудь Воли.

Судя по тому, как Саша язвит, она этого Игоря не слишком-то любит. Впрочем, кого Сашенька любит, кроме меня и Зарины Аркадьевны…

– Так вот, Всеволод Алексеевич, я хотел бы показать вам свои песни, – повторяет Игорь.

– Здесь? – уточняю я. – Без инструмента?

– У меня есть записи в телефоне. В моём исполнении. Я немного пою. Давайте я вам включу.

– Ну давайте, – покорно соглашаюсь я.

На улице орёт музыка, следующий исполнитель уже вышел на сцену. Слушать что-либо на телефонах я не очень люблю – у дешёвых аппаратов очень плохая полифония. Но это самый быстрый способ отвязаться от Игоря.

Первая песня мне не нравится. Вторую я мог бы спеть лет двадцать назад. Третья подошла бы Рубинскому, будь он жив. Игорь сочиняет неплохую музыку, и тексты у него сносные. Но проблема в том, что всё это – невероятно махровое ретро. Все три песни в стилистике восьмидесятых годов советской эстрады. Молодой певец Всеволод Туманов такое мог бы петь, и пел с удовольствием. А вот ветерану сцены Всеволоду Алексеевичу нет никакого интереса петь подобное. Потому что подобного у него в репертуаре вагон и тележка. Я беру новые песни, если могу через них рассказать зрителю что-то новое о себе. А эти юные дарования упорно тянут меня назад, в давно прошедшие годы.

– Понимаете, Игорь, – осторожно начинаю я. – Песни у вас хорошие, профессиональные. Но я этот репертуар давно перепел. Сожалею.

– Давайте я предложу вам другие песни, – не сдаётся Игорь. – У меня много, почти полсотни. Какие именно вы предпочитаете сейчас?

– Всеволод Алексеевич, нас ждут, – громко говорит Саша и демонстративно подходит ко мне с моим же портфелем. – Нам надо переодеться и ехать дальше. Извини, Игорь, сегодня у Всеволода Алексеевича ещё два выступления, так что прослушивание окончено.

У парня глаза лезут на лоб. Очевидно, он помнит Сашу девочкой-поклонницей, которая где-то там бегала за мной, как и он. Если он бегал, конечно, что-то я его не помню. Да и парень…

– Да, Саша, я совершенно забыл о времени. – Я встаю, давая понять, что аудиенция подошла к концу. – Простите, Игорь. Может быть, в следующий раз.

Саша складывает штаны, которые я так и не надел вместо концертных, в сумку, сгребает туда же принадлежности для грима. В общем-то она права, концертные брюки всё равно измяты. Можно ехать прямо в них. Из палатки мы выходим вместе с Игорем. Он провожает нас до машины.

– Всеволод Алексеевич, а где ещё можно будет увидеть вас в ближайшее время? Может быть, я завтра подойду к гостинице? Подберу другие песни для вас.

– Молодой человек, я не настолько нуждаюсь в новом репертуаре.

Ну а что делать, если он не понимает по-хорошему? Я сажусь в машину, Саша ныряет следом. Водитель тут же трогается с места. В окно я успеваю увидеть растерянный и ошалелый взгляд парня. Кажется, тот факт, что Саша ездит со мной, его добил.

– Козёл, – припечатывает моё нежное создание, как только мы отъезжаем. – Игорь Ясинский. Мы когда-то дружили. Сто лет назад.

– Ну вряд ли сто, – хмыкаю я.

– Во всяком случае, до изобретения интернета. Мы переписывались, слали друг другу бумажные письма.

– Серьёзно? А как вы друг друга нашли?

– Я в газету объявление давала, что ищу ваших поклонников.

Я хрюкаю от смеха. Честное слово, это так забавно звучит… Просто передача «Жди меня». Хотя на самом деле ситуация грустная. Как же одиноко было девчонке, что она искала единомышленников столь странным способом.

– И много откликнулось?

– Пара зэков и он, – в тон мне отвечает Саша. – Зэки не были вашими поклонниками, они хотели дружить с девушкой на воле.

– Дружить… да, Сашенька. Именно так это и называется.

– А с Игорем мы общались. Вместе мечтали вырасти и до вас добраться.

– Звучит зловеще.

– Однако оба добрались, заметьте.

– Очень упорная молодёжь, – киваю я. – А почему ты злишься?

– Потому что он прилипчивый как банный лист. Ну отдал песни и иди себе… на фиг. Нет, он ещё обратной связи требует. Может, вам надо было все его песни разобрать? Все пятьдесят.

– Песни неплохие, кстати. Просто не мои. Ладно, забыли. – Я откидываюсь на сиденье, вытягиваю больную ногу. – Разбуди, когда подъедем к гостинице.

Саша кивает. Она уже что-то строчит в телефоне с недовольным видом, но я не обращаю внимания и задрёмываю.

***

В молодости после удачного концерта хотелось горы сворачивать. Просто прийти в номер и лечь спать казалось невозможным. Поэтому мы собирались весёлой компанией артистов, устраивали застолье, шли бродить по городу и зачастую успокаивались только под утро, и хорошо, если каждый в своём номере. С нами-то и артистки были, и костюмерши, да и в гостиницах иногда работали очаровательные девушки… Лет с пятидесяти я предпочитал после концерта кусок сочного мяса, стакан пива и спортивные каналы в ассортименте. От девушек тоже не отказывался, но зная меру. Каждую ночь фестивалить до утра уже не тянуло. Лет десять назад я стал засыпать, едва добравшись после концерта до кровати. А теперь я, как в молодости, долго не могу успокоиться, хотя сил нет совершенно. В этом ключевое и печальное отличие.

Мы лежим на кровати размером с небольшой стадион в одном из самых роскошных отелей Санкт-Петербурга, на экране телевизора очередные бездари делают вид, что умеют играть в футбол, я делаю вид, что слежу за их потугами, а Саша что-то читает в телефоне. Что-то неприятное, судя по пыхтению.

– Что у тебя там? – интересуюсь я, прихлёбывая чай. – Отзывы о моём выступлении? «Старый, страшный, не тянет, пора к Рубинскому»?

– Да прям, – фыркает Саша. – О вашем выступлении отзывы замечательные. Честное слово, можете сами посмотреть. Я же говорила, что молодёжь принимает вас гораздо лучше, чем ваши бабулечки. Для молодёжи вы нечто интересное, ни на что не похожее. Ну и срабатывает, что старших надо уважать. Да и профессионализм они ценят.

Саша протягивает мне телефон, но я успеваю заметить, что она что-то нажала, чтобы я увидел не то, что она читала минуту назад. Приходится брать очки.

Ну что ж, отзывы и правда лестные. Меня даже назвали лучшим артистом фестиваля.

– Не стоит обольщаться, Сашенька. – Я возвращаю ей телефон. – То, что молодёжи нравится «экзотическое блюдо» в общем меню концерта, не означает, что они с удовольствием придут на мой сольник. Будем считать, я отвечал за ретродискотеку на сегодняшнем празднике.

Саша пожимает плечами и снова утыкается в телефон. Нет, что-то явно происходит.

– Саша, что ты там читаешь? Ты с кем-то переписываешься?

Я не ревную, боже упаси. Но я слишком хорошо знаю Сашу. Она не любит общаться с посторонними, да и с кем можно общаться в половине третьего ночи? Зарина Аркадьевна давно спит, для отчёта Ренату о концерте поздновато. К тому же переписку с ними она бы не стала скрывать от меня.

– Да так, козёл один надоедливый, – бормочет Саша, убирая телефон.

– Наш сегодняшний композитор?

– Как вы догадались?

– Элементарно, Ватсон. У парня на лбу было написано, что он просто так не отступится. Вы знакомы. Ты оказалась приближенной к телу. Парень понял, что ты – его шанс достучаться до меня.

– И сильно ошибся, – фыркает Саша. – Но вы правы, он прислал мне ещё три песни. Говорит, они совсем другие по стилистике. И просит, чтобы я их показала вам.

– Ну так покажи, – милостиво киваю я.

Половина третьего ночи, сна ни в одном глазу. Чем ещё заняться, кроме как песни юного дарования послушать? По крайней мере, колено перестало болеть, потому что Саша обо всём догадалась по моей походке и развела обезболивающий порошок.

– Да фигу ему. Нет… Всеволод Алексеевич, ну посудите сами. Мы знакомы почти что с детства. Поддерживали связь сначала в письмах, потом по интернету. В какой-то момент он становится певцом, композитором, знаменитостью на уровне своего города.

– Скорее района, – хмыкаю я. – Знаменитых певцов Петербурга я всё же знаю.

– Ну хорошо, района. И всё, он звезда! Девочка из Мытищ его больше не интересует. Ровно до тех пор, пока не оказывается, что девочка из Мытищ теперь может повлиять на Всеволода Туманова. Тут он, кстати, ошибается. На вас повлиять только Господь Бог может, и то не с первого раза.

Я усмехаюсь. Люблю Сашин циничный юмор. Он меня бодрит и отрезвляет.

– Саша, ты ревнуешь, что ли? Тебе нужен был этот Игорь?

– Вообще не нужен. Но мне неприятно, что меня пытаются использовать.