Автор книги: Юрий Казаков
Жанр: Детская проза, Детские книги
Возрастные ограничения: 16+
сообщить о неприемлемом содержимом
И только ухватясь рукой за прибрежную осоку, он опомнился и посмотрел назад. Взбаламученная вода в омуте успокаивалась, и никого уже не было на её поверхности. Из глубины весело выскочили несколько пузырьков воздуха, и у Яшки застучали зубы. Он оглянулся: ярко светило солнце, и листья кустов и вётлы блестели, радужно горела паутина между цветами, и трясогузка сидела наверху, на бревне, покачивала хвостом и блестящим глазом смотрела на Яшку, и всё было так же, как и всегда, всё дышало покоем и тишиной, и стояло над землёй тихое утро, а между тем вот только сейчас, совсем недавно случилось страшное – только что утонул человек, и это он, Яшка, ударил, утопил его.
Яшка моргнул, отпустил осоку, повёл плечами под мокрой рубашкой, глубоко, с перерывами вдохнул воздух и нырнул. Открыв под водой глаза, он не мог сначала ничего разобрать: кругом дрожали неясные желтоватые и зеленоватые блики и какие-то травы, освещённые солнцем. Но свет солнца не проникал туда, в глубину… Яшка опустился ещё ниже, проплыл немного, задевая руками и лицом за травы, и тут увидел Володю. Володя держался на боку, одна нога его запуталась в траве, а сам он медленно поворачивался, покачиваясь, подставляя солнечному свету круглое бледное лицо и шевеля левой рукой, словно пробуя на ощупь воду. Яшке показалось, что Володя притворяется и нарочно покачивает рукой, что он следит за ним, чтобы схватить, как только он дотронется до него.
Чувствуя, что сейчас задохнётся, Яшка рванулся к Володе, схватил его за руку, зажмурился, торопливо дёрнул тело Володи вверх и удивился, как легко и послушно оно последовало за ним. Вынырнув, он жадно задышал, и теперь ему ничего не нужно и не важно было, кроме как дышать и чувствовать, как грудь раз за разом наполняется чистым и сладким воздухом.
Не выпуская Володиной рубашки, он стал подталкивать его к берегу. Плыть было тяжело. Почувствовав дно под ногами, Яшка вылез сам и вытащил Володю. Он вздрагивал, касаясь холодного тела, глядя на мёртвое, неподвижное лицо, торопился и чувствовал себя таким усталым, таким несчастным…
Перевернув Володю на спину, он стал разводить его руки, давить на живот, дуть в нос. Он запыхался и ослабел, а Володя был всё такой же белый и холодный. “Помер”, – с испугом подумал Яшка, и ему стало очень страшно. Убежать бы куда-нибудь, спрятаться, чтобы только не видеть этого равнодушного, холодного лица!
Яшка всхлипнул от ужаса, вскочил, схватил Володю за ноги, вытянул, насколько хватало сил, вверх и, побагровев от натуги, начал трясти. Голова Володи билась по земле, волосы свалялись от грязи. И в тот самый момент, когда Яшка, окончательно обессилев и упав духом, хотел бросить всё и бежать куда глаза глядят, – в этот самый момент изо рта Володи хлынула вода, он застонал, и судорога прошла по его телу. Яшка выпустил Володины ноги, закрыл глаза и сел на землю.
Володя опёрся слабыми руками, привстал, точно собираясь куда-то бежать, но снова повалился, снова зашёлся судорожным кашлем, брызгаясь водой и корчась на сырой траве. Яшка отполз в сторону и расслабленно смотрел на Володю. Никого сейчас не любил он больше Володи, ничто на свете не было ему милее этого бледного, испуганного и страдающего лица. Робкая, влюблённая улыбка светилась в глазах Яшки, с нежностью смотрел он на Володю и бессмысленно спрашивал:
– Ну как? А? Ну как?..
Володя немного оправился, вытер рукой лицо, взглянул на воду и незнакомым, хриплым голосом, с заметным усилием, заикаясь, выговорил:
– Как я… то-нул…
Тогда Яшка вдруг сморщился, зажмурился, из глаз у него брызнули слёзы, и он заревел, заревел горько, безутешно, сотрясаясь всем телом, задыхаясь и стыдясь своих слёз. Плакал он от радости, от пережитого страха, от того, что всё хорошо кончилось, что Мишка Каюнёнок врал и никаких осьминогов в этом бочаге нет.
Глаза Володи потемнели, рот приоткрылся, с испугом и недоумением смотрел он на Яшку.
– Ты… что? – выдавил он из себя.
– Да-а… – выговорил Яшка, что есть силы стараясь не плакать и вытирая глаза штанами. – Ты уто-о… утопа-ать… а мне тебя спа-а… спаса-а-ать…
И он заревел ещё отчаянней и громче.
Володя заморгал, покривился, посмотрел опять на воду, и сердце его дрогнуло, он всё вспомнил…
– Ка… как я тону-ул!.. – будто удивляясь, сказал он и тоже заплакал, дёргая худыми плечами, беспомощно опустив голову и отворачиваясь от своего спасителя.
Вода в омуте давно успокоилась, рыба с Володиной удочки сорвалась, удочка прибилась к берегу. Светило солнце, пылали кусты, обрызганные росой, и только вода в омуте оставалась всё такой же чёрной.
Воздух нагрелся, и горизонт дрожал в его тёплых струях. Издали, с полей, с другой стороны реки, вместе с порывами тёплого ветра летели запахи сена и сладкого клевера. И запахи эти, смешиваясь с более дальними, но острыми запахами леса, и этот лёгкий тёплый ветер были похожи на дыхание проснувшейся земли, радующейся новому светлому дню.
1954
Ночь
Мне нужно было попасть на утиное озеро к рассвету, и я вышел из дому ночью, чтобы до утра быть на месте.
Я шёл по мягкой пыльной дороге, спускался в овраги, поднимался на пригорки, проходил реденькие сосновые борки с застоявшимся запахом смолы и земляники, снова выходил в поле… Никто не догонял меня, никто не попадался навстречу – я был один в ночи.
Иногда вдоль дороги тянулась рожь. Она созрела уже, стояла недвижно, нежно светлея в темноте; склонившиеся к дороге колосья слабо касались моих сапог и рук, и прикосновения эти были похожи на молчаливую, робкую ласку. Воздух был тёпел и чист; сильно мерцали звёзды; пахло сеном и пылью и изредка горьковатой свежестью ночных лугов; за полями, за рекой, за лесными далями слабо полыхали зарницы.
Скоро дорога, мягкая и беззвучная, ушла в сторону, и я ступил на твёрдую мозолистую тропку, суетливо вившуюся вдоль берега реки. Запахло речной сыростью, глиной, потянуло влажным холодом. Плывущие в темноте брёвна изредка сталкивались, и тогда раздавался глухой слабый звук, будто кто-то тихонько стукнул обухом топора по дереву. Далеко впереди на другой стороне реки яркой точкой горел костёр; иногда он пропадал за деревьями, потом снова появлялся, и узкая прерывистая полоска света тянулась от него по воде.
Хорошо думается в такие минуты: вспоминается вдруг далёкое и забытое, обступают тесным кругом когда-то знакомые и родные лица, и мечты сладко теснят грудь, и мало-помалу начинает казаться, что всё это уже было когда-то… Будто проходил уже прохладными от сырости оврагами и сухими борками, и река темнела, с плеском обрывались в неё куски подмытого берега, тихонько стукались плывущие по воде брёвна, появлялись и исчезали чёрные стога сена, и деревья с искривлёнными в немой борьбе ветвями, и зарастающие тиной озерца с чёрными окнами… Только никак не вспомнить, где же, когда это было, в какую счастливую пору жизни.
Я шёл уже часа полтора, а до озера было ещё далеко. Ночью тяжело идти: надоедает спотыкаться о корни и кротовые кучи, устаёшь от боязни сбиться с дороги, заблудиться в незнакомом лесу. Я почти жалел уже, что ушёл ночью из дому, и думал, не присесть ли под деревом, не подождать ли рассвета, как вдруг до меня донёсся тонкий дрожащий звук, похожий на песню. Я остановился, прислушался… Да, это была песня! Слов нельзя было разобрать, слышалось только протяжное “о-о-о-о… а-а-а-о-о”, но я обрадовался этому голосу и на всякий случай прибавил шагу. Песня не приближалась и не удалялась, а всё так же тянулась тонкой запутанной нитью. “Кто это? – думал я. – Сплавщик? Рыбак? Охотник? А может быть, как и я, идёт ночью, идёт впереди меня и, чтобы не было скучно, поёт?”
Я пошёл быстрее, выдрался из елового колка, прошёл осиновым подлеском и наконец внизу, в небольшом распадке, окружённом со всех сторон густым лесом, увидел костёр. Возле него, подперев рукой голову, лежал человек, смотрел в огонь и негромко пел.
Спускаясь вниз, я споткнулся, громко затрещал валежником, человек у костра замолчал, живо повернулся, вскочил и стал вглядываться в мою сторону, загораживаясь ладонью от костра.
– Кто тут? – вполголоса испуганно спросил он.
– Охотник, – ответил я, подходя к костру. – Не бойтесь…
– А я и не боюсь. – Он сделал равнодушное лицо. – Мне что! Охотник так охотник…
Человек, на чью песню я так спешил, оказался кривоногим парнем лет шестнадцати. Он был некрасив, с худой кадыкастой шеей и большими оттопыренными ушами. Одет он был в телогрейку, замасленные ватные брюки и кирзовые сапоги. На голове, будто приклеенная, сидела маленькая кепочка с коротким козырьком.
Несколько секунд он пристально разглядывал меня, потом с видимым любопытством спросил:
– За утями идёте?
– Да вот хочу на озеро пройти, – сказал я, снимая ружьё.
– Это на какое же?
Я объяснил.
– Ну, тут близко! – успокоил он меня и, повернув голову к реке, прислушался.
– Это не вы сейчас кричали? – спросил он немного погодя.
– Нет… А что?
– Не знаю, кричал кто-то… Крикнет, помолчит, опять крикнет… Я хотел было идти, да Лёшка забоялся, брат мой…
Он снова замолчал, и я услышал частые лёгкие шаги. Кто-то бежал от реки сюда, к костру.
– Семён, Семён! – послышался испуганный и восторженный мальчишеский голос. Из темноты на свет костра выскочил мальчик лет восьми в большой, не по росту, телогрейке. Увидев меня, он сразу остановился и, приоткрыв рот, стал переводить взгляд с меня на Семёна.
– Ну что? – лениво спросил Семён.
– Ой, Семён! Сидит ктой-то! – Мальчик снова посмотрел на меня и перевёл дух. – На двух крайних нету, а на средней сидит! Я рукой взялся, а там – ходит!
– Врёшь!
– Большая рыбина ходит! – И он сделал рукой волнообразное движение, показывая, как “ходит”.
Семён вскочил, подтянул штаны и, пробормотав: “Я сейчас!” – пропал в темноте. Мальчик некоторое время, не моргая, смотрел на меня, потом, не отводя от меня взгляда, ступил назад раз, ступил другой, повернулся и тоже бросился в темноту – только ноги затопотали.
Скоро я услышал странную возню, приглушённые голоса, плеск воды; затем всё стихло, раздались шаги, и ребята вернулись к костру. Семён нёс на вытянутой руке небольшую стерлядку. Стерлядка слабо шевелила хвостом.
Запихнув рыбу в полотняную сумку, Семён сел возле меня и, улыбнувшись, сказал:
– Вот так и ловим. Три штуки уже поймали.
– Одну я вытащил, – прошептал мальчик и, потупившись, стал теребить пуговицу на телогрейке.
– Но-но! – веско произнёс Семён и зловеще замолчал. Мальчик засопел и ещё больше смутился.
– Брат мой, – отрекомендовал мне его Семён. – Лёшка. Вы не глядите, что он тихий, – притворяется…
Лёша пробубнил себе что-то под нос.
– Что? – Семён широко открыл глаза. – Что ты сказал?
– Ничего… – испугался Лёшка.
– Смотри у меня! – Семён исподлобья глянул на меня, и вдруг мгновенная озорная улыбка осветила его лицо, блеснули глаза, сверкнули зубы, даже уши сдвинулись. Лёша тоже фыркнул, но тотчас спохватился и ещё ниже опустил голову. Семён полез в карман, немного помедлил, вытащил наконец измятую пачку папирос, закурил и предложил мне. Я отказался.
– Не курите, значит? – сожалеюще сказал Семён и покосился на Лёшу. Потом облокотился, сладко зевнул, поёжился и замер, мечтательно глядя в огонь. Лицо его затуманилось и приняло то тёплое, неопределённое и поэтическое выражение, какое бывает у людей, думающих о чем-то неясном, но очень хорошем. Костёр потухал, угли, остывая, подёргивались красноватым пеплом; кругом стояла глухая ночная тишина, только наверху, где-то в кустах, позванивая боталом, бродила лошадь.
Лёша внезапно поднял голову и прислушался.
– Идёт ктой-то, – боязливо выговорил он и пересел ближе к Семёну.
– Ерунда! – сказал Семён и покосился на моё ружьё. Несколько секунд прошли в безмолвии, затем явственно послышался хруст валежника. Семён загадочно посмотрел на меня и напряжённо усмехнулся.
– Медведь, наверно, – прошептал Лёша и ещё ближе подвинулся к Семёну. Глаза его с расширенными зрачками стали огромными.
– Полуношничаем, рыбаки? – неожиданно громко раздался хрипловатый голос, и к костру, как-то сразу обозначившись, подошёл пожилой человек с ружьём. Не взглянув на нас, он вытянул ногу к огню и стал, огорчённо покряхтывая, разглядывать оторвавшуюся подмётку.
– Ах, будь ты неладна, – бормотал он. – Вот оказия, а? Ну что, угадал я? Рыбачите? – снова обратился он к нам и поднял голову. – Э-э, да тут знакомые! – Он улыбнулся ребятам. – Что же, много наловили?
Семён воровато бросил папироску в костёр и строго посмотрел на Лёшку. Тот фыркнул.
– Маловато, Пётр Андреич, – смущённо заулыбался Семён. – Разве вот под утро что будет…
– А ну, покажь, покажь…
Семён с готовностью вывалил рыбу из сумки.
– А, стерлядки, – с удовольствием выговорил Пётр Андреевич. – Ну и хорошо. Мелковаты только.
– Раз на раз не приходится, Пётр Андреич.
– А конешно, – охотно согласился Пётр Андреевич и задумался. Глядя в огонь, будто уйдя от нас куда-то, он машинально полез в карман, вынул папиросы, закурил, бросил спичку в костёр и всё так же бездумно проследил, как она горела маленьким ярким пламенем и, погаснув, растаяла, слилась с розовым пеплом.
Был он не стар, но с глубокими морщинами на щеках, губы тонкие, нос длинный и тоже тонкий, лоб – шишковатый, узкий. Вообще, лицо его производило впечатление чего-то жестокого, напряжённого. Ружьё у него было старое, одноствольное, с перетянутым проволокой прикладом, из сапога с оторвавшейся подмёткой выглядывала портянка…
– А вы что, или на Суглинки идёте? – спросил вдруг Семён.
– А? – вздрогнул Пётр Андреевич. – На Суглинки? Почто на Суглинки? Бреду дальше…
– А то ваш механик давеча полную сумку приволок оттуда.
– Двух щук поймал на дорожку, – вставил Лёша. – Бо-ольшие щуки.
– Это Попов-то? – спросил Пётр Андреевич. – Ну, ему хорошо – он с собакой. Нет, я дойду до Овшанки, а там полевее, аккурат у реки, озерцо есть, маленькое озерцо-то…
– Около Овшанки? – задумчиво переспросил Семён. – Нет, в тех краях не был я… Не приходилось. Я всё больше по этому берегу места знаю.
Снова помолчали. Пётр Андреевич переступал с ноги на ногу, негромко покашливал. Лёша свернулся калачиком возле брата. Ему было очень хорошо, это проглядывало решительно во всём: в уютной позе, в блеске глаз, частой улыбке…
– Нe знаешь, перевозчик у себя? – спросил Пётр Андреевич.
– У себя. Давеча проплыл вверх. С гармошкой плыли… Гуляют они. Сын женился. Мотьку Медуницыну из второго цеха взял.
– Это рябенькая такая?
– Она. Чего он хорошего в ней нашёл? Я бы не женился на такой…
– Ну, ты ещё в этих делах не понимаешь, – усмехнулся Пётр Андреевич и повернул голову в сторону перевоза, как бы надеясь услышать гуляние. – Так гуляет, говоришь, перевозчик-то? А он перевезёт ли меня? – обеспокоился вдруг он. – Не повезёт, пожалуй, а? А то – повезёт, да и утопит? Пьяные, наверно, все…
Семён тоже повернулся в сторону перевоза.
– Кто её знает, – сказал он неуверенно. – Да вы лодку-то сами отвяжите да и переедете. У него ведь их три, лодки-то.
– А и верно! – Пётр Андреевич засмеялся и посмотрел на свой сапог.
– А тут ещё тоже холера! Подошва-то напрочь отскочила. Нет ли верёвочки? Иду, понимаешь, темень… О корень споткнулся, будь ты неладна, – только трыкнуло!
Лёша вытащил из-за пазухи кусок бечёвки. Пётр Андреевич взял его, подёргал и стал перевязывать головку сапога.
– Вы на что ловите-то? – невнятно спросил он.
– На подойник, – быстро ответил Семён. – На миногу.
– На миногу? Это хорошо, на миногу, она её любит, стерлядка-то. А тут я иду, смотрю, на той стороне волки воют. Не слыхали? Подрос, видно, молодняк-то.
– У наших соседей, – оживился Лёша, – волк козу утащил. Прямо днём! Коза-то старая была, худая. Как он её схватил, она мемекнула – и готова! А он через огород да в поле, да полем, полем в лес… Дядя Фёдор с топором выскочил, глянул да как топором в стенку саданёт! Так и сейчас в стене торчит, никто вынуть не может…
– Это верно, было такое дело, – подтвердил Семён. – А то ещё было: иду я тут как-то с рыбалки, а уж вечер, смерклось… Так только, немного на закате желтеет, да дорога видна хорошо. И вот прошёл я лесок, что за кладбищем – знаете? – и будто кто меня толканул: оборотился я и сперва не разобрал, а после гляжу, возле кустов будто темнеет что и глаза горят, ровно гнилушки. Трое их, значит, сидят и на меня глядят, а у меня ноги сразу встали, как другой раз во сне бывает: хотел бы бежать, да не могу, и потом ошибло. Думал – конец, но обошлось. Не тронули.
– Летом они к человеку смирные, не трогают, – уверенно сказал Пётр Андреевич.
– Дядя Петь… – начал Лёша, взглянул на нас и улыбнулся. – А ведь мы на вас думали – медведь! идёт похрястывает…
– Кто думал-то? – Семён пожал плечом. – Сам думал, так на других не вали.
– Нет, ребятки, – улыбнулся Пётр Андреевич. – Медведь на огонь не полезет. Хотя и так рассудить: кто тут по ночам бродит? Только медведи да охотники… Тоже охотник? – обратился он ко мне. – Может, места здешние не знакомы вам, так пойдёмте со мной. Не хотите? Ну-ну… Конешно, всякий ко своему месту стремится.
Пётр Андреевич посмотрел на звёзды, протянул широкую тёмную ладонь Семёну.
– Прощай покуда. Побреду, а то скоро светать начнёт. Да! Ведь я слыхал тебя прошлый раз в клубе-то… Отец небось гордится? Молодец!
Он похлопал Семёна по плечу, кивнул нам с Лёшей и пошёл во тьму, осторожно ступая перевязанным сапогом. Семён сидел, низко опустив голову, ковырял мозоли на ладони, хмыкал. Уши его потемнели.
Лёша вдруг потянулся, выгибаясь всем телом, зевнул и потёр глаза.
– Спать охота, – заявил он.
– Ну и спи. – Семён почесал брата за ухом. – Спи.
– Да, – Лёша недоверчиво улыбнулся. – А сам утром пойдёшь проверять и не разбудишь.
– Да разбужу, вот чудашка!
– Дай честное комсомольское!
Семён взглянул на брата, снисходительно улыбнулся и лёг на спину. Было примерно около двух часов, тьма стала как будто ещё плотнее, хотелось лечь и смотреть попеременно в огонь, на звёзды, на едва видные ближние деревья, слушать редкие и неясные ночные звуки, гадая, птица ли перепорхнула, шишка ли упала, или так что померещилось…
– Лёшка! – встрепенувшись, сказал Семён. – Тащи дров!
Лёша вскочил, исчез во тьме, громко затрещал сучьями и скоро принёс целую охапку сушняку. Отобрав сучья поменьше, он навалил их на костёр, сел на корточки и, выпучив глаза, стал раздувать огонь. Он дул так сильно, что от костра полетели угольки, тучей поднялся пепел.
– Гляди, лопнешь, – серьёзно заметил Семён.
Лёша поднял голову, взглянул на нас бессмысленным взглядом и продолжал дуть с неистовой силой. Наконец сучья все разом ярко вспыхнули, затрещали, вверх полетели крупные искры. Стало горячо, и мы, жмурясь, отодвинулись от огня.
Я полюбопытствовал, за что хвалил Семёна Пётр Андреевич. Семён смутился и опять принялся за свою ладонь.
– Да так, вообще… – пробормотал он.
– Он у нас всякую музыку сочиняет, – охотно сказал Лёша. – У нас в школе даже два раза играл и в клубе…
– Ну? – повернулся к нему Семён. – Дальше что?
– Ничего…
– Тогда помалкивай!
Семён кинул на меня быстрый испытующий взгляд и нехотя признался:
– Вообще-то, конечно, любитель я этого дела.
– Ему батя баян купил, – опять не вытерпел Лёша. – Он знаете как на баяне играет! Он что хочешь вам сыграет!
– Это верно, – подтвердил Семён и вздохнул. – Верно, играю. А только у меня мечта есть, такая мечта! Как песня раскрывается? Ведь песню-то, её можно всяко повернуть, и сыграть её можно, как никто не играл. Правильно я говорю? Я как играю? Беру мелодию и прибавляю к ней ещё голос, и вот песня уже сама по себе, а голос вроде сам по себе. А можно, ежели мало, ещё один голос прибавить, и тогда уж получится совсем иная музыка. Но и тут не всё. Это только правая рука, а в левой – там гармония. Аккорды, значит. Возьмёшь аккорд, вроде и хорошо, но ежели прикинуть на тонкий слух, то чистоты настоящей и вкусу нету. Нету истинной чистоты! А песня, особо ежели долгая, она должна свой запах иметь, как вот река или лес. Я вот беру в клубе сборники для баяна. Ну, сыграю и вижу: не то! Схватит меня за сердце, не могу я, ну, совсем не могу – и начинаю по-своему перекладывать…
Он вдруг подозрительно вгляделся в меня, стараясь угадать, не смеюсь ли я над ним. И, успокоенный, продолжал, часто моргая, шевеля пальцами тёмных рук:
– У меня мечта есть… Сочинить одну вещь, чтобы вот такую ночь изобразить. А что? Лежу ночью у костра, и вот у меня в ушах так и играет, так и мерещится. А сочинил бы я так: сперва, чтобы скрипки вступили тонко-тонко. И это была бы вроде как тишина. А потом ещё и скрипки тянут, а уже заиграет этот… английский рожок, таким звуком – хриповатым. Заиграет он такую мелодию, что вот закрой глаза и лети над землёй куда хочешь, а под тобой всё озера, реки, города, и везде тихо, темно. Рожок играет, а виолончели ему другой голос подают, поют они на низких струнах, говорят, вроде как сосны гудят, а скрипки всё своё тянут и тянут тихонько. Тут и другие инструменты вступают, и все вместе играют громче и громче: “Ту-ру-рум, та-та-та…” И заиграет весь оркестр необыкновенную музыку! Главное, чтоб там инструменты были, которые, как колокольцы, звенят. Ну, а после надо понемногу инструменты убирать, и будет всё тише и тише, и окончат опять же одни скрипки, долго будут тянуть, пока совсем не замрут…
Семён смотрел в темноту, моргал, облизывал пересохшие губы.
– А ещё, – продолжал он, – надо будет колокол добавить, чтобы он звонил равномерно. Только потихоньку. А как луна из-за леса выходит, ведь это можно изобразить?.. А назову я её “Ночь”. Или нет! Надо, чтобы покрасивше было… Вот лучше: “Ночная сказка” или “Ночная звезда”… Я вот рассказать вам не могу про ночь и всё такое, ну звёзды там или туман над рекой. А в музыке я всё могу, на сердце щемит у меня, лягу спать – не сплю, а засну – часто такая музыка играет! Проснусь – всё хочу вспомнить, и не вспомнишь… Учиться надо, это уж обязательно! Я лебёдчиком работаю, лес на берег выкатываю. Сижу я, рычагами кручу, зазвенит лебёдка, или автомашина просигналит, или гудок на обед прогудит, а я тренируюсь, звуки определяю, какой звук: “до” там или, может, “фа-диез”…
Семён замолчал, смущённо улыбнулся и стал поправлять костёр. Неожиданно что-то странное и мощное родилось в воздухе, родилось, нарушило ночную глушь, всколыхнуло настоявшуюся звёздную тишину, пронеслось по реке.
– Э-ге-ге-е-е… – донёсся к нам низкий могучий вопль.
Мы сразу повернулись к реке и первое мгновение недоуменно прислушивались. Тишина… И опять незримо пролетел мощный крик:
– Э-ге-ге-е-е…
– Сплавщики голос пробуют! – облегчённо засмеялся Семён. – Правда, здорово? По реке звук далеко разносится. Лодка ночью плывёт, так за версту слыхать, как вёсла скрипят. А то в другой раз такое послышится, что и не поймёшь, что такое. Вроде крикнет кто или вздохнёт, или вот так тихонько: “Тииу, тииу, тиииу”.
Он очень похоже изобразил странный звук, который и я часто слышал ночью на берегу рек и болот и никак не мог догадаться, что бы это значило.
– Лёшка боится, а я нет, – улыбнулся Семён. – Скучно, правда, одному, а так – хорошо!
– Никого я не боюсь! – сказал вдруг громко Лёшка и прищурился.
– Не боишься? А ну-ка, сходи сейчас на Хлыстово болото, принеси мне оттуда метёлок. Ну? Сходи, сходи!
Лёша повёл ртом, оглянулся назад в темноту и засмеялся. Семён помолчал немного.
– Народ здесь сильный ужасно, – снова начал он. – Есть ребята силы такой, что хоть кого хочешь побьют. Вы думаете, этот сплавщик по делу кричал? А он просто так: на берег выйдет и орёт, слушает, как его голос по лесам раздаётся.
– Дядь, а дядь! Стрельните! – попросил внезапно Лёша и жадно посмотрел на моё ружьё.
– А ты сам стрельни, – ответил я, подавая ему ружьё.
– Баловство! – недовольно сказал Семён. – Только патрону перевод.
Но в глазах его зажглось такое же, как и у Лёши, острое любопытство. Лёша огляделся, увидел высокий осиновый пень невдалеке и через секунду уже старательно укреплял на этом пне свою старую шапку.
– Погоди! – строго остановил его Семён. – Сейчас огонь раздуем, виднее будет.
Он навалил на костёр хворосту. Пламя померкло, пополз густой розовый дым, потом тонкие голубоватые язычки стали там и сям выскакивать наверх, наконец сразу занялась вся куча.
– Давай! – скомандовал Семён и, отгородившись от огня ладонью, уставился на пень с шапкой.
Лёша стал целиться. Целился он страшно долго, шмыгал носом, переводил дыхание, смотрел на курок, на палец… Ожидание выстрела становилось тягостным, и я заметил, как напряглась у Семёна рука, а глаза прищурились, будто он смотрел на яркий свет.
– Да скоро ты… – не выдержал он.
Но в этот момент ружьё в руках Лёши подбросило вверх, сверкнул длинный голубоватый сноп пламени, оглушительно бахнул выстрел, шапка исчезла, а эхо пошло перекатами по реке и лесам. Наверху испуганно всхрапнула лошадь, зазвенело ботало, затрещали кусты. Лёша бросил ещё дымившееся ружьё и стремительно кинулся в темноту.
– Здорово! – восхитился Семён и потянулся навстречу Лёше, возвращавшемуся с шапкой. – Вот это бьёт!
Шапка была торжественно исследована при свете костра. В неё попало несколько крупных дробин, и вата клочьями торчала из подкладки.
Семён задумался.
– Знаете что? – обратился он ко мне. – Хотите, поведу я вас на такое место, в каком отродясь никакие охотники не бывали? Возьму отгул, у дяди ружьё выпрошу, эх, и закатимся мы с вами дня на два! Тайное место, птица там непуганая. Идёшь по лесу – направо рябчики, тетери, глухари, налево – озеро, а на том озере гуси и крякуши открыто плавают и на выстрел допускают близко, а после выстрела никуда с озера не улетают, только отлётывают малость. Там я был один раз с дядей и дорогу туда помню. Никого там нету: ни охотников, ни ягодниц, а только одни медведи по малину ходят. Медведи смирные, из-за кустов поглядывают. А брусника там растёт такая, что ежели выйти на гарь да поверху кочек глянуть, то все кочки кажутся красными. Земляника растёт, и землянику ту никто не берёт, и вся она чёрная, переспелая и такая сладкая – слаще сахара! Войдёшь в смородиновые кусты – такой в них крепкий дух, что голова кружится. А ежели по кустам идёшь, то тетери и глухари совсем близко подпускают, а потом только – тых, тых, тых! – взлетают, и ветер от них аж в лицо дует. Ещё там белки в лесу скачут, только они сейчас рыжие, шерсть у них никудышная, и мы их не бьём. А ещё там под косогором, ежели через завалы переберёшься, овраг перелезешь да вниз спустишься, родник есть, ключ по-нашему, и сколько я разной воды перепил, но такой никогда не пил, и вода там, надо думать, лечебная…
Лёша тем временем всё крепился, крепился, не выдержал, жалко скривил лицо, шмыгнул носом и затянул отчаянно:
– Семё-ён…
– Нy? – Семён с удивлением посмотрел на брата.
– Семён, возьми меня-я… – тянул Лёша, и было видно, что страдает он невыносимо.
– Как? Взять? – с сомнением спросил меня Семён. Большие мокрые глаза Лёши тотчас уставились на меня. Я задумался. Я думал долго и мрачно.
– Взять? – снова с сомнением повторил Семён и критически осмотрел Лёшу. Тот покривился и крепко сжал задрожавшие губы.
– Возьмём! – решил я наконец.
Лёша тоненько засмеялся, вскочил и вытер длинным рукавом глаза.
– Ага! – торжествующе закричал он. – А вот и пойду, а вот и пойду!
И он, победоносно глядя на Семёна, стал приплясывать возле костра, на разные лады повторяя: “Что? А вот и пойду! Что? А вот и пойду!”
Я оглянулся. Небо на востоке посветлело и чуть отливало зеленью. Пала роса, и воздух посвежел. Деревья определились. Нет, света ещё не было, но с каждой минутой всё виднее становились отдельные кусты, ветки, ёлки, даже шишки. Ночь кончилась, наступал самый ранний полурассвет, то время утра, когда петухи в деревне, хрипло прокричав своё “кукареку”, ещё крепче засыпают.
Мне пора было идти. Я взял ружьё и попрощался с ребятами.
Едва я отошёл от костра, как сырой холодный воздух охватил меня со всех сторон и сапоги заблестели от росы. Сорока неслышно сорвалась с вершины белёсой ели, быстро и молча полетела, ныряя на лету, на восток, навстречу рассвету.
Я успел уже порядочно отойти – взобрался на гриву, отыскал тропу и зашагал к озеру, когда меня опять настигла песня Семёна. И снова не разобрать было слов, не уловить мелодии, но я знал теперь, что песня эта прекрасна и поэтична, потому что рождена чистым талантом, красотой меркнущих звёзд, великой тишиной и ароматом увядающего лета.
– А-а-а-а… О-о-о-а-а… – дрожал далёкий человеческий голос, а внизу подо мной сонно журчала река, тихонько стукались друг о друга плывущие по воде брёвна, и мне казалось почему-то, что на реке, скрываясь в полупрозрачных завитках тумана, тихо сидит в лодке мудрый человек и стукает обухом топора по плывущим мимо брёвнам, стараясь по звуку угадать их крепость и чистоту.
1955