Автор книги: Юрий Казаков
Жанр: Детская проза, Детские книги
Возрастные ограничения: 16+
сообщить о неприемлемом содержимом
Некрасивая
Свадьба была в самом разгаре. Жениха с невестой давно свели в другую избу, прокричали по деревне первые петухи, а гармонист всё играл, изба дрожала от дробного топота, ослепительно и жарко горели пять ламп, и на окнах ещё висели неугомонные ребята.
Много было выпито и съедено, много пролито слёз, много спето и сплясано. Но каждый раз на стол ставилась ещё водка и закуска, гармониста сменял патефон с фокстротами и танго, топот и присядку – шарканье подошв, и веселье не убывало, всё слышнее становилось на улице и ещё дальше, в поле и у реки, и теперь во всех окрестных деревнях знали, что в Подворье гуляют.
Всем было весело, только Соне было тяжело и тоскливо на душе. Острый нос её покраснел от выпитой водки, в голове шумело, сердце больно билось от обиды, оттого, что никто её не замечает, что всем весело, все в этот вечер влюблены друг в друга, и только в неё никто не влюблён и никто не приглашает танцевать.
Она знала, что некрасива, стыдилась своей худой спины и столько уж раз давала зарок не ходить на вечера, где танцуют, и поют, и влюбляются, но каждый раз не выдерживала и шла, всё надеясь на какое-то счастье.
Даже раньше, когда она была моложе и училась в институте, в неё никто не влюблялся. Её ни разу не проводили домой, ни разу не поцеловали. Она окончила институт, поехала работать в деревню, ей дали комнату при школе. Вечерами она проверяла тетради, читала, учила на память стихи о любви, ходила в кино, писала длинные письма подругам и тосковала. За два года почти все подруги её вышли замуж, а у неё за это время ещё больше поблекло лицо и похудела спина.
И вот её, словно в насмешку, пригласили на свадьбу, и она пришла. Она жадно смотрела на счастливую невесту, вместе со всеми кричала слабым голосом: “Горько!” – и ей было действительно горько от мысли, что своей свадьбы она никогда не сыграет.
Её познакомили с ветеринарным фельдшером Николаем, мрачным парнем с резким красивым лицом и чёрными глазами. Их посадили рядом, и он пробовал сначала ухаживать за ней. Соня пила и ела всё, что он предлагал, благодарила взглядом, и ей казалось, что взгляд её выразителен и полон интимной нежности.
Но Николай почему-то всё больше мрачнел, скоро перестал ухаживать за ней, начал заговаривать с кем-то через стол. Потом он совсем ушёл от неё, много плясал, вскрикивая, болтая длинными руками, изумлённо озирался кругом, подходил к столу, пил водку. А после вышел в сени и больше не вернулся.
Теперь Соня сидела одна в углу, думала о своей жизни, презирала всех этих довольных и счастливых, пьяных, потных, презирала и жалела себя.
Недавно она сшила платье, очень хорошее тёмно-синее платье. Все хвалили его и говорили, что оно ей к лицу. И вот платье не помогло, и всё осталось как было…
Часа в три ночи Соня, всеми забытая, несчастная, с красными пятнами на щеках, вышла в сени и оттуда – на крыльцо.
Избы стояли чёрные. Деревня спала, везде было тихо, только из открытых окон избы, где гуляли, неслись в темноту пронзительные звуки гармошки, крики и топот ног. Свет пятнами падал на траву, и трава казалась рыжей.
У Сони задрожал подбородок. Она закусила губу, но это не помогло. Тогда она сошла с крыльца, еле смогла дойти до берёзы, нежно белеющей в темноте, привалилась к ней плечом и зарыдала. Ей было стыдно рыданий, она боялась, что услышат, и, чтобы не услышали, зажала в зубы душистый платок. Но её никто не слышал. “Ну, довольно! – говорила себе Соня, крепко закрывая глаза. – Ну, хватит же! Больше не надо! Нужно идти!” И она хотела идти, откачивалась от берёзы, а ноги не держали её, и идти она не могла.
– Что такое? – громко спросил кто-то сзади.
Соня затаила дыхание, быстро вынула изо рта платок, вытерла о плечо лицо, не отпуская берёзы, стыдливо оглянулась. Это был Николай. Его качало, чтобы не упасть, он схватил её за плечо. Рука его была перепачкана землёй.
– А! – пьяно сказал он. – Это вы? А я… на огороде… был. – Он качнулся и прижался к ней. – На свадьбу, сволочь, пригласил! – с усилием выговорил он. – А! Убью! Теперь всё! Литром хотел откупиться… Врёшь, гад! Меня не купишь!
Николай заскрипел зубами и матерно выругался.
– Вам плохо? – испуганно спросила Соня. – Хотите воды?
– Кого? Мутит меня…
Он оторвался от Сони и пошёл за угол. Соне стало его жалко. Она принесла из сеней ведро воды, стала поливать ему на голову. Он покорно нагибался, фыркал, бубнил что-то невнятное.
Потом с мокрой головой, в рубашке, он сидел на крыльце и курил, а Соня отмывала пиджак.
– Вам легче теперь? – тихо спросила она, боясь, что кто-нибудь выйдет и увидит её.
– Малость полегчало… Чего это я вас раньше не видел? Я тут всех знаю.
– Я редко хожу на гулянки.
– А! Вы при школе живёте?
– При школе.
– Провожу, желаете?
Николай встал, надел пиджак, помотал головой и пошёл в сени напиться.
– Вы чего плакали-то? – спросил он, вернувшись. – Обидел кто?
У Сони благодарно забилось сердце. Она опустила голову.
– Нет, никто не обидел…
– А то вы скажите! Если кто тронул, я ему, гаду, рёбра поломаю! – Николай взял Соню под руку, они перешли пыльную дорогу, свернули налево, пошли тропинкой мимо плетней и огородов. Роса уже пала, трава была мокрой.
Соне хотелось смеяться. Она была для себя сейчас как чужая. Ей хотелось положить голову Николаю на плечо, но она стыдилась этого желания, а когда Николай, качнувшись, прижимался к ней, она поспешно отстранялась.
– Послушайте, вы совсем пьяный! – с нежным укором, как старому знакомому, говорила она ему.
– Ну да! – Николай тёр себе рукою лицо. – Какой там пьяный.
Они подошли к школе и поднялись на крыльцо. Соня растерялась. Она не знала, что делать: уйти сразу или постоять? Сначала она хотела уйти, но, испугавшись, что Николай обидится, осталась.
Николай почему-то опять опьянел, сипло дышал, держал Соню за руку.
– Ну, расскажите же что-нибудь, – попросила она, поднимая к небу бледное в темноте лицо.
– Чего там рассказывать?.. – хрипло сказал он, схватил её, сжал так, что хрустнули кости, и стал целовать мокрыми губами.
– Пустите! – шептала она, вырываясь. – Пустите!
– Тихо! – говорил он шёпотом, толкал её в тёмные сени. – Тихо! Чего ты, ну чего ты, дура!
В сенях он прижал её к стене.
– Коля… Успокойся, милый! Боже мой, что же это?
– Любишь меня? – бормотал Николай. – У, собака!
– Не надо, Коля, не надо! – сказала она вдруг так печально, что Николай выпустил её.
Отдышавшись, он покашлял немного, закурил, посмотрел при свете спички ей в лицо.
– Ну ладно… – сказал он. – Не сердись! Ты вот что… Ты приходи завтра к риге. Придёшь?
– Когда? – спросила шёпотом Соня, вся дрожа.
– Часов в семь. Ладно?
– Приду…
– Ага… – Николай несколько раз жадно затянулся, бросил окурок, долго притаптывал его каблуком. – Ну, пока!
Он ещё раз поцеловал её, но уже спокойно, помял ей ладонью лицо, сошёл с крыльца и пропал в темноте. Через минуту он запел. Песня была пьяной и фальшивой.
Дома Соня осторожно ходила по комнате, раздевалась, пила холодный чай. Раздевшись, в одной рубашке, она подошла к зеркалу, долго с грустью смотрела на своё лицо, острые плечи и ключицы. “Боже мой, какая я страшная! – подумала она и вздрогнула. – Надо пить рыбий жир! Обязательно рыбий жир!”
Она полезла в стол и прямо из маслёнки стала есть сливочное масло. Масло было ей противно, но она глотала его ложками и думала о Николае. Потом она потушила свет и легла, но заснуть не могла. В Москве, против её дома, горел фонарь, росли липы, и тени от них всю ночь трепетали на стёклах. Здесь за окном была глухая тьма.
– Это любовь? – спрашивала вслух Соня и поворачивалась к стене.
Весь следующий день Соня была сама не своя. С утра пошёл было дождь. Диктуя ребятам какой-то отрывок, Соня с испугом смотрела в окно на мокрых кур и лужи. Но дождь прошёл, небо очистилось, и к вечеру проезжающие мимо школы автомашины оставляли уже за собой хвосты пыли.
После работы Соня села писать подруге. Она писала о том, что вчера один парень провожал её и сегодня назначил свидание. Письмо получилось большим и весёлым. Окончив его, Соня почему-то решила, что влюблена в Николая. Она отнесла письмо на почту, пришла и легла, повернувшись к стене.
Она думала, придёт Николай или нет, а если придёт, то как будет держать себя и что говорить. Ещё со страхом думала она, что ей делать, если он опять станет целовать её. Эти мысли так расстроили её, что у неё тряслись руки, когда она стала одеваться.
Она надела вечернее тёмно-синее платье, завила немножко волосы и надушилась. Ладони её потели.
Когда она шла по деревне, ей казалось, что из всех окон на неё смотрят и что все знают, куда и зачем она идёт. Ей было стыдно, она хотела прибавить шагу и не могла. Только в поле она вздохнула свободнее. Было тепло, дорога слегка пылила, солнце опускалось в багровую дымку. На меже, близ дороги, стоял трактор. Замасленный тракторист ковырялся в моторе. Увидев Соню, он разогнулся, вытер о штаны руки, закурил и задумчиво посмотрел ей вслед.
Сойдя в ложок, на дне которого не высыхала никогда исслеженная коровами грязь, Соня вдруг испугалась, что Николай может прийти раньше и уйти, не дождавшись её. Она прибавила шагу, потом побежала.
Она остановилась, когда вдали показалась рига. Никого не было возле риги, и Соня обрадовалась. Она немного передохнула, потом сняла и вытерла травой запылённые туфли. Ей показалось неудобным сидеть со стороны дороги, и она перешла на другую сторону. Там было тепло, от нагревшейся за день стены шёл жар.
Пришёл мальчишка с удочками, стал рыть червей. Соня, покраснев, опять вышла к дороге. По дороге ехали на телегах из города, посматривали в её сторону, а мальчишка, как назло, долго не уходил. Соне стало жарко. Наконец мальчишка, накопав червей, ушёл. Несколько раз он насмешливо обернулся. “Он догадался! – со стыдом думала Соня. – Хорошо, что он не из моей школы!”
Она опять спряталась за ригу, сорвала ромашку. Лепестки у ромашки были опущены, она была похожа на ракету. Соня стала отрывать лепестки. “Придёт, не придёт…” Вышло – не придёт. Хуже всего было, что Соня не знала, откуда придёт Николай. Она вставала, выходила из-за риги, оглядывалась, снова пряталась. Она совсем измучилась, когда показался Николай. Он шёл низом от реки, засунув руки в карманы, в накинутом на плечи пиджаке. Подходя, он с напряжённым вниманием разглядывал Соню, как человек, что-то забывший и силившийся вспомнить. Лицо его делалось всё скучней. Подойдя, он отвёл глаза и вяло протянул руку.
– Привет…
– Здравствуйте, – ответила Соня, не смея поднять глаз.
– Давно ждёте?
– Нет…
– Гм… Ну, зайдём в холодок.
Они обошли ригу и сели на ворохе соломы лицом к дороге. Солнце заходило, всё меркло, тень от риги протянулась через всё поле.
– Благополучно вчера дошли? – спросила Соня, быстро взглядывая на Николая и сочувственно, понимающе улыбаясь.
– Нормально… – Николай зевнул и снял пиджак. – Не выспался только.
– Вы вчера были нехороший, – мягко сказала Соня.
– Чего ещё! – Николай равнодушно обнял Соню, притянул, хотел поцеловать, но раздумал, подышал только за ворот.
– Скоро стемнеет, – заметила Соня, покорно приникая к Николаю и слыша гулкие удары его сердца.
– Как попозднеет, пойдём в горох, а? – Николай мотнул головой куда-то вправо. – Там шалаш есть. Пойдёшь?
– Не надо об этом, Коля, – тихо попросила Соня и вздохнула.
– Эх, – воскликнул вдруг Николай. – Спать охота! Ну-ка, дай прилягу…
Он отодвинулся и лёг, разбросав ноги в сапогах, положил голову Соне на колени. Полежав немного с закрытыми глазами, он закинул руку и схватил Соню за бок.
– Чего это ты худая такая?
Соня перестала на минуту дышать.
– Конституция такая, – насильно улыбаясь, сказала она.
– Ну, конституция! Наверно, больная чем-нибудь. Это как скотина: заболела – как ни корми, всё одни мосляки.
Соне вдруг стало всё безразлично, и она несколько раз сглатывала, чтобы избавиться от противного ощущения тошноты.
– Почему вы такой грубый! – вдруг низко сказала она. – Или вы думаете, что со мной всё можно?
Она резко отвернулась и стала медленно краснеть.
– Не смейте так говорить со мной! Слышите!
Она закусила нижнюю губу и рукавом крепко вытерла глаза. Потом, по-прежнему напряжённо глядя в поле, шевельнула коленями.
– И уходите! Я вам не скотина, снимите голову, слышите! Оставьте меня!
Николай смущённо сел.
– Ну, ну… – забормотал он. – Извиняюсь! Ну вот, знал бы… Не хотел – гад буду! Это по работе – привыкнешь.
– Нет, не по работе, – уже спокойно, грустно сказала Соня и опустила голову. – А потому что…
Она теребила платок, пальцы её дрожали, лица не было видно.
– Потому что вы решили: раз я пришла, так чего же со мной стесняться!
Николай крепко поскрёб в затылке и ничего не сказал.
– Что это вы ругались вчера? – спросила Соня после долгого молчания.
– Так… – Николай нахмурился. – У меня с ним свои счёты. Он, гад, Зойку у меня отбил, женился. Видала вчера невесту? Гулял я с ней…
– Вас, наверное, многие девушки любят, – сказала Соня.
– А! – Николай сморщился, как от кислого, и опять положил голову ей на колени. – Знаю я ихнюю любовь!
– Зачем вы так, Коля? – быстро сказала Соня. – Нужно верить людям! Вы посмотрите, какие чудесные у нас люди!
Николай поднял голову и сплюнул.
– Вы не верите? – упавшим голосом спросила Соня.
– В чего это?
– В чистоту человека.
Николай засмеялся.
– Ох, и любят же бабы воду мутить! Чистота… – Он поворочался, зевнул и закрыл глаза.
От его большой ленивой фигуры, крепкой шеи, неподвижного, жёсткого в наступающих сумерках, красивого лица веяло чугунной силой.
Соня дрожащей рукой стала перебирать волосы Николая, жадно глядела на него, всё ещё стыдясь и краснея.
– Коля!.. Вы ведь хороший, я знаю, у вас душа хорошая, – сказала она еле слышно.
– Обожди! – Он поднял голову и прислушался. Потом сел, опираясь рукой о её колени.
По дороге, тихо разговаривая, шли двое.
– Эй! – крикнул Николай.
– Зачем вы, Коля! – шепнула Соня, пряча лицо.
Шедшие остановились.
– Куда это? – опять крикнул Николай.
– На гулянку. А кто это? Никак Николай!
– Он самый. Где гулянка-то?
– В Сосновке.
На дороге закурили и, посвечивая огоньками, пошли дальше. Николай посмотрел им вслед.
– Погодите! – крикнул он вдруг. – И я с вами!
Он торопливо встал, встряхнул пиджак, накинул на плечи. Потом, кашлянув, протянул руку Соне.
– Ну, пока! Ещё когда повидаемся… – Отвернулся и, придерживая пиджак, рысцой стал догонять тех, на дороге.
Совсем стемнело. Сбоку вылупился тонкий месяц, от реки по лугам пополз прозрачный туман. Звуки умирали, один раз только за ригой что-то пробежало: топ-топ-топ…
Соня сидела, привалясь спиной к стене, подняв кверху лицо. Её трясло. Она стягивала рукой ворот у горла, думала, полегчает, но не легчало. Она пробовала заплакать, но звук, вырвавшийся из груди, был так низок и страшен, что она испугалась, сидела окаменев.
Наконец она встала, держась за стену, постояла немного и пошла домой. Едва отошла она от реки, стало сухо и тепло. Опять шла она мягкой дорогой, но теперь ей светили звёзды. Нежно пахло сеном и придорожной пылью. От сияния Млечного Пути тьмы полной не было, по сторонам виднелись то стога сена, то копёшки льна, то светлело неубранное поле ржи.
– У-у! – сказала Соня всё тем же низким, страшным звуком. – У-у!..
Больше она не могла ничего сказать и ни о чём подумать. Опять спустилась она в сырой ложок, поднялась наверх. Трактор, что давеча чинился у дороги, теперь пахал далеко в поле. Чуть видна была звёздочка его фары, слышен был слабый стрёкот мотора. Потом ей стало легче. Она вдруг увидела пронзительную красоту мира, и как, медленно перечёркивая небо, валились звёзды, и ночь, и далёкие костры, которые, может быть, чудились ей, и добрых людей возле этих костров, и почувствовала уже усталую, покойную силу земли. Она подумала о себе, что она всё-таки женщина, и что, как бы там ни было, у неё есть сердце, есть душа, и что счастлив будет тот, кто это поймёт. О! Тупой, тупой дурак – какую силу и прелесть чувствовала она в себе, как легко и яростно стало ей, как решительно зашагала и как, наверное, хороша стала в темноте – одинокая под полыхающими, падающими звёздами.
Скоро показалась тёмная деревня. Многие уже спали, в редких избах горел огонь. Из-под ворот вылезла крупная белая собака. Увидев Соню, собака молча забежала сзади, стала нюхать. “А ну! Попробуй укуси!” – задыхаясь от мстительной отваги, подумала Соня и повернулась к ней лицом. Но собака не укусила, только дунула два раза на ноги и побежала в темноту. Соня пошла дальше, и ей стало совсем легко.
1956
Странник
1
Шёл по обочине шоссе, глядя вдаль, туда, где над грядой пологих холмов стояли комковатые летние облака. Навстречу ему туго бил ветер, раздувал мягкую, выгоревшую на солнце бородку. На глаза часто набегали слёзы, он вытирал их грязным, загрубевшим пальцем, опять, не моргая, смотрел вперёд, в слепящее марево. Его обгоняли автомашины, бешено жужжа шинами по асфальту, но он не просил подвезти, упрямо чернел на сером, блестящем посередине от масла шоссе.
Был он молод, высок, немного сутуловат, шагал широко и твёрдо. Резиновые сапоги, зимняя драная шапка, котомка за плечами, тёплое вытертое пальто – всё это сидело на нём ловко, не тяготило и не мешало.
Думал ли он о чём-нибудь, шагая мимо деревень, лесов, мимо рек, зелёных полей и бурых паров? Синие его глаза в красных веках не смотрели ни на что внимательно, ни на чём подолгу не останавливались, блуждали по далям, по белым облакам, заволакивались слезами, потом опять бездумно глядели. Звонко стукала по асфальту ореховая, позеленённая травой палка. Подкрадывались к шоссе кусты, задумчиво подходили большие старые берёзы и вновь неслышно уходили, не в силах скрыть великого простора полей.
Солнце перевалило за полдень, стало жарче и суше, ветер нёс запах тёплого сена, разогретого асфальта, а странник всё так же ходко шагал, постукивал палкой, и неизвестно было, куда он идёт и сколько ещё будет идти.
Наконец он заметил очень далеко справа белую чёрточку – колокольню. А заметив, скоро свернул на пыльный просёлок и пошёл уже медленней. Дойдя до чистой глубокой речки, он сел в тени кустов, снял котомку, вынул яйца, хлеб и стал есть. Жевал он медленно, тщательно оглядывая кусок, прежде чем положить в рот. Наевшись, перекрестился, смахнул с бороды и усов крошки, тяжело поднялся, пошёл к речке напиться. Напившись и вымыв лицо, он вернулся, забрался ещё глубже в кусты, положил котомку под голову, поднял воротник, надвинул на лицо шапку и мгновенно уснул крепким сном сильно уставшего человека.
2
Спал он долго и проснулся, когда солнце село уже за холмы. Протёр нагноившиеся глаза и долго зевал, чесался, оглядываясь и не понимая, где он и зачем сюда попал. Опухшее от сна лицо его не выражало ничего, кроме скуки и лени.
По дороге в сторону шоссе проехала машина с бидонами молока. Странник посмотрел вслед машине, лицо его оживилось, он быстро надел котомку, вышел на дорогу, перешёл мосток над речкой и пошёл к деревне, замеченной им ещё днём.
Справа начались сочно-зелёные темнеющие овсы, потом потянулся двойной рядок ёлок. Солнце скрылось, оставив после себя узкую кровавую полосу заката. Эта полоса светилась сквозь чёрный ельник, и смотреть на это свечение и одновременно черноту было жутко. Странник заспешил, поднимая сапогами пыль. Он боялся темноты и не любил ночи.
А запахи пошли теперь другие. Пахло похолодевшей травой, пылью на дороге, томительно благоухали донник и медовый тысячелистник, от ёлок шёл крепкий смолистый дух. Небо было чисто и глубоко, потемнело, будто задумалось, и ясно был виден слева молочно-белый молодой месяц.
Дорога стала петлять лесом, оврагами. Странник шёл все торопливее, шевелил ноздрями, втягивал воздух по-звериному, часто оглядывался. Раза два он попробовал затянуть песню, но скоро смолкал, подавленный сумеречной тишиной.
Наконец запахло жильём, попалась поскотина, он пошёл спокойнее, зорко глядя вперёд. Скоро разбежались, остались сзади кусты и деревья, и он увидел большую деревню с речкой внизу и церковью на горке. Весь низ у реки был занят скотными дворами, и там, несмотря на подкравшуюся темноту, чувствовалась ещё жизнь, как чувствуется она вечером в улье с пчёлами.
Уже дойдя почти до гумна, странник заметил вдруг идущую снизу, от скотных дворов к деревне, женщину и остановился, поджидая. Когда женщина подошла, странник сдёрнул с головы шапку, поклонился низким поклоном и, кланяясь, пытливо поглядел ей в лицо.
– Здравствуй, мать! Храни тебя Господь, – сказал он глухо и важно.
– И вы здравствуйте, – помедлив, отозвалась она, поправила платок, облизала сухие губы.
– Здешняя?
– Я-то? Здешняя… А вы чей будете?
– Дальний я. Хожу по святым местам. Странник, значит.
Женщина с любопытством оглядела его, хотела спросить что-то, но застеснялась, тихо тронулась дальше. Странник пошёл рядом с ней, сохраняя на лице твёрдость и важность.
– Церковь работает? – спросил он, вглядываясь в золотисто-розовый крест колокольни.
– Церква-то? Где ж работать! Не служат… МТС в ней теперича. Батюшка был, да дюже старый, помер годов уж двадцать.
– В безверии, значит?
Женщина смутилась, снова поправила платок, вздохнула, опустив глаза. Странник искоса глянул на неё. Была она не стара ещё, но с тёмным, заветренным лицом и такими же тёмными руками. Сквозь выгоревшую старую кофту проступали худые плечи, и почти не выделялись плоские груди.
– Где уж! – сокрушённо сказала она. – Молодёжь-то нонче, знаешь какая, не верит. Ну, а у нас тоже работа круглый год да своё хозяйство, ни до чего. Батюшка когда наезжает, молебен на кладбище отслужим, вот и вся наша вера…
– Так… – протянул печально странник. – Эх, люди, люди! Сердце моё болит, глаза бы не глядели на житье ваше! Сами себе яму роете…
Женщина грустно молчала. Улица была темна, только в пруду стекленела вода, плавали вдоль осоки две припозднившиеся утки, жадно глотали ряску, торопясь наесться на ночь.
– Есть тут хоть кто верующий, божьему человеку приют дать? – с тоской спросил странник.
– Это переночевать, значит? Да что ж, хоть у меня ночуйте, места не пролежите.
Больше до самого дома ни странник, ни женщина не сказали ни слова. Только отпирая дверь, она спросила:
– Звать-то вас как?
– Иоанн! – по-прежнему важно и твёрдо сказал странник.
Женщина вздохнула, думая, быть может, о грехах своих, открыла дверь, и они вошли в тёмные пахучие сени, а оттуда – в избу.
– Раздевайтесь, отдохните… – сказала хозяйка и вышла.
Иоанн снял котомку, пальто, стал разуваться. Долго с печальным лицом нюхал портянки, чесал большие набрякшие ступни, осматривался.
Когда снова вошла хозяйка, Иоанн сидел уже в одной рубашке, копался в котомке. Он вынул оттуда Евангелие, толстую тетрадь с надписью “Поминальница святого Иоанна” и большим крестом на обложке, пошарив, нашёл огрызок карандаша, раскрыл тетрадь, подумав, спросил строго:
– Была в сём доме смерть?
Хозяйка вздрогнула, повернулась, пристально посмотрела на странного бородатого человека.
– Была, – негромко сказала она. – По весне сынок у меня помер. Шофёром он работал в колхозе, через реку стал переезжать…
– Имя! – сурово остановил её странник.
– Чего? – не поняла она.
– Имя, имя! Сына имя, – раздражённо прикрикнул он на неё.
– Сыночка-то? Федей звали… Говорили ему, погоди, не ездий, не погниют твои товары – части какие-то для МТС вёз, – стороной объехай, через мост, лёд ведь сейчас тронется… Не послушал, горячий был… Утоп… Сыночек-то – утоп…
– Буду молиться! – перебил её Иоанн, выписывая в тетради крупно: “Фёдор”. – Тебя как звать?
– Настасья…
– Так… Настасья. Одна живёшь?
– Вдвоём. С дочкой. Не дочка она мне, жёнка Федина, да я уж с ней…
– Муж был?
– Был, как не быть… На фронте погиб, в сорок втором…
– Имя?
– Михаилом звали…
– Так… – Иоанн помолчал. – Невестку как звать?
– Люба… Любовь, значит.
– Знаю, – сказал странник, записывая. – Хорошая?
– Это как же? – не поняла Настасья.
– Поведения хорошего? В Бога верует?
– Нет… В Бога не верует, комсомолка, а так не согрешу – хорошая. Зоотехникум кончила, работает, значит, на ферме, да ещё завклубом её поставили. Клуб у нас, так она в нём ещё вечерами. Устаёт – день там, вечер там, да я и не перечу, конечно, скука одной-то, молодая, годочек только и пожили… Сынок-то, Феденька… Из армии пришёл, мамуня, говорит… Мамуня…
Настасья сморщилась, сухие губы её затряслись, по тёмным худым щекам покатились слёзы. Странник сурово молчал.
– Садитесь, повечеряйте… – сквозь слёзы сказала Настасья. – Самовар сейчас вздую…
– Иконы есть?
– Есть… Жены-мироносицы, Троеручица Божья Матерь…
– Где? Проводи.
– Вон на той половине, пойдёмте…
Она отворила дверь в чистую горницу. Иоанн со скучным лицом, тяжело ступая по половикам, пошёл за ней, захватив “Поминальницу”.
– Выйди, – сказал он, увидев иконы. – Молиться буду.
Со стуком опустился на колени, задрал бородку. Настасья тихонько вышла.
– Господи! – глубоким голосом воскликнул Иоанн. – Господи!
И замолк, засмотрелся в окно на неподвижные яблони.
Настасья собирала на стол, звякала посудой. Эти тихие звуки, эти долгие летние сумерки были странно приятны ему, сладко трогали сердце. Сколько деревень он повидал, где только не ночевал! Все было разное везде: люди, обычаи, говор… И только сумерки, запахи жилья, хлеба, звуки везде были одинаковые.
Смотрел Иоанн в окно, вытягивал шею: внизу, за огородами, – река, за рекой – поля, лес… Из лесу выполз уже туман, покрыл луга молочными прядями, скатывался потихоньку вниз, к реке.
– Господи! – вздыхал Иоанн и снова слушал тихое звяканье посуды, смотрел в окно, в дали.
Настасья осторожно заглянула в горницу, увидела лохматую, давно не стриженную голову, тёмную шею, широкие твёрдые лопатки, большие ступни подвёрнутых ног.
Но странник не шевельнулся, не ответил, думал о чём-то, упираясь длинными руками в пол. Настасья ушла, поставила на крыльце самовар, стала доить корову.
А странник услыхал через минуту в сенях лёгкие шаги, подумал торопливо: “Девка!” – настороженно повернул голову. Стукнула дверь, на пороге горницы шаги замерли. Иоанн задрал бородку, широко перекрестился, глядя в тёмные лики икон: знал, что пришедшая изумлённо смотрит на него.
Молчание. Потом шаги быстро застучали обратно в сени. Иоанн вскочил, беззвучно подошёл к двери, приложился бурым ухом.
– Мама!
– Чего ты? – Равномерное цвирканье молока по ведру прекратилось.
– Мама, что это за человек у нас?
– Так… Проходящий какой-то. Странник, веру ищет, ночевать попросился.
– Странник? Старый?
– С бородой, а так не дюже… Глаза у него молодые.
– Проходимец, может, какой-нибудь?
– Что ты, Христос с тобой! Человек божественный, молящий…
Молчание. Только слабо похрюкивает поросёнок. Опять послышались равномерно-быстрые тугие звуки молока по ведру.
– Поросёнка кормили?
– Не, не поспела ещё. Там я намешала ему, за печью…
– Я покормлю.
Иоанн тенью метнулся от дверей в горницу, припал на колени, задрал бородку. “Стерва! – злобно думал он. – Выгонит ещё, поночевать не даст!”
А в избе слышались тихие хозяйственные звуки, тьма скоплялась по углам, уже ничего нельзя было разобрать – ни ликов икон, ни фотокарточек, ни почётных грамот, – всё пропадало в темноте, всё становилось волнующе-таинственным, вошли в избу лесные тени. Когда стало совсем темно, а месяц над лесом побелел и стал осторожно заглядывать в окна, внесли горящую яркую лампу, зашумел самовар на столе, странник вышел из горницы, сунул в котомку Евангелие с “Поминальницей”, сел на лавку, щурясь, стал следить за Любой.