Текст книги "За троном. Царская милость"

– Алексей, в моем полку советника быть не может. Придется тебя из списков полка исключить.

Алексей вздохнул. Не придется ли возвращаться с позором?

– Лошадь казенная, пока пользуйся, но вернуть надо.

– Благодарствую.

Пока от царской милости у Алексея одни хлопоты и заботы. Но он надеялся, что оботрется все, устаканится. Не в таких переделках бывал.

В столице делать было нечего, и он отправился в Измайлово. Царь наказ давал вернуться. А зачем, если сам обещал быть в Кремле завтра? Но царские распоряжения обсуждать – последнее дело, надо исполнять.

Добравшись до царской резиденции, отдал поводья лошади подбежавшему слуге. Повернул к дому слуг, где раньше обитал.

– Господин, тебе не туда. Вон к тому дому. Ты иди, а я узел принесу.

Отношение к Алексею явно переменилось в лучшую сторону. Он прошел к указанному дому – каменному, в один этаж, но большому. В сенях его привратник встретил с поклоном.

– Государь распорядился выделить покои. Я провожу.

Недурно. Небольшая спальня с высокой периной, пуховым одеялом. Рабочий кабинет со столом-конторкой и парой кресел, в углу сундук. В комнате тепло, а печи не видно. Спросил у привратника.

– Печь в подвале, большая, на весь дом. А продыхи в стенах проходят, по ним теплый воздух идет.

Удобно, истопники по коридорам и помещениям не ходят, перед господами не мельтешат.

Алексей охабень снял, лицо и руки под рукомойником в спальне ополоснул. В кафтане к царским хоромам перебежал, чай, морозец легкий совсем, не метель. Рынды в коридоре у дверей царских предупредили:

– Занят государь, не велел беспокоить.

– А кто у него?

– Князь Василий Васильевич Голицын.

Престарелый князь был личностью известной, уважаемой. Ни в каких группировках не состоял, подлостей никому не устраивал.

– Как сам-то?

Рынды поняли.

– Ходит. Сегодня на первый этаж спускался. Правда, за перила держался.

Ага, значит, государь чувствует себя лучше, это радовало. Через полчаса распахнулась дверь, вышел князь. Острым взглядом Алексея окинул. Кто таков, почему не знаю? Одежда русская, не иноземец, причем такого покроя и качества, какие царедворцы носят. Алексей сразу голову склонил. Он и по должности ниже, и простолюдин, не дворянской голубой крови. Да и вежливость обычная, Алексей моложе.

– Алексей Терехов, – представился он.

– Сказал уже государь, наслышан. Вот ты каков! Поговорить бы надо.

– Мне сначала к государю.

– Само собой. Я в трапезной буду, внизу.

Рынды дверь перед Алексеем распахнули. Алексей вошел, отбил поясной поклон. Федор, сидевший в кресле, поднялся, опираясь на подлокотники. Не легко встал, но сам.

– Здоровья тебе, государь! – поприветствовал его Алексей.

– Твоими молитвами.

– Мне рынды сказали – сам по лестнице уже ходил сегодня.

– Было дело, – улыбнулся Федор. – Ты знаешь, какое это удовольствие – самому ходить!

– Федор Алексеевич, лечение еще не закончено, не перетрудить бы ноги.

– Сил прибавилось. Дела-то в застое. Отныне сам управлять буду!

Царь был настроен решительно.

– Дел накопилось за болезнь много, все неотложного решения требуют. Завтра с утра в Москву, в Кремль едем. Вы вместе с Лихачевым за троном моим стоять будете в Грановитой палате, когда послов принимать буду. Подскажете тихонько, если сам сразу не соображу. А рынды, как положено, по сторонам от трона.

– Слушаюсь, государь.

– Выглядишь как настоящий вельможа, вроде как такое платье все время носил.

– Привыкаю только.

– Оно к лицу тебе. Ступай, мне бумаги счесть надо.

Алексей отбил поклон, легко сбежал на первый этаж. Князь в трапезной сидел, попивал вино.

– Садись.

Сухощав был князь, небольшого роста, борода седая.

– Чьих будешь?

– Сын боярский, из Рязани, в Лифляндии служил долго.

– То-то я слышу, говор у тебя не наш. Косопузые и так говорят занятно, а ты еще далеко служил. В Москве родню имеешь?

– Не сподобился.

– Это славно.

Князь явно его прощупывал.

– Знакомства полезные завел?

– Только с полковником стрелецким Головатым.

– Опять в точку.

Князь хотел удостовериться, что Алексей не засланный «казачок» от боярских группировок. Хотя «засланец» легко соврать мог. Алексея в Москве все равно никто не знает.

– Услугу царю ты оказал немалую, это ценно. Служи честно, ревностно, он тебя милостью монаршей не обойдет.

– К этому стремлюсь.

– Если что непонятно будет, знаешь, к кому за советом обращаться?

– К тебе, князь, а еще к Языкову и Лихачеву.

– Хм, шустер. Весь расклад уже знаешь. Так и держи.

Князь, несмотря на возраст, легко поднялся, кивнул на прощание и вышел. Алексею он понравился. Прям глаз не отводит, производит впечатление умного и осторожного. Лучше иметь его приятелем, чем врагом.

Утром царский поезд, как называли обоз из карет, возков, подвод, всадников на конях, из царя и ближних слуг, выехал в Москву. Алексей на коне, следом за царской подводой.

Впереди и по бокам – рынды конно и оружно.

Поезд растянулся метров на двести. И это еще был не парадный выезд, когда поезд достигал версты.

А выезды дальние, в соседние губернии, так и вовсе многочисленные были, поскольку припасы съестные везли, челядь, слуг. Обоз тогда и на все пять верст тянуться мог. Чем длиннее обоз, тем больше уважения и почтения к монарху. И пока поезд следовал, все простолюдины стояли в поклоне, скинув шапки долой.

А сейчас не успели выехать – уже столица.

Для Алексея это вроде разминки, бывало раньше – сутки в седле проводил, даже перекусывал в седле.

Для воина такая жизнь привычна, а царедворцам в тягость. После недавней непогоды в низинах лужи. Алексей ноги повыше поднимал, чтобы грязь из-под копыт полы одежды не забрызгала.

В столице только центральные улицы мощены дубовыми плошками или булыжником. А на остальных – грязь вперемежку с навозом, запах соответствующий. Царя обычно по самым чистым улицам возили, оттого маршрут почти всегда неизменный. То плохо. И жалобщики с челобитными стояли, пытаясь сунуть бумагу кому-нибудь из окружения царского. А могли покушение совершить. До поры до времени Господь род Романовых миловал, но так не всегда будет. Рынды хоть и выглядят грозно и солидно, покушение предотвратить не смогут. Как не смогли казаки два века спустя, когда бомбист убил Александра Романова.

Так и въехали в Кремль. На удивление многих, царя не вынесли из кареты. Сам вышел. Правда – поддерживали. Так то для важности, по традициям. Алексей видел – еще трудновато царю, на посох опирается. Посох как символ власти, как скипетр или держава в руках. Иван Грозный все время с посохом ходил, хоть ногами не страдал.

Глава 3. Завистники

Федор Алексеевич шествовал медленно, важно, сообразно случаю. В Грановитой палате уже на лавках думные да путные бояре сидели. Увидев, что Федор идет сам, зашептались. Гул в зале поднялся. Баяли, что царь едва не при смерти лежит, а он сам идет.

Вот удивление! Верь после этого слухам.

На рынд и Алексея никто внимания не обратил. Царь к трону прошествовал, поднялся на три ступени, на трон уселся. Шум в палате стих. Рынды двумя крыльями по обе стороны трона встали. Серебряные топорики на плечах поблескивают. Алексей за царским троном встал, слева. А справа – Лихачев. Оба только за троном царским впервые встретились. Оба на равных, понимают: возвысились благодаря Федору Алексеевичу.

Друг на друга ревниво поглядывают, но без неприязни. Понимают – им сотрудничать надо.

Один из бояр, из Иноземного приказа, торжественно объявил о приеме шведского посла. Посол в палату вошел, сделал несколько шагов, поклон отвесил, но не полный, а лишь голову склонил. Он государя своего представляет, и негоже послу перед другим владетелем земли уничижаться. За послом слуги подарки несут. Без этого – никак. И русские послы тоже подарки дарят. Своего рода знак почтения, приязни. Вперед уже толмач-переводчик выступает. Вполне вероятно, что посол хорошо язык знает, но положено так. Хитрость в том малая есть. Посол слово государево услышал, а пока толмач переводит, ответ обдумать успевает.

Личная приязнь или неприязнь посла к царю особой роли не играет, поскольку в посланиях письменных, полученных с курьером, посол от своего владыки все инструкции уже получил.

Язык посольский вежлив больно, извилист, иносказаниями полон. С непривычки Алексею понять трудно. Одно уяснил: жалуется посол на лихих людишек новгородских, делающих набеги на земли шведские, разоряющие финнов, да чухонцев.

Лихачев, уже имевший опыт, хоть и небольшой, к спинке трона наклонился, шепчет:

– Государь, договор у нас есть. За нарушение виновных сыскать надо, наказать. Так и отвечай – сыщем, накажем, о чем известим.

Федор Алексеевич, грамоте и словесности обученный белорусским монахом Симеоном Полоцким, суть подсказки уловил. Лицо сердитое сделал, ответил витиевато, но суть понятна была. Государь нарушением мирного договора недоволен, виновных в сем со всем тщанием искать будут, а найдены будут – накажут со свей суровостью, о чем посла известят.

Посол, может быть, не очень словам поверил, не в первый раз новгородцы чудь и чухонцев притесняют, но вид сделал довольный. Откланялся, шляпой несколько раз у пола махнул, задом до двери пятился.

Спиной к государю на дипломатическом приеме повернуться – обидеть. А царская обида зачастую война либо отмена купеческих льгот подданным страны-обидчика, либо другие пакости, например союз с неприятелем. Каждый государь, каждая страна всегда союзников ищет. Так с недругами бороться проще, торговать выгоднее. Швеция на русские земли постоянно претендовала, воевала с Россией не раз, утихомирилась только после Полтавской битвы. Но торговать с ней выгодно. Сталь шведская очень хороша, оружие, корабли. Шведы в Руси пеньковые канаты покупают, воск, меха, смолу, лен – все то, чего у них нет.

Торговля взаимовыгодная. Русь – страна изобильная, Англия столько добивалась, чтобы ее купцы льготы имели. Добилась-таки своего. А то Ганза всю торговлю на Балтике под себя подмяла. Много врагов у той же Англии: Франция, Германия, Испания. И у каждой европейской страны так. На юге Османская империя пытается владычествовать, на востоке – Китай.

После приема послов внутренние проблемы решали. Главная из них – сбор налогов. Милославский речь держал, плакался: сборы низкие, обнищал народец.

Алексей шепнул:

– Пусть скажет, сколько податного народа?

Федор Алексеевич боярина выслушал, кивнул. И вдруг царь вопрос ему о податном народе. На Руси налоги платили не все. Монастыри, крестьяне, присяжные и монастырские, государевы служащие, в том числе воинство. И людей считали только мужеска пола. Женщин и детей не считали, налогами не облагали. Налоги, хоть вещь скучная, но для любого государства основа благополучия. На налогах вся государственная машина держится – чиновники, армия.

Иван Михайлович от ответа ушел. Дескать, перепись давно не проводилась.

– Вот и готовьтесь. Не зная, сколько народу в стране, как могли рассчитывать, собирать, как тратить?

Это был первый удар по Милославскому. Даже не удар, укол легкий. Лихачева тоже Алексеем звали.

После подсказки тезки кивнул удовлетворенно.

Среди молодого царского окружения формировался новый круг – молодых, толковых, думающих не только о своем кармане. На стороне Милославского пока был государственный аппарат. В бытность опекуном малолетнего царя Иван Михайлович на все важные посты в Приказах посадил своих людей. Царь пока не в силах был поставить на место опекунов своих – Матвеева и Милославского, но желание такое имел.

Но что он один мог, не имея сильной опоры? Бояре да ближние слуги колебались. Слухи о нездоровье государя ходили упорные, да и своими глазами видели – немощен, слаб здоровьем Федор Алексеевич.

Уйдет в одночасье, сторонникам его сразу припомнят. Потому юный царь подбирал окружение под себя – молодое, лично ему преданное.

Алексей до конца царского приема выстоял за троном. Слушал, в дела вникал. Какая тема на слуху, как бояре обсуждают, где лукавят, возжелав выгоду личную поиметь. Утомительное занятие, поскольку каждый боярин хотел свое мнение навязать. Горло драли, но до оскорблений не доходило, царь все же рядом, видит.

Когда государь объявил прием законченным, он повернулся к Алексею.

– Завтра к полудню ко мне в покои, а сейчас отдыхать можете.

Тезки из Грановитой палаты вместе вышли.

– Ты из каких будешь? – спросил Лихачев.

– Боярских детей, рязанец.

– Предостеречь хочу. Ты не думай, что за троном стоишь, тебя не видно. Бояре да ближние слуги приметили. Чем ближе к государю, тем больший интерес ты вызываешь. Стало быть, влияние на государя имеешь. И чин официальный никакой роли может не играть. Вот я стольник, а со мной подружиться многие захотели, как к царю приблизился. И к тебе подкатываться будут. Но каждый свой интерес имеет. Не ты им нужен, а твоя близость к царю. Бумагу нужную на подпись царю подсунуть, послабление в делах дать, да мало ли… Потому не сближайся ни с кем, но и не ссорься. Ты теперь о выгоде государя больше печься должен, а не о своей мошне.

– Понял, спасибо.

– Старые-то дворяне, кто еще Алексею Михайловичу служил, по интересам разбились. Скажу прямо – змеиный клубок. В глаза тебе улыбаться будут, в дружбе клясться, а сами вынашивать план, как тебя опорочить и от государя отдалить. А на твое место своего верного человека поставить.

– Учту.

Предостережение не лишнее, но Алексей, служивший еще в Византии, видел хитросплетения покруче. Уж с византийским коварством, лестью, обманом – русское не сравнить.

Напутствия Лихачева стали сбываться быстро. Во дворцах встречные раскланивались, расплывались в улыбках, заводили разговоры, приглашали в гости. Алексей не отказывался, сетовал на нехватку времени.

– Человек я в Москве и в Кремле новый, не освоился еще. А государь дела исполнять требует. Как освоюсь через время, обязательно зайду, слово даю.

Важно на первых порах не обидеть, не оттолкнуть, а дальше видно будет, кто и чем дышит.

Никому дурного слова не сказал, а почувствовал: извести хотят. А как же? Выскочка, рода худого, случайно наверх взлетел. Надо место указать. Не бывало допрежь такого, чтобы новик вес да влияние на государя больший имел, чем боярин, десятое или двадцатое поколение которого государям служило. Помнили, как их прадеды еще Рюриковичам служили. Так те по крови царствовали, а Романовы случайно вознеслись, из Смуты возникли.

Свои покои осматривал по приходу каждый день, кто знает, сколько дубликатов ключей к двери сделано? Осторожность никогда не повредит. Меры не оказались зряшными.

Недели через две в своих парадных сапогах иголку обнаружил. Случайно она туда попасть не могла. Стало быть, подбросили. И ладно бы просто иголка, укололся и забыл, досадная неприятность. А если игла ядом пропитана? Иглу со всеми предосторожностями, действуя в перчатках, выкинул. Впредь еще больше осторожничать стал, перед уходом ниточки в ящик письменного стола прикреплял. Откроет посторонний, ниточка упадет, Алексею знак – чужой в его покоях был. То же самое с дверью проделывал.

А еще через неделю сигнал его сработал. Ниточки на двери не оказалось. Алексей тщательно осматривать комнату стал. И наткнулся на смертельную угрозу. Вернее, она сама себя выдала.

Пока стол осматривал и шкаф, тихое шипение раздалось. Сначала подумалось – показалось. Застыл на месте, а через какое-то время звук повторился и шел от кровати. Алексей нож обнажил. Непонятное всегда пугает. Сделал пару шагов к кровати. Вроде отсюда звук исходил. Острием ножа подушку откинул. Ба! Гадюка! Небольшая, но по весне они злобные. Если бы рукой подушку отбросил, получил укус. Гадюка на нож кинулась. Алексей клинком в сторону дернул, отрезав змее голову с верхней частью тела. Гадюка в конвульсиях забилась, потом дух испустила. Что-то везет ему на пресмыкающихся. То в Византии Остриса спас, то сейчас сам едва уберегся.

Кто-то сильно желал подвинуть его от царя подальше, а то и вовсе со свету сжить. Алексей покои свои дальше досмотрел, но других сюрпризов не обнаружил. Уселся на кровать, стал размышлять. Доступа во дворец посторонним нет. Только царскому окружению и челяди. Прислуга могла действовать по указанию кого-либо из бояр или быть подкуплена. У Алексея пока сторонников и друзей нет, видимых, явных врагов тоже. Кто мог? Да все! И в первую очередь именно старые слуги, для кого начинающий входить в силу юный царь представлял угрозу благополучию. Противника надо знать и действовать адекватно, а лучше с упреждением. Алексей напряг мозги. Что он помнил из истории?

Самостоятельное правление Федора с 1676 года, женитьба его на Агафье Грушецкой, дочери воеводы Семена Грушецкого, а ныне проживающей у дяди.

Потом Русско-турецкая война, на фоне борьбы со староверами введение налогов на содержание стрелецкого войска, становление засечной черты на юге, как прообраз границы, отмена местничества с торжественным сожжением разрядных книг и как апофеоз короткого правления – создание типографской школы при Заиконо-Спасском монастыре, предтечи Славяно-Греко-Латинской Академии. Стоп, надо по порядку. Что последовало после улучшения здоровья Федора? Вот! Женитьба на Грушецкой. Здесь можно подставить подножку Милославскому. Ох, дай Бог памяти, кем же был ее дядя, Агафьи этой? Алексей долго напрягал память, но вспомнил. Это он, дьяк монастырский Заборовский, выходец из польских земель.

Милославский, желая расстроить свадьбу, попытается Агафью очернить, напраслину возведет. Надо подсуетиться. И врага своего тем самым от царя и двора уберет, и доверие в лице государя приобретет.

Приняв решение, Алексей стал обдумывать, как все подстроить, чтобы выглядело случайностью. Чтобы естественно произошло, подозрений не вызвало. Сложно, но можно. Бояре умом не глупее Алексея, да знаний у них меньше. У него же преимущество – в курсе исторических событий, знает, чем все закончится. Надо вмешаться, ход событий изменить.

Дьяк – это как современный руководитель аппарата. К нему и направился с пустяковым вопросом Алексей.

Приходу Алексея дьяк удивился, эмоции постарался скрыть, но видно было – польщен. Алексей к царю приближен, а дьяк – фактически столоначальник, глава писарей и переписчиков.

Из-за стола вскочил, навстречу вышел, являя радушие.

– Рад, сотник, что заглянул. Каким ветром?

– Узнать хочу, какие важные встречи государя намечаются.

– Через седмицу с послом турецким.

– Приму к сведению.

– Присаживайся. Всегда помочь рад.

– О Речи Посполитой есть ли новости?

– Как не быть?

Чувствуется, вопрос задел его за живое, польские корни сказывались.

– Османы гетмана Правобережной Украины Петра Дорошенко на свою сторону склоняют. Поляков это беспокоит, конечно.

– Осведомители есть ли?

– О том Иноземный приказ спросить надо.

Поговорили немного о делах. Дьяк осторожно начал расспрашивать Алексея: женат ли да где семья. Момент удобный, дьяк сам вышел на нужную тему.

– Не женат и не был. За служением и битвами многими не удосужился.

– Племянница у меня на выданье, а жениха не сыщем, – посетовал дьяк.

– Не там ищешь. А хороша ли собой племянница?

– Агафья? О! боголепна, скромна, набожна. А пожалуй к нам завтра в гости.

Дьяк явно хотел устроить смотрины под благовидным предлогом.

– Обязательно буду, почему нет? Ты адресок подскажи.

– Зачем? Слугу пришлю, он проводит. Недалеко от Кремля, в Замоскворечье живу.

Расстались довольные друг другом. Алексей имел свою цель. Но дьяк имел другую задачу – видеть Алексея женихом для племянницы. И пусть пока Алексей не богат и происхождением не вышел, зато молод и к государю приближен. А это сулит и чины, и достаток.

Вечером, после службы, дьяк развернул кипучую деятельность. Жене наказал купить на торгу продуктов, кухарок напрячь, чтобы к завтрашнему вечеру стол от яств ломился.

– По какому случаю застолье? – удивилась жена.

– Советник царский будет в гостях. Молод, не женат, сотник. И представь – вся карьера впереди.

Возрадовалась жена. Глядишь – через свадьбу племянницы и дьяк поднимется. Большего муж достоин.

Следующим днем Алексею вновь каверзу подстроили. Государь по городу на возке проехать решил. В Москве едва не ежегодно пожары случались. И редко когда один дом сгорал, чаще – квартал целый. Дома в большинстве деревянные, в них всегда печи топятся, да не одна – для обогрева дома зимой, на кухне во все времена года, как и в бане. А еще печь в хозяйственных строениях – скотине воды зимой подогреть, свиньям отруби запарить. Не углядели за печью, уголек из топки выскочил, и пошло полыхать. Пожар тушили всем миром, все соседи. Люб сосед или нет, все принимали участие. Понимали: не погасят – огонь перекинется на соседние избы, свое добро сгорит. После пожаров отстраивались быстро. Лес-то за городом, рядом. Два-три месяца – и новый дом готов. Однако добро нажитое сгорало и жертвы были.

К возку рынды конные пристраивались в порядок. Алексею коня подвели. Оперся привычно о стремя, в седло взлететь собрался, а подпругу подрезали.

Лопнула кожа, седло в сторону поехало. Алексей без малого едва не упал, удержался. Рынды ехидно ухмылялись. Только не их рук дело было. Конюхи подпругу поменяли моментом, но осадочек у Алексея остался. Хоть и не злопамятен был, но до злодея решил докопаться.

После поездки выбил пыльную одежду.

Как-никак в гости идет. Сапоги почистил. В дверь стрелец из кремлевского полка постучал. Когда-то Алексей с ним на башнях караул нес, только стрелец так и остался стрельцом, а Алексей сотник уже.

– Алексей, человек обличьем челядин тебя спрашивает. Прогнать али как?

– Сам выйду.

У входа во дворец, немного поодаль, стоял челядин. Ближе его стрельцы не подпускали. Увидев Алексея, отбил поклон.

– Терехов не ты ли будешь, барин?

– Он самый.

– Велено было к дьяку Заборовскому проводить.

– Так веди.

Челядин шел впереди, оборачивался: не отстал ли барин? Рядом с прислугой слуге царскому идти было зазорно, лицо потерять не ровен час.

Хотя и пешком идти тоже невместно. Люди богатые или при чинах и званиях передвигались на возках, даже если пешком пару минут ходьбы. Положение обязывало, не простолюдин. Но Алексею условности не мешали, хотя можно было верхом на лошади ехать. Однако и минус в верховой езде был. Одежда лошадиным потом пропитывалась, а он все же в гости идет.

Дом дьяка по меркам московской знати скромный – деревянный, хоть и в два этажа. Земельный участок небольшой, дорогая в Москве землица.

На земле, уже внутри двора, солома набросана, притоптана ровным слоем, дабы жильцы да гости обувь не испачкали. Только челядин калитку за Алексеем закрыл, как на крыльцо дьяк вышел, следом жена его с ковшом сбитня, по обычаю. Дьяк с крыльца сбежал, сделал несколько шагов навстречу гостю. Если гость и хозяин ровня, встречали посредине двора, если хозяин по положению выше, стоял на крыльце, поджидал гостя. А уж если хозяина боярин посетил, что редко бывало, либо сам государь, хозяин самолично ворота открывал, а не калитку и встречал у ворот, а то и на мостовой. Уважение к чину явить, к гостю дорогому. Въехать во двор верхом на коне мог только государь, остальные коня в поводу во двор заводить должны, иначе – хозяину обида.

Встретились дьяк и Алексей, обнялись, облобызались троекратно, по обычаю. Дьяк уже жене рукой машет.

– Корец сбитня гостю!

Алексей обычаи знал, многие веками не менялись, как и уклад, по домострою жили да по Правде. Гость корец сбитня опростал, корец перевернул, дабы хозяин видеть мог – не осталось ничего, зла не затаил. Корец Алексей хозяйке вернул, поцеловал. Дьяк кивнул довольно – обычаи соблюдены, хозяйской чести урону нет, гость уважение выказал. Теперь можно в избу пройти.

Войдя в трапезную, Алексей к красному углу оборотился, осенил себя крестным знамением, все же православный он. Гостя по правую руку от хозяина за стол усадили, на почетное место. Слева обычно жена сидела.

Разговор сначала о погоде зашел, о видах на урожай. Никто и никогда не начинал беседу с деловых вопросов, неприлично. Потом плавно разговор на цены на торгу перешел.

– А не отобедать ли нам? – предложил дьяк.

– Почему бы и нет?

– Эй, слуги! Пошевеливайтесь там!

Кухарки да прислуга сигнал явно ждали. Дверь в трапезную отворилась, череда челяди быстро накрыла на стол. Дьяк явно расстарался. В кувшинах пиво, вино италийское и рейнское, мед стоялый.

На заедки капуста квашеная, огурчики соленые, брусника моченая. А следом внесли белорыбицу, исходящую паром и ароматом, затем блюдо с запеченным гусем с яблоками, колбасу кровяную. Да миски с пряженцами с разной начинкой – с мясом, рыбой, луком и яйцом и сладкие, с яблоками. А поперва перед каждым миску со щами поставили, рядом хлеб духовитый, теплый еще. Весь стол яствами уставлен, а слуги все несут – рыбу копченую, орешки в меду, кур, запеченных на вертеле. Уже стол заставлен.

Дьяк руку поднял.

– Хватит пока. Чего-то хозяйки и домочадцев не вижу.

Из внутренних дверей жена дьяка вышла. Переодеться успела, да за ней двое девочек и девица простоволосая. Замужние кипу на голове носили, незамужние голову не покрывали.

Домочадцы легкий поклон батюшке отбили да гостю, уселись на лавке. Дьяк молитву счел, без этого к трапезе приступать нельзя.

Хозяин спросил Алексея:

– Что пить будешь, гость дорогой?

– Плесни чего и себе.

Хозяин вина гостю налил в кружку, потом себе. Тоже признак уважения, почета. В ином случае челядин наливал бы.

– Доброго здоровья на многие лета всем!

Выпили, в полной тишине к щам приступили. Вкусно! И щи хороши, а хлеб вообще превосходный. Видимо, кухарки опытные. Хлеб в домах всегда пекли в своих печах, не покупали.

Алексей на Агафью поглядывал. Не пялился, это неприлично, мимолетом взгляды кидал. Уж он-то знал, что перед ним будущая царица. Скромница, глаз не поднимает. Красота естественная, ни брови не чернила, ни румянами не пользовалась.

Волосы – как шелковые, зубки ровные, белые – показатель хорошего здоровья.

Домочадцы к рыбе приступили, вместо пустых мисок из-под щей кашу гречневую поставили, обильно сдобренную маслом. Под рыбу да гуся уж очень славно. Домочадцы не спешили, но и не засиживались. Сыта отпили, пряженцев отведали, батюшке поклонились. Алексей обратил внимание на Агафью. Как ходит, легка ли походка, ровен ли стан. Заметил, что дьяк за ним наблюдает.

Когда домочадцы ушли, вдвоем за столом остались. Хозяин еще вина налил. Неплохое вино – виноградное, заморское. Не обычный сидр, как на Руси делали. Выпили немного, отдали должное белорыбице. Выпитое сказывалось. Лица раскраснелись, языки развязались.

Дьяк выжидающе на Алексея посматривал. Сам разговор о племяннице заводить не хочет, ждет, когда Алексей свое мнение скажет. Оба понимали, что не просто Алексей к дьяку зашел, на смотрины.

– Семен Иванович, а что же родители Агафьи?

– Так отец ее от ран умер, мать тоже больна. У меня воспитывается вместе с двумя младшими сестрами.

– Вон как!

Дьяк слова Алексея неправильно истолковал.

– Не смотри, что безотцовщина. Я ее как родную дочь воспитывал. И приданое будет. Али не показалась она тебе? – обеспокоился дьяк.

– Не показалась? Да ведь и я не богат. Скажу как на духу. Настоящий бриллиант!

Дьяк выдохнул, глотнул вина из кружки.

– Прости, Алексей, но чувствую – колеблешься ты.

– Верно. А все потому, что бриллиант сей засверкает в хорошей оправе.

Дьяк задумался.

– Мы люди простые, ты понятнее скажи, не дойдет до меня что-то.

– Лучшего она достойна. Женой царской!

Дьяк не сдержался, охнул. Потом встал, одну дверь открыл, посмотрел – не подслушивает ли кто? Другую. Потом уселся.

– Государь жениться надумал? Я не слышал что-то.

– Юн еще, потому опекуны при нем. А как женится, самостоятельным станет. Думаю – приглядывается.

– Есть ли на примете у него кто?

– Пока нет.

– Так по традициям смотр невест должен быть. Не объявляли пока.

– Семен Иванович! Подсуетиться надо. Как-то свести Агафью и Федора. Вроде случайно.

– Легко сказать! Где царь и где мы?

– Помогу я тебе. Государь в храм ходит, окрепнет после болезни, на крестные ходы являться будет. Я тебе подскажу, когда и где он появится. А там уж как повезет.

– Сомневаюсь я.

Дьяк помолчал.

– Положа руку на сердце, тебе-то какой интерес?

– Сам подумай. Ты же почти тестем будешь. Чин не официальный, но при дворе вес большой иметь будешь.

– Ну да, понял. Сейчас ты мне поможешь, а потом я тебя отблагодарю.

– Заметь, не я это сказал.

– Ох, грехи мои тяжкие! И племянницу замуж отдавать пора, время выходит. И страшно. Государь все-таки! К тому же беспокоюсь я – не помрет ли?

– Не помрет, раньше врагов своих похоронит.

– Тогда на Господа уповать остается. Сведет вместе Агафью и государя, стало быть – так тому и быть.

– Господь нашими руками действует, о том помнить надо.

Дьяк перекрестился. Не монах он был, дьяк Монастырского приказа. Но в Бога верил истово.

Расстались шибко довольные друг другом. Не смотрины получились, а настоящий сговор, даже заговор. Алексей доволен был, в правильное русло разговор повернул. Жениться не обещал, чем Заборовского не обидел. Наоборот – высокую перспективу для племянницы показал. Хоть и чин у дьяка не высок, но все же отныне они соратники, приятели. Обоим такие отношения на пользу. Семен Иванович впоследствии, через женитьбу царя на Агафье, думным дьяком станет, возвысившись.

Вернувшись, сытый, слегка пьяный, довольный вечером, Алексей сбросил сапоги, снял кафтан, рухнул на кровать и тут же с воплем вскочил. Кто-то побывал в его покоях, высыпал на постель битое стекло.

Разозлился! Сколько можно исподтишка пакостить?

Собрал одеяло в охапку вместе со стеклом, в стрелецкий полк отправился. Надо со стрелецким полковником посоветоваться, глядишь – поможет по старой памяти.

Несмотря на позднее время, полковник на службе был.

– Алексей? Ты чего с одеялом? Никак у нас в воинской избе ночевать решил?

– Смотри.

Алексей одеяло на стол положил, развернул. От света свечей стекло заблестело.

– Богатый враг у тебя появился, – озаботился полковник.

– Почему так решил?

– Стекло дорогое, в основном из Венеции возят. Берегут, поскольку денежки изрядные плачены. Не пожалели для тебя разбить.

– Знать бы – кто? А еще лучше за руку поймать! Дай стрельца в охрану у моих дверей.

– Не могу. Чином ты пока не вышел. Да и сам подумай. Поставлю стрельца, никто к дверям не подойдет, но другой способ пакостить придумают.

– Подскажи!

Полковник задумался.

– Колокольчик за дверью поставь. Откроет посторонний, он зазвенит, сигнал подаст. А стрельца я дам. Недалеко от тебя, за поворотом, небольшая ниша есть. Стрелец там будет находиться. Услышит колокольчик, тебя известит. Тогда уж не медли. И дальше твое дело. А полк мой и стрельцы нигде замешаны не будут.

– Ловко придумал. Не забуду.