Книга: Старик - Юрий Трифонов

Сюжет романа хорошо описан в предыдущих рецензиях читателей, его прочитавших.

Если очень коротко, то в романе как бы две главных линии, два сквозных сюжета, замкнутых на главном герое Павле Евграфовиче Летунове, старике, которому за 70, человеке совестливом, вспоминающем о прожитой жизни, в основном о молодости, пришедшейся на страшные годы потрясений и гражданской войны, о неразделенной любви, о людях, вершащих тогда кровавые деяния во благо мировой революции, о своих собственных мыслях и поступках, а также о его теперешней жизни, где он одинок, жена умерла, а дети его по сути чужие ему люди, с которыми нет никаких точек сопереживания и понимания, и которых заботит только вещная, материальная, сторона жизни. Второй главный герой книги -- это герой гражданской войны Сергей Кириллович Мигулин, прототипом для которого стал реальный легендарный красный командир комкор и командарм Филипп Кузьмич Миронов, человек всем сердцем поверивший в идеи коммунизма и искренне принявший Советскую власть, но выступающий против притеснения казаков, против политики расказачивания, против бессудных и беспощадных расстрелов всех подозреваемых в нелояльности к большевикам, против политики расстрелов невиновных заложников и агитирующий за самоуправление Донского казачьего края.

Вот вокруг этих двух главных персонажей книги и вьется вся прихотливая нить повествования, весь сюжет книги строится на воспоминаниях Летунова и на том, как трудно и неприкаянно живется ему в старости в тот знаменитый год, когда вокруг Москвы в очень жаркое лето неделями, если не месяцами, горели торфяные участки и дым и гарь застилали Москву и Подмосковье. Хотя год и не называется, но эти пожары происходили реально летом 1972 года.

Есть и еще один главный герой романа. Это время. Это эпоха. И неважно идет ли речь об эпохе революционных потрясений или о "спокойном времени" начала семидесятых. Оба времени изображены очень ярко и выпукло и люди обоих эпох показаны так же ярко и выпукло.

Сам герой постоянно мучается чувством вины, ведь он невольно вынужден был стать участником судебного процесса над Мигулиным, он сам поверил в его виновность, потому что таким было время, такой была сама эпоха, а человек всегда заложник того времени и той эпохи, в которой он живет. Время всегда побеждает, человек всегда проигрывает в битве с эпохой, в сражении со временем, с историей.

Где правда, где истина? Существует ли она? Не фикция ли это? Как человеку выбрать свой путь, чтобы быть на стороне правды и истины? И волен ли он сам определять свой путь, свободен ли он в своем выборе? Или за него все решает неведомый и неуправляемый никем рок? Все решает рок и все предначертано в судьбе каждого? Или все решает случайность? Как становились белыми или красными? Или как переходили от белых к красным или от красных к зеленым? История и вихри грандиозных катастроф крутят людьми, как водоворот крутит и засасывает щепки. Человек щепка. Он не может ничего. Или же он может все? Он раб или он хозяин судьбы своей? Несет ли он ответственность за то, что совершает в жизни? Или за него решают все случай, общество, государство, обстоятельства, история?

Вот вопросы, на которые пытается найти ответы Летунов, а вместе с ним и замечательный писатель Юрий Трифонов.

Какой ценой построено новое общество, картину которого мы видим в начале семидесятых? Стоило ли оно океанов крови пролитой всеми сторонами кровавой бойни? Стоило ли оно смертей сотен тысяч невиновных в гражданской войне? Очень глухо упоминается в романе, что Летунов перед Второй мировой войной отбывал два года без всякого основания в неких отдаленных местах. О массовом терроре тридцатых сказано очень невнятно. Это и понятно, роман вышел в печать в 1978 году, эпоху "развитого брежневизма", это была уже не хрущевская оттепель. И тем не менее роман обладает потрясающим воздействием. Он задает неудобные вопросы и ставит под сомнение методы, которым достигалась якобы великая цель. Но ведь и цель оказалась недостигнутой, мифом, сказкой, ложью. Она и не могла быть достигнутой. Трифонов умер в начале восьмидесятых, но, думаю, в девяностые он бы себя показал с новой силой, в нем шел трудный процесс переоценки всех жизненных ценностей, от революционного романтизма он всю жизнь шел к трезвой оценке того, что натворили в стране большевики и где активную роль сыграли и его знаменитые родственники.

И по обыкновению дам на выбор цитату, дабы было ясно каким слогом написан роман и о каких глобальных проблемах идет речь.

«Говорите, — обращается Шура к учителю, — только кратко. Времени крайне мало». Бычин грозит пальцем: «И насчет сынов не проси! Разговор конченый». Слабосердов будто бы спокойно — а пальцы дрожат, мнут старую шляпу — заводит длинную ахинею насчет казачества: его истории, происхождения, нравов, обычаев… Шура глядит на учителя пристально, лицо Бычина наливается бурой краской, ему кажется, что его дурачат. Вдруг выпаливает: «Ты чего плетешь?» И Наум Орлик добавляет: нет времени слушать лекции по истории. В другой раз, на досуге, после победы мировой революции. Но Слабосердов вдруг твердо: «Однако, граждане, вы решаете исторические вопросы. Так что историю вспомнить не грех». «Куда клоните?» — хмурится Шура. «Клоню к тому, что в станице гудят. Будто есть приказ реквизировать повозки, седла, конскую упряжь — все казацкое богатство, без которого жизни нет. Вы хоть понимаете, что это будет? Он вам скорее жену отдаст, чем седла и упряжь». — «Все отдаст, что революция потребует», — говорит Орлик. «А не отдаст — во!» Бычин подносит к лицу Слабосердова кулак, похожий на гирю. Учитель не замечает кулака, не слышит того, что говорит Орлик. «Я пришел, граждане, предупредить… Надо слишком мало знать казачество, чтобы полагать, что можно бесконечно на него жать: сначала контрибуцию на богатые дворы в пользу какого-то отряда, которого никто не звал, свалился на нас невесть откуда… Потом реквизиция хлеба, фуража…» «Отряд, который занимался тут контрибуциями, был анархистский, — говорит Шура. — Советская власть не имеет к нему отношения». «Да что вы с ним балы разводите! — кричит заместитель Бычина по ревкому, черный, с плоским, калмыцкого типа лицом Усмарь. — Обнаружился, гад! В расход его!» Но Шура: нет, пускай доскажет. Учитель говорит: если вправду есть такой приказ и начнут его выполнять, в станице будет бунт. Не пустая угроза, а реальная. Он, Слабосердов, пришел не пугать, не грозить, пришел не от какого-то комитета, а от себя самого — всю жизнь он собирает материалы по истории казачества, пишет книгу, знает казаков хорошо и смеет думать, что не ошибается и сейчас. Дошло до края. События разразятся трагические. И уж тем более если разыграются взаимное озлобление и месть — если жертвами падут заложники…

«Да вы сознаете, что происходит в России? — спрашивает Шура. — Или мы мировую буржуазию в бараний рог, или она нас. А вы допотопными понятиями живете: „трагические события“, „месть“, „озлобление“. Тут смертный классовый бой, понятно вам?» «Я теории Маркса не отрицаю, гражданин Данилов, я с нею знаком, даже увлекался в какой-то мере, но согласитесь, теория — одно, практика — другое. Чувство мести, к сожалению, может примешиваться, как ни прискорбно…» Странное впечатление: бессмысленной нелепой деликатности и чего-то твердого, негнущегося, какого-то несуразного торчка. Сразу вижу, не жилец. Ничего не понимает. И его не понимает никто. «Не слухайте его! Пошел отсюда, ворона! Раскаркался!» Это Усмарь. Он озлоблен против учителя больше других, даже больше Бычина. Федя Усмарь — из казаков-середняков, смуглый, корявый, отчетливо помню плоское, блином лицо, всегда прищуренные глаза, не видно, куда глядит… Вскоре открылось — агент белых. По его указке деникинцы, захватив Михайлинскую, вырубили всех, кто помогал ревкому. А Бычин — балда. Оттого и погиб. Усмарь показывает учителю наган. «За провокацию знаешь что? Ведь ты провокатор!» — «Не боюсь вас, граждане…» Вдруг силы покидают учителя, шляпа выскальзывает из рук. Слабым голосом старик говорит: «Но невинных людей зачем же? За что моим детям такая казнь?.. Я вас умоляю, гражданин Данилов, не поступайте необдуманно…» По лицу Слабосердова текут слезы. Они сами по себе, а лицо грубо, мертво застыло. «Ах, вона? Боится восстания, потому что сынов расстреляем как заложников?» Слабосердов молчит. Да и так ясно. Пришел ради них. Однако остановить ничего нельзя, приказ должен быть выполнен.

Этот роман можно назвать историей гражданской войны на Дону, а также историей красной утопии построения нового коммунистического общества.

Настоятельно рекомендуется к прочтению.