Текст книги "Два лета одного года."
![](/books_files/covers/thumbs_240/dva-leta-odnogo-goda-281468.jpg)
Автор книги: Жан Лавлейс
Жанр: Триллеры, Боевики
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)
– Надеюсь, ты понимаешь, что всего одна ошибка будет стоить нам мастерской, – сообщил Хартман, осторожно придерживая повисший в полуметре над полом двигатель, пока напарник неспешно тянул кран вперед, чувствуя, как на его рассеянном внимании сказывается бокал розового сахара, выпитый в «Вавилоне» получасом раннее.
В этом деянии не было ничего постыдного, поскольку после краха старого мира удрученные положением горожане с удивлением обнаружили, что легкое опьянение ничуть не мешает работе, быть может, именно поэтому спиртовая промышленность в ее новом виде оправилась от катаклизма одной из первых, обеспечив все оставшееся в пределах периметра население стабильными поставками. Как часто любили говорить горожане: «Третий признак конца света сразу после предречения на фасаде собора парижской богоматери и последующей гибели миллиардов людей в поступи белого тумана – повсеместный алкоголизм вместе с возросшим интересом к хорошей музыке».
– Мы бы никогда не смогли перенести его без помощи крана. Считай, у нас не было выбора, – удовлетворенно высказался Фрэнк, после того как парой легкий рывков расположил громоздкий двигатель прямо над пустующим корпусом, длинный капот был снят предварительно.
Еще пара рывков и механизм оказался внутри, точно встав на свое место, корпус кабриолета прогнулся к холодному полу, а резиновые шины передних колес заметно вздулись. Следом Фрэнк без дополнительных указаний отыскал в ящике гаечный ключ стандартного размера и передал его напарнику, чтобы тот, в очередной раз ловко нырнув под днище машины, всего за пару минут мастерски соединил коммуникации.
Героям оставалось только залить масла и не самое дешевое горючее, прежде чем, наконец, можно будет завести роскошный кабриолет.
– Обычно мы ограничивались пробным запуском внутри гаража, надеясь, что машины вообще смогут завестись и не развалиться, – не без иронии заметил Фрэнк, по рельсам на потолке отгоняя громоздкий кран с длинными цепями в сторону.
Хромирование детали корпуса сияли в свете электрических ламп, точно как изумительная ткань твердых кресел роскошного салона. Кабриолет постепенно приобретал правильные очертания, и оставшаяся часть работ была завершена всего за полчаса.
– Без ключей ее будет не так просто сдвинуть с места, – произнес довольный Хартман, звонко зазвенев ключами зажигания после того, как возвратился из собственной комнатушки, в которой от предыдущего владельца конторы помимо радио остался старый письменный стол и железный сейф. Эрик использовал его для хранения бутылок с коньяком, отшучиваясь, что объема сейфа будет с лихвой хватать для банка средней руки, не говоря о крошечной мастерской. И он нисколько не обманывал своего старого приятеля еще по довоенным временам.
Поймав ключ из рук развеселенного успехом коллеги, Фрэнк с нетерпением провернул его в гнезде под изящной деревянной панелью с выпуклым спидометром, в следующую секунду обновленный двигатель под глянцем длинного капота взревел, а напарники услышали чистый стук пришедших в движение цилиндров.
Несколько самодовольный Хартман, предварительно еще раз убедившись, что из-под днища кабриолета не капает топливо вперемешку с маслами, сказал:
– Признаюсь, весь оставшийся день я готов прыгать от счастья.
– Тормозная система работает исправно, а остальное, как принято говорить в других автомастерских этого города, – второстепенно, – рассказал герой, украдкой нажав на педаль, что отдавала усилием в ногу.
В скором времени к молчаливому ликованию коллег деревянный засов с ворот был снят, приоткрыв глазам напарников серость свинцового неба, по помещению мастерской загуляли холодные ветры. Однако внимание задумчивого Фрэнка в очередной раз привлекли лепестки увядающих цветов в окне двухэтажного дома с бедным фасадом на противоположной стороне переулка. Подъезд выходил на параллельную улицу.
Герой сам не знал, по какой причине он, порой оставаясь в мастерской до глубокой ночи, всматривался в окно на втором этаже: прекрасные цветы впервые появились на подоконнике в последние дни августа, когда утопающий в колючей проволоке Париж на короткий срок преображался, наполняясь светом потускневшего солнца. Извечная мгла оставляла горожанам лишь пару светлых дней в году…
– Скрипка. Изящная мелодия, которую мне удавалось услышать только поздним вечером, когда я оставался совершенно один. Приглушенный, скорее даже плачущий звук доносился до мастерской именно из этого окна, что было приоткрыто лишь в короткие промежутки летнего зноя, когда город задыхался от пыли и копоти, исходящей из труб множества мануфактур, – пронеслось в мыслях зачерствевшего Фрэнка, словно его сердце с первой встречи стало оттаивать. – Должно быть, Хартман никогда не слышал ее здесь, хотя я ведь даже не знаю, кто скрывается за этой чудной мелодией.
Безумный порыв героя совершенно внезапно оказался остановлен тенью, возникшей на брусчатке перед ним словно из ниоткуда. Одинокую фигуру Фрэнка в момент объял яркий свет.
Герою в длинном грязном халате на мгновенье показалось, что он словно был сражен короткой автоматной очередью, словно секундой ранее он был расстрелян: беззаботный Эрик лишь решил проверить работу фар, прежде чем заглушить двигатель кабриолета. Фрэнк обернулся. Он не был ослеплен, а лишь мысленно еще раз запечатлел яркую вспышку зажегшихся в один миг огней, навивающих полузабытые образы. Свет мощных прожекторов, что прорезали ночной полумрак у передней линии окопов.
– Старина, что-то стряслось? Помоги мне вытолкать машину из гаража, или мы никогда не сможем прокатиться на этой красотке по городу, – обратился к напарнику Хартман с темноватой бутылкой с коньяком в руках, вырвав героя из пелены воспоминаний, настигших его в самый неподходящий момент.
– Конечно, – не без усилия ответил Фрэнк. – Просто о чем-то задумался.
Элегантные фары над скругленными крыльями автомобиля уже потухли, а из-под длинного капота не вырывалось ни звука.
Напарники освободились от грязных халатов и уже в своих привычных одеждах осторожно выкатили кабриолет из мастерской. Эрик закрыл ворота гаража изнутри на засов и вышел через двери, его излюбленный напиток – мутный коньяк с привкусом топленой горечи, что так не нравился Фрэнку, уже лежал в бардачке.
– Не подумай, что я забыл про твои слова, отпущенные в адрес коньяка из довоенных запасов, – произнес вдруг рыжеволосый Хартман и вытащил из кармана своего светлого пальто бутылку с розовым сахаром, этикетка уже успела отклеиться.
Фрэнк, на чьем лице уже расплылась благодарная улыбка, сидя на месте водителя, еще раз своим взглядом отыскал окно на втором этаже дома напротив, после чего заверил напарника:
– Предпочитаю эльфийский суррогат малоприятному напитку, разбавленному на всех этапах перевозки внутрь периметра.
Пассажир вновь оставил комментарий героя без внимания, вместо чего приложился к коньяку.
– Всего на несколько часов прикоснуться к роскоши, – не без сожаления признался Хартман, обычно он не любил говорить о прошлом, словно боялся взглянуть на себя настоящего. – Кажется, я уже начал забывать прежнюю жизнь, тогда мы ведь были соседями.
Фрэнк, выкрутив белоснежный руль вправо и тяжело выдохнув, ответил:
– Так уж устроена человеческая память: раньше я тосковал по тем счастливым денькам, когда еще на мир не снизошел белый туман, теперь привык к нынешней жизни, а прошлой будто и не было вовсе, или она случилась не со мной.
Кабриолет неспешно выкатился из переулка к узкой улочке, водителю казалось, словно он в этот миг всецело ощущал машину, каждую ее деталь изнутри, чувствовал каждый оборот двигателя, точно продолжение собственного тела.
– Ведь тогда мы бы могли позволить себе купить подобные вещицы, – заметил тоскливый Эрик, затертая шляпа смешно лежала на длинных локонах его рыжих волос, будто бы за прошедшие с конца света двенадцать лет он ничуть не изменился.
Хартман был намного младше Фрэнка, хотя сейчас это было почти незаметным: война и повсеместная нищета старила людей. В прошлой жизни двадцатидвухлетний Эрик, будучи студентом именитого университета, в котором преподавал Фрэнк, проживал в соседнем с ним доме. В следующий раз они встретились в Париже, окруженным периметром и колючей проволокой, повзрослевший Хартман пригласил соотечественника на работу в купленную в кредит мастерскую с условием делить все поровну.
Приятный ветерок тормошил волосы пассажиров.
– Знаешь, старина, – последовательно проговорил безропотно придавшийся воспоминаниям Фрэнк, обогнув медлительное такси. – Как бы я не старался, я никак не могу вспомнить тебя студентом.
– Как интересно, – почти удивился Эрик, наполовину опустошив бутылку с мутной смесью. – Профессор Фаренгейт в любое время в блестящих туфлях и отглаженной белой рубашке с галстуком цвета граненого сапфира.
Вспомнивший в мельчайших подробностях обстоятельства прежней жизни пассажир со всем вниманием принялся через боковое зеркало рассматривать удаляющийся силуэт Эйфелевой башни, претенциозно утопающей в непроницаемом тумане. Желтый кабриолет выкатился за пределы 17 квартала прямо на широкий проспект, пропуская колонну броневиков с крестами периметральной гвардии, на стальных крышах которых виднелись грозные пулеметные гнезда со стрелками в белоснежных плащах и противогазах с красными линзами.
– Под граненым сапфиром ты, верно, подразумевал синий цвет? – далеко не сразу усмехнулся Фрэнк, вспомнив коллекцию галстуков одинаковых цветов, подаренных Эмилией через несколько месяцев после знакомства. Внимательный Фаренгейт также вспомнил, как перед их свадьбой пообещал надевать один из них на работу каждый день.
Приятели замолчали, думая каждый о своем. Пустой взгляд Хартмана был устремлен к заросшей высоким кустарником железной дороге, что шла параллельно проспекту, поднимаясь проржавевшим полотном одноколейного моста. Поезда уже давно не ходили по этому пути и были брошены неподалеку, словно став памятником ушедшей навсегда эпохи, где люди могли оставаться близки даже на расстоянии многих тысяч километров, ведь преодолеть их тогда не составляло никаких затруднений.
В развалинах железнодорожной станции теперь гнездились птицы. Помимо привычных ворон, сопровождающих яркий кабриолет своими жадными взглядами, здесь встречались какие-то причудливые розовые пернатые с вздернутыми клювами, издали напоминающие фламинго. Должно быть, они пришли в Париж из иного мира, а периметральная гвардия посчитала их соседство с горожанами безопасным.
– Довольно редко удается встретить что-то яркое среди серости этих грязных улиц, быть может, именно поэтому руководство не приказало огнеметчикам сжечь гнезда этих псевдофламинго? – подумал вдруг Фрэнк Фаренгейт, потеряв из виду колонну бронемашин.
Минутой позже водитель, к собственному удивлению, обнаружил, что кабриолет клонило вправо, вынуждая его прикладывать некоторые усилия, чтобы продолжить движение в прямом направлении.
– Нужно проверить давление в шинах, – доложил полный уверенности Фрэнк.
Эрик хотел ответить молчанием, поскольку в такие моменты старался не мешать напарнику, чутью и опыту которого он всецело доверял, ведь без него ему бы пришлось нанимать несколько человек.
– Большой Больцман предупреждал, что машину клонит вправо. Это уже не наши заботы. Попробуй поддать газу, – напомнил Фрэнку Хартман и, развалившись в кресле, любезно протянул ему розовый сахар. Водитель не стал отказываться от излюбленного напитка даже за рулем.
– Никогда бы раньше не подумал, что однажды мне придется работать в парижской мастерской вместе со своим старым соседом, занимаясь ремонтом машин, – в очередной раз признался вслух Фрэнк и сделал несколько глотков эльфийского напитка, словно сейчас он находился у барной стойки Олафа в «Вавилоне». – Жизнь, как люди, переменчива.
Эрик снял шляпу, от чего локоны его рыжих волос грациозно взвились, и предельно серьезно отшутился:
– В это ты, конечно, прав: теперь и не знаешь точно, что будет завтра, и не принесет ли оно тебе смерти. Остается только пить, немного работать, чтобы чем-то оплачивать выпивку и надеяться на лучшее, словно мы живем даже не одним днем, а одним мгновеньем…
– Мгновеньем, запечатленным в бокале розового сахара или, в твоем случае – коньяка, пусть даже после войны его совсем разучились делать.
Оба героя понимали, насколько слова Хартмана были близки к истине, видя, как обитатели последнего города доживали свои дни в праздном веселье. Казалось, злополучное пророчество на фасаде собора парижской богоматери уже и не выглядело столь устрашающе, точно бы разгневанный непослушанием бог решила изжить всех людей, а лишь служило напоминанием об уже произошедшем конце света.
Эрик с пьяным упоением вслушивался в рев мотора под капотом и, обессиленно усмехнувшись, задался вслух вопросом:
– Разве так мы представляли себе конец?
– Странно замечать, что столь категоричное слово вошло в оборот, будто бы все стали так просто относиться к смерти, – заметил Фрэнк.
Внимательный и одновременно с этим легкомысленный Фаренгейт объезжал многочисленные ямы на дороге, за состоянием которых уже никто и не следил, точно как и за ветшающим водопроводом и канализацией. Все, что рано или поздно приходило в негодность, зачастую было просто нечем заменить, в этом и заключалась суть краха цивилизации: поезда, самолеты, корабли ржавели без дела, спутники бессмысленно болтались на орбите, а столичные вокзалы использовались в качестве складов и автомобильных рынков.
– Получается, все мы стали товарищами по несчастью, обреченными застать конец в этом городе за километрами колючей проволоки. Как глупо, но одновременно с этим поучительно, не находишь? – выговорился Хартман, заметив, как напарник уже опустошил всю бутылку, но запросто продолжал вести кабриолет по проспекту, где тут и там слышалась музыка, в основном – джаз.
Казалось, словно все горожане сговорились вновь пережить эпоху ревущих двадцатых, хотя большинство из них могли видеть эти времена только в старых кинофильмах или на страницах романов. Фаренгейт допускал, что, вполне возможно, это случилось само собой.
– Мой друг, для моего бывшего ученика ты слишком пьян, – заметил Фрэнк, в очередной раз лихо выкрутив руль, из-за чего кабриолет выскочил на соседнюю полосу, обогнув грузовик, в открытом кузове которого стоял громоздкий рояль.
– Ничуть не меньше вашего, профессор Фаренгейт, – произнес рыжеволосый Хартман, чье лицо растеклось в довольной ухмылке.
Трубы мануфактур в зеркале заднего вида пропали из виду, равно как и силуэт Эйфелевой башни, окончательно утонувшей в серости свинцового неба. Набегающий ветер бодрил или скорее даже отрезвлял героев. Мимо кабриолета проносились немногочисленные машины разных времен. Витрины магазинов, фешенебельные отели, шумные рестораны, парижские домики с аккуратными фасадами и крошечными балкончиками остались далеко позади. Коллеги приближались к границам города. Вот уже и насквозь проржавевший мост железнодорожного полотна резко оборвался, лишь на самом краю пути стоял искореженный одинокий вагон, который уже никогда не прибудет в пункт назначения.
Внимательный Фрэнк коснулся педали тормоза, и кабриолет плавно замедлился, подползая к возникшей словно из ниоткуда бетонной линии, что была непрерывна, образуя замкнутый контур периметра вокруг всей столицы. Безликая серость сплошного фортификационного сооружения выглядела устрашающе: опустевшие дома вблизи, всюду разбросанные мешки с песком и огневые точки. Линии высоких заборов с колючей проволокой, несравнимых с колоссальной мощью бетона городской стены, источали лучами мощных прожекторов, точно украшенные гирляндами рождественские елки.
– Не знаю, кем себя возомнили эти солдаты, но архитектор периметра явно черпал вдохновение из остатков берлинской стены, – пожаловался Хартман, он упоминал об этом всегда, когда герои приближались к воротам, вырезанным прямо в монолитном бетоне.
– Будто бы на всем свете помимо Берлинской стены более не существовало подобных сооружений.
Монструозное укрепление высотой в восьмиэтажный дом ощетинилось рядами причудливых стальных вышек спиралевидной формы, производящих удручающее впечатление на Фаренгейта, которому неоднократно доводилось слышать об этом грубом стальном частоколе. Фрэнк также не мог определить наверняка, был ли символ нового мира так похож на остовы военных радаров времен холодной войны между востоком и западом, во всяком случае, в городе о них мало кому было что-либо известно. Поговаривали, что только благодаря спиралевидным вышкам на стене периметра Парижу удалось избежать незавидной участи, постигшей весь остальной континент после встречи с белым туманом.
– Первое время, когда я оказался в Париже, подумывал податься в периметральную гвардию, ведь в те годы она почти целиком состояла из числа солдат разбитой армии, – поделился воспоминаниями водитель, со всем вниманием рассматривая сплошную бетонную линию, во многом похожую на стены средневековых крепостей, только за место каменных башен периметр обрамляли причудливые железные конструкции.
– И почему вдруг передумал? Слышал, принимают только людей и платят там тоже неплохо, – спросил заскучавший Хартман, вытащив из кармана пальто паспорт полноправного гражданина города. – Точно больше, чем в мастерской.
Фаренгейт повторил за напарником и также, но несколько боязливо вытащил паспорт на чужое имя.
Еще десять лет назад за столь желанный документ были готовы заплатить всеми оставшимися деньгами или даже рискнуть жизнью в опасном деле, лишь бы получить возможность жить внутри городских стен в мнимой безопасности. Белый туман продолжал свой кровавый поход по континенту, не различая между собой ни людей, ни пришлых, он забирал души всех, до кого ему удавалось дотянуться, оставляя после себя лишь стаи черных ворон, будто бы находил в этих особенных птицах достойных приемников этого мира. Предместья Парижа не стали исключением.
В тот год Фрэнку очень повезло: старый приятель по университету сумел достать ему спасительный документ, позволивший герою пересечь линию периметра накануне трагедии. Потерявшему все и даже свое имя Фаренгейт повезло. Снова, словно бы сама судьба насмехалась над ним, позволяя ему жить благодаря чреде случайных совпадений. Знакомство с Рене Локампфом стало одним из таких совпадений.
Кабриолет неспешно подползал к воротам, дьявольские вороны описывали круги в хмуром небе прямо над головами героев, точно издали наблюдая за ними, как за актерами в какой-то тоскливой театральной постановке, которая была не нужна ни артистами, ни зрителям.
Оставивший вопрос приятеля без внимания, водитель, наконец, вымолвил:
– Понял, что больше не желаю проводить оставленные мне годы в сапогах и шинели где-то на грязном блокпосту с винтовкой в руках, пусть и за какое-то жалованье.
– Вот так просто?
– Да, разве нужны еще какие-то причины? – бесхитростно подтвердил Фрэнк, его коллега, обладатель рыжих волос, провалился в полусон.
За неприступными стенами с восточной окраины Парижа уже давно никто не жил, даже группы мародеров и отчаянных контрабандистов старались лишний раз там не появляться, поскольку поговаривали, что на оставленных людьми улицах происходила разного рода дьявольщина, от чего боевые вертолеты периметральной гвардии ежечасно прочесывали кварталы вдоль морской преграды. Так было и сейчас.
– Напомни, мой друг, в какой момент мы решили, что пустая трасса за столичными стенами идеально подходит для испытаний наших изделий? – искренне поинтересовался Фрэнк, услышав узнаваемый гул пары приближающихся с юга вертолетов, что приободрил даже полусонного Хартмана.
Извечная мгла заставляла их идти в полусотне метров над землей, почти прижавшись к стенам периметра, позволяя героям без труда разглядеть белоснежный окрас фюзеляжей и всю мощь бортового вооружения, представленного неуправляемыми ракетами и пулеметами.
– Однажды мне доводилось видеть этих птичек в действии, это случилось в Бельгии на первую зиму после конца света, – придался воспоминаниями пассажир, хотя он прекрасно знал, что Фрэнк уже неоднократно становился слушателем этой истории. Водитель в черном пальто не стал возражать.
– Забавно ли, тогда двойка вертолетов нанесла удар по своим позициям, похоронив целую колонну резервистов на марше, а на втором заходе уничтожила штаб союзных сил, – повторился иронично Эрик.
Закончив короткий рассказ, пассажир, как и всегда, рассмеялся. Рассмеялся, словно только что он пересказал своему приятелю одну из своих умышленно глупых шуток, словно Хартман невольно пытался воспринимать пережитое безумие через добрую улыбку, пусть она и была фальшивой. Фаренгейт прекрасно это понимал, кажется, они оба это понимали, но молчали, стараясь лишний раз не сгущать красок.
Тем временем роскошный кабриолет остановился напротив грубых ворот огромной толщины, что приводились в движение электрическими валами справа и слева от рельсов, от чего всякий, покидающий пределы стен, на мгновенье представлял себя на месте первооткрывателя грандиозного и скорее полумифического лабиринта древности. Один из охранителей сооружения в белоснежном одеянии и резиновой маске противогаза с красными линзами, точно бессмертных страж царства мертвых, прошагал к машине, чтобы бегло осмотреть салон и со всем вниманием проверить документы, словно кому-либо может понадобиться вывести что-нибудь из города.
Фрэнк не знал наверняка, было ли излишнее внимание дотошного проверяющего формальностью или актом предельной исполнительности, однако минутой спустя офицер в стандартном обмундировании убедился в исправности паспортов и жестом руки приказал другим стражам выпустить машину. Тяжелые ворота перед героями со скрипом пришли в движение, медлительно приоткрыв путь за пределы столицы, туда, куда еще совсем недавно пришел белый туман…
Кабриолет оставил периметр позади и грациозно выкатился на полотно широкого моста, протянувшегося над Сеной, своим необычайно ярким окрасом словно разбавив палитру холодных полутонов вокруг. Даже Хартман оживился, точно бы до этого он неоднократно не бывал здесь, за пределами стен последнего города. Пятно желтого глянца утопало в полумраке болезненного дня, а удаляющиеся силуэты вертолетов сделались почти неразличимы, после чего окончательно скрылись из виду за очередным изгибом городской стены.
– Всякий раз, оказываясь здесь, я начинаю бояться, что солдаты не пустят нас обратно, но в тоже время словно хочу, чтобы этот беспричинный страх оправдался, – выговорил несколько воодушевленный Эрик.
Грубые железные пролеты моста замелькали перед пустыми глазами Фаренгейта, что всем сердцем, как и Хартман, словно ощутил присутствие полузабытого чувства свободы, пусть даже оно и было ложно, как мираж или наваждение перед глазами измученного жаждой и заплутавшего посреди пустыни путника. Фрэнку вдруг отчетливо показалось, будто бы это неописуемое допущение незримо присутствовало в воздухе, таилось в холодных водах Сены, в полутьме извечного марева, окутывающего Париж своими сетями, точно как паук, вьющий искусные щелоковые полотнища. На короткий миг Фрэнк с истинным наслаждением закрыл глаза, всецело отдавшись необъяснимому человеческому порыву, кабриолет не переставал ехать прямо, ведомый ослепленным водителем, лишь только неразборчивые слова пассажира заставили Фаренгейта возвратиться в границы своего тела, слившись с гнетущей реальностью в его настоящем.
Свет от фар автомобиля, наконец, достиг противоположного берега, в то время как громада неприступного периметра сделалась неразличимой в томной мгле, лишь темнеющие силуэты причудливого частокола проглядывались в зеркале заднего вида. Фаренгейт снова поймал себя на мысли, что загадочные спиралевидные вышки словно хранили в себе страшную тайну о случившемся двенадцать лет назад, когда сбылось начертание на стенах собора парижской богоматери, словно они великодушно обрекли обитателей последнего города на пребывание в беспечном неведенье. «Ложь – добродетель обреченных», – как с усмешкой поговаривали посетители «Вавилона», если заходила речь о таинстве парижских стен.
Кабриолет на полном ходу пересек длинный мост. Несколько удивленный герой не хотел думать, что произошедшее с ним полуминутой ранее было как-то связано с творившейся в этих местах чертовщиной, поэтому он списал переполнявшие его чувства на банальное опьянение и усталость. Беззаботный Хартман сидел в своем кресле неподвижно, с видом выдающейся незаинтересованности всматриваясь в заколоченные окна домов, точно находил в них спокойствие, которые бывает у человека, оказавшегося на берегу моря или на кладбище в тихий день в полном одиночестве. Вороны все также кружили в небе, точно как полноправные участники этого дня, переходящего в вечер, что, в свою очередь, сменялся стерильным мраком ночи. В сущности, понятие дня из-за постоянной непогоды и извечного тумана утратило смысл много лет назад.
Набережная покинутых жителями коммун на противоположном берегу Сены представляла собой довольно удручающую картину: обветшалые дома, фасады которых заросли травой и причудливыми кустарниками. Фасады, что были молчаливыми свидетелями страшной бойни, а теперь попросту рассыпались по кирпичику без всякого ухода и внимания, словно сломанный часовой механизм.
– Знаешь, старина, – обратился к пассажиру Фрэнк, на что тот с интересом посмотрел на героя. – Занятно, как с годами переменяется или скорее даже сломается под весом сожалений восприятие.
– О чем это ты?
– Слишком многое забываешь и забываешь навсегда: я уже и не вспомню, что приключилось со мной в пригороде до получения паспорта, – рассуждал скучно Фаренгейт. – Словно все это случилось и не со мной вовсе, а с кем-то, с кем угодно другим.
Роскошный автомобиль с оглушительным ревом двигателя под длинным капотом на головокружительной скорости несся по пустой трассе, разрезая мутный туман огоньками фар.
Хартман сначала не нашел, чего ответить, но, задержав мимолетный взгляд на оставленных посреди переулка чемоданах, будто владельцы бросили их в рядовой спешке и должны были вскоре вернуться, произнес:
– Полагаю, даже если закончат строительство второго периметра, на эти некогда чудные улицы еще очень долго никто не вернется.
Фаренгейт лишь еще раз убедился в том, что не видит в силуэтах знакомых улиц и домов, вековой кирпич которых навечно запечатлел полузабытые переживания героя, призраков прошлого. Будто бы получение паспорта благодаря связям старого университетского приятеля провело черту между прошлым и настоящим, как одно из самых значительных событий в судьбе мужчины. Словно именно с того момента Фрэнк стал жить одним днем, как и весь мир, утратив всяческие надежды на светлое завтра: в час апокалипсиса оно стало невозможным.
– Я и не надеюсь дожить до этого знаменательного дня, – признался водитель, ни на мгновенье не упуская дорогу из глаз.
Сегодня Фрэнк нисколько не старался быть осторожным, позволив себе откровенничать, как будто завтра, в котором он будет жалеть о сказанном сегодня, никогда не случиться.
Обветшалые фасады домов с заколоченными окнами темнели с удалением от неприступных городских стен, точно бы еще недавно здесь бушевали страшные пожары. Герой по рассказам Олафа знал, что западные пригороды неоднократно подвергались профилактическим бомбардировкам напалмом, однако сейчас это интересовало его куда меньше езды, которой он отдался словно увлеченный юноша.
Напарники были прекрасно осведомлены, что дороги до самого Руана были пусты, хотя они никогда не рисковали выезжать дальше пары километров от столицы, где охранители стен гарантировали сравнительную безопасность.
– Не хочу показаться трусом, но здесь мы всегда предпочитали поворачивать назад, – произнес сразу Хартман, после того как запечатлел силуэт покосившейся под собственным весом громаду Останкинской телебашни, чье разорванное страшной силой основание вросло прямо в землю, точно как самые настоящие деревья.
Доминанта нового мира, лишенного всякого смысла и целостности, еще не упала, лишь только потому что ее оплели гигантские корни, на которых виднелись тысячи и тысячи распустившихся к середине августа цветов с восхитительными лепестками цвета алого, почти багрового заката, что уже обратились в холодный камень.
– Нужно закончить косметический ремонт до обеда. Отладить системы, – не сразу объяснился вновь впечатлявшийся Хартман, словно ему еще никогда прежде не удавалось подобраться к телебашне так близко. – И мне хочется отдохнуть.
Фаренгейт сдался сразу и, выкрутив руль кабриолета, от чего тот бросился в поворот и следом резко развернулся в обратную сторону, сказал коллеге:
– Конечно, с первых дней ее появления здесь по воле белого тумана избегаю подходить к ней ближе полукилометра.
– Она возникла ровно в тот день, когда Фрэнк Фаренгейт умер, – напомнил проживающему в городе под чужим именем приятелю Хартман.
Колоссальная телебашня, склонившаяся к земле, осталась позади, а перед героями вновь предстал безлюдный проспект во всем своем великолепии, что сотворил с ним конец света. Линии потухших на веки фонарей на элегантных чугунных столбах терялись в мареве из безликой серости, даже свет пары мощных фар не мог пробиться сквозь эту неосязаемую стену.
Извечная дымка перед глазами со временем перестала хоть сколько-то раздражать Фрэнка, будто бы она присутствовала в его жизни и жизни прочих горожан всегда, а воспоминания о чистом голубом небе, сгорающем в лучах яркого солнца, были лишь коллективным замешательством, миражом, который никак не покидает людские умы из-за редких недель в середине лета, когда небо над их головами становилось ясным, предательски обнажая глыбы парящих островов, куда по несколько раз в день поднимались огромные цепеллины.
Фаренгейт отогнал от себя прочие мысли и, предзнаменуя безумную гонку всего с одним участником, усмешливо заверил пассажира:
– Готов поспорить, что мы будем у стен всего через полчаса.
– С меня сигарета, если успеешь точно в срок, – сразу согласился Эрик, поскольку напарники знали, что этой дорогой в редких случаях пользовались только машины городских служб.
– Довоенная? – иронично набивал цену предстоящему зрелищу водитель.
– Я таких уже полгода не встречал, – пожаловался рыжеволосый Хартман, насмешливо фыркнув.
Ставки были сделаны. Фаренгейт одним движением дернул за рычаг, и салон роскошного кабриолета накрыла черная тканевая крыша, после чего автомобиль рывком дернулся с места в направлении серости городских стен.
Хартман не хотел возвращаться к безликому бетону, что стал гарантом мнимого спокойствия и символом краха старого мира, словно тысячелетний храм периметра последней столицы существовали всегда и, попросту не существовало времени, когда его не было.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?