Текст книги "Сапфировая скрижаль"
![](/books_files/covers/thumbs_240/sapfirovaya-skrizhal-3822.jpg)
Автор книги: Жильбер Синуэ
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
– Совершенно верно. И словно чтобы отмести все сомнения, автор подтверждает это фразой: «Так как напоминает того, кто, когда низринулся, расселось чрево его и выпали все внутренности его». Это глава первая стих восемнадцатый Деяний Святых Апостолов. Совершенно очевидно, что тут описано…
На сей раз ответил Альварес:
– Самоубийство Иуды?
– Именно! – ликующе воскликнул Менендес. – Вы поняли, по какому принципу сформулированы эти Чертоги?
– Весьма хитроумно, – признал Торквемада. – Но какое отношение имеет Иуда к Бургосу?
Менендес снова погрустнел.
– Понятия не имею. Чтобы это выяснить, нужно расшифровать весь Чертог.
Инквизитор схватил листок и потряс им перед носом Менендеса.
– Здесь есть одна фраза. Фраза, которая проходит красной нитью через все тексты. Да славится И. Е. В. Е. в царствии его, и так далее. Я не каббалист, но мне кажется, что она – ключ к этой криптограмме. Вы пытались ее изучить?
– Конечно. И вы совершенно правы, говоря, что она – ключ, потому что именно благодаря ей мы знаем количество городов. Вы позволите? – Он забрал листок у Торквемады и громко прочитал: – Да славится И. Е. В. Е. в царствии его. Имя есть 4. Тут мы получили важную информацию. «Имя есть 4» означает, что четыре города отделяют действующих лиц от конечной цели. Слово «Имя»…
– И. Е. В. Е. Эти инициалы… Почему? Каббалист смутился:
– Этот тетраграмматон напрямую связан с иудаизмом.
– Но что еще?
– Иудеи никогда не произносят имя Бога, потому что, согласно их вере, имя это непроизносимо по определению. Насколько мне известно, со времен зарождения иудаизма и вплоть до второго или третьего века до рождества Господа Нашего именно тетраграмматон использовали, упоминая Создателя. Позже его заменили на Адонаи или Иахве. Не так давно некоторые христиане, читая Библию в оригинальном варианте, прочли этот тетраграмматон как Иегова или Яхве. Однако на самом деле этот тетраграмматон начался с неопалимой купины. И. Е. В. Е. – имя, выбранное Богом, чтобы открыться Моисею через слова «я тот, кто я есть» или «я то, что я есть». Во времена талмудистов мудрецы долго спорили по казавшемуся им фундаментальным вопросу: какие из имен Господа дозволительно писать, произносить или стирать, ежели они написаны на бумаге? И пришли вот к какому решению: семь имен можно писать, но не стирать: Эль, Элохим, Эхиех, Иахве, И. Е. В. Е. , Саваоф и Шадай. Все остальные божественные имена…
– Я достаточно наслушался по этому вопросу! Чушь, бредни… – Торквемада резко встал и принялся нервно мерить комнату шагами. – Вывод таков. Перед нами некий план. План, поделенный на восемь этапов. Бургос – один из них. Четвертый.
– Пятый, – поправил Менендес. – Поскольку у нас есть три так называемых малых Чертога, и один главный. Не знаю, какой смысл в этой градации, но было бы логичным предположить, что до Бургоса еще четыре города.
– Допустим. А пока что перед нами два вопроса: к чему или кому ведет этот маршрут? И почему Абен Баруэль, будучи сам евреем, счел нужным втянуть мусульманина в это дело? А еще у нас есть предположения, которые высказал нам слуга этого мусульманина. Предположения, исполненные угрозы. Главное я услышал: «Крушение всей политической и религиозной системы, которая правит Испанией с установления Инквизиции».
– Прошу меня простить, фра Торквемада, – вмешался Альварес. – Он также слышал, как один из этих двоих сказал: «Если это так, то вы отдаете себе отчет, что мы имеем дело с самым невероятным, самым чудесным приобретением за всю историю человечества? Бесценным сокровищем. Доказательством бытия Бога!»
Инквизитор скорчил брезгливую гримасу.
– Предпочитаю даже не задумываться над этим. Это совершеннейшая глупость и абсолютно не вписывается в общий смысл. Нет. Больше никаких сомнений: мы на пороге серьезных событий. Кто-то пытается – не знаю, каким образом – дестабилизировать страну и Церковь.
Он снова сел и задумался.
Наконец, через несколько минут, показавшихся его собеседникам вечностью, он спросил Альвареса:
– Вам известно, где находятся сейчас эти двое?
– Пока нет, фра Торквемада. Как вы приказали – и благодаря полученным от того слуги сведениям, – я пустил людей по следу. Но потребуется некоторое время, чтобы фамильяры их обнаружили. Все, что нам на данный момент известно, – Гранаду они покинули.
– Разыщите их. Разыщите, но будьте осторожны… – Конец фразы он произнес очень медленно и отчетливо: – Я не хочу, чтобы их задерживали или чтобы с ними что-то произошло! Я ясно выразился? – И властно повторил: – Чтобы ни один волосок с их головы… – И закончил: – Ну а я знаю, что мне следует делать.
Альварес знаком незаметно показал соседу, что пора ретироваться. Направившись к двери, они незаметно переглянулись. В голове обоих мелькнула одна и та же мысль: что же затеял Великий Инквизитор?
No me ha dejado. Она меня не покинула.
Эта фраза, произнесенная Альфонсо эль Сабио два столетия назад по поводу верности ему Севильи во время борьбы короля с его сыном, доном Санчо, все еще звучала в могучих стенах, возведенных маврами.
Севилья, как прекрасный цветок, выплывала перед кораблями, скользящими по водам Гвадалквивира. День близился к концу, но в эстуарии еще кипела бурная деятельность. На правом берегу Великой реки, между Торре-дель-Оро и Пуэрта-Триана, Ареналь был завален брусом. Склады ломились от товаров со всего света. На этой вечной ярмарке двое мужчин видели снующие корабли, либо уходящие к варварским берегам, либо возвращавшиеся со Средиземноморья.
Мавры с галер, лоснящиеся от пота такелажники, мулатки-гадалки, солдаты, водоносы, генуэзские судовладельцы, голландские капитаны, венецианские моряки… Здесь смешались богатство и слава, нищета и бесчестье.
Вдоль дебаркадеров лежали готовые к погрузке ткани из Кастилии, изразцы из Трианы, надушенные перчатки из Оканы или Сьюдад-Реаля, шелка из Гранады.
Эзра с ибн Саррагом миновали Ареналь и пытались пробраться сквозь толпу.
– Тьфу ты! – пропыхтел шейх. – В жизни не видел столько чернокожих!
Раввин покосился на него:
– Странно слышать подобное заявление от человека, чья кожа… довольно темная.
– Моя кожа, возможно, и темная, мой дорогой ребе, но не эбеновая! Посмотрите на этих людей!
– По-моему, если их кожа и вызывает у вас эмоции, то лишь потому, что окружающие нас стены слишком белые. А если серьезно, то вам ведь отлично известно, что эти люди – в основной своей массе те несчастные, которых привезли из Гвинеи, чтобы обеспечить Европу рабочей силой. Они даже вполне могут быть из семьи вашего верного Сулеймана. Ну, того самого, который испарился с вашей копией рукописи.
– Валяйте, защищайте нечестивцев!
– Да нет же! Если уж чему удивляться, так это богатству одеяний некоторых. Смотрите, – раввин указал на человека в толпе, – да он просто увешан шелком, вышивкой и кисеей.
– И чего удивительного? – пробурчал шейх. – Это женщина.
Эзра не стал комментировать. Он лишь отметил про себя, что в устах араба эта фраза полна подтекста.
В центре Севильи было куда спокойнее, чем в Аренале. Повернувшись спиной к Торре-дель-Оро, всадники медленно направились к Санта-Крус. На этих пересекающихся улочках лучшим ориентиром была Хиральда, бывший минарет мечети альмохадов, ныне превращенный в колокольню. Был час молитвы. Но с нее никто не призывал правоверных к молитве.
– Я выдохся, – заявил Эзра. – Предлагаю заночевать здесь.
– Именно это я и хотел предложить. – Араб уже слезал с лошади.
– Куда это вы?
– Возблагодарить Всевышнего за то, что еще нахожусь на этом свете.
Ибн Сарраг подвел своего рыжего коня в тень, снял притороченный к седлу коврик и удалился за кусты.
Раввин лениво поглядел ему вслед, затем тоже спешился и решил немного пройтись.
Не будь Моисея, подумал он, чтобы умерить рвение Пророка, мусульманам пришлось бы молиться пятьдесят раз на дню! И был прав. В одном из хадис говорится, что архангел Гавриил отвел Мухаммеда на встречу с его Богом, к лотосу предела, согласно выражению самого Пророка. На обратном пути Мухаммед повстречал Моисея, сообщившего ему, что Вечный повелел его народу возносить молитву пятьдесят раз на дню. «Я лучше тебя знаю людей, – заметил Моисей. – Я все свои силы положил на управление сынами Израиля. Поверь мне, это повеление не по силам твоему народу. Возвращайся к Господу и попроси его уменьшить количество». Мухаммед последовал совету. И количество уменьшилось до сорока. Моисей снова вмешался и порекомендовал Пророку опять вернуться к Всемогущему, чтобы еще сократить количество молитв. Наконец, в результате всех этих хождений туда-сюда, длившихся добрую часть ночи, сговорились на пяти. Этот хадис мало кто знал. Эзра случайно нашел его в Философском трактате «Пророчества и души», автором которого был не кто иной, как великий персидский врач Али ибн Сина. Но кто нынче помнит ибн Сину?
Очнувшись от раздумий, он обнаружил, что дошел до входа в Апельсиновый дворик, находившийся в северном крыле собора. Возле одного из фонтанов находились люди. Какой-то доминиканец читал, сидя на белой каменной скамье в тени гибискуса. Некогда в этом патио мусульмане совершали омовение перед молитвой.
Самуэль немного поколебался, раздумывая, не вернуться ли ему назад, но вдруг какой-то импульс подтолкнул его подойти к священнику.
– Вы позволите? – спросил он, указывая на скамейку.
– Конечно, – доброжелательно улыбнулся монах.
Он немножко подвинулся и снова погрузился в чтение. Повисла тишина, нарушаемая лишь журчанием фонтана.
– Евангелие от Иоанна, – тихонько прокомментировал раввин. – Очень красивый текст.
– Безусловно, самый красивый из всех четырех Евангелий. «Духовное евангелие», ответ на высказывания Климента.
– Вы имеете в виду ученика Павла? Того, о котором он упоминает в Послании к Филиппийцам?
Монах удивился:
– Нет. Я имел в виду Климента Александрийского. – Замечание раввина явно произвело на него впечатление. Теперь он смотрел на Эзру с любопытством. – Как мне кажется, вы хорошо знакомы со священными текстами. Мало кто слышал о Клименте, которого вы назвали. Об этом соратнике святого Павла практически ничего не известно, кроме того, что он упомянут в Послании к Филиппийцам. Мои поздравления. Вы, часом, не теолог?
– О нет! – скромно ответил раввин. – Скажем, меня интересует все, что касается религии.
– Это очень хорошо, друг мой. Религия – самый верный путь к совершенствованию рода людского. Вне ее нет спасения. – Доминиканец подчеркнул свои слова, перекрестившись со словами: – Diesdammandisautabsolvendishaereticusdictus…
– …destinatus, – вторил ему Эзра, не заканчивая, однако, фразы.
– Великолепно! Узнаю дитя матери нашей Святой Церкви! – В бороде раввина сверкнула застенчивая улыбка. – Вы священник, отец мой?
– Верно, я священник. Мне довелось слышать о месте культа, которое находится в Уэльве.
– Место культа? Что вы имеете в виду?
– Синагога, собор, мечеть, монастырь, обитель. Понимаете, что я имею в виду?
– Не совсем.
– В таком случае я поставлю вопрос по-другому: есть ли какой-нибудь холм, который возвышается над Уэльвой?
Монах задумался, потом сказал:
– Нет… Насколько мне известно, такого нет.
– Вы уверены?
На сей раз монах не колебался.
– Да. Я отлично знаю этот город. Я там родился. – И повторил. – Нет, никаких холмов я не знаю.
– Однако очень надежный человек утверждал обратное, – продолжал настаивать раввин. – Он даже уточнил, что это культовое сооружение находится на вершине холма неподалеку от Уэльвы.
– Невозможно. Город расположен на полуострове, ровном, как ладонь.
– Но ведь это именно возле Уэльвы Тинто впадает в море?
– Верно. Но я вам повторяю: нет там холмов. Эзра немного поразмыслил, потом встал.
– Я должен вас покинуть. Прощайте, отче.
– Мне жаль, что не смог вам помочь. Да пребудет с вами Господь.
Эзра пошел прочь, но не успел он выйти из Апельсинового дворика, как столкнулся нос к носу с ибн Саррагом.
– Куда вы подевались? Я беспокоился.
– Не стоило. Я искал сведения.
– И?..
Эзра беспомощно развел руками.
– Новости не очень хорошие. Похоже, возле Уэльвы нет никаких холмов.
– Что?! Откуда у вас эти сведения?
– От одного монаха. Он казался совершенно уверенным в своих словах.
– Никаких холмов? – Араб разволновался. – Значит, мы пошли по ложному следу! Наше толкование насчет Фарсиса гроша ломаного не стоит! Да простит мне Всесильный мой гнев! Но мне бы хотелось, чтобы он заставил Абена Баруэля заплатить за то зло, что он нам причинил! – Скривившись, он рявкнул: – Только не говорите мне, что нам не остается ничего другого, как вернуться обратно!
– Не знаю. Ничего не понимаю. Может, будет разумнее спросить еще у кого-нибудь?
– Вы ничего не знаете! Фарсис… Иона… отрок, сон, который вливается в море! Ерунда! Все это было ерундой!
– Сеньор!
Оба спорщика одновременно повернулись. Эзра узнал доминиканца.
– Да, отче?
– Кажется, я ввел вас в заблуждение. По зрелом размышлении я вспомнил: есть один холм. Холм – и монастырь на его вершине. Только вот это не непосредственно в Уэльве, а между Уэльвой и деревушкой Палое. В двух лье от них обоих. Это монастырь францисканцев Де-Ла-Рабида. На правом берегу Тинто.
– Вы сказали на вершине холма? – вопросили хором Эзра с ибн Саррагом.
Несколько растерявшийся монах кивнул:
– Я даже могу уточнить, что этот монастырь был возведен на месте, где некогда стоял римский храм Прозерпины.
Араб с евреем ошарашено уставились на него.
– Прозерпины…
– Прозерпины… – эхом повторил раввин. – Дочери Зевса и Деметры, богини плодородия и супруги… Гадеса.
Они замолчали, задохнувшись, словно опьянев от этого известия.
– Ошибка его была лишь в том, что повстречал он Малика и Ахмедая, – процитировал ибн Сарраг, – и что жил в час, когда пишу я на вершине холма с пологими спусками, на пепле Гадеса.
Ахмедай, Малик: демоны и ад…
Монах молча глядел на них с растущей тревогой.
ГЛАВА 8
Мы не осмеливаемся на что-то не потому, что вещи кажутся нам недостижимыми. Это потому, что мы не осмеливаемся, они кажутся нам недостижимыми.
Сенека
Толедо
Под сводами собора, по нефу, между колоннами разнесся долгий щемящий звук органа и затих на хорах. Служба подходила к концу. Старый архиерей, с волосами такими же белыми, как омофор, повернулся к верующим и слегка устало благословил собравшихся.
Мануэла Виверо, с волосами, убранными под черную кружевную мантилью, бросила незаметный взгляд на королевскую чету. О чем они сейчас думают? Об инфанте Хуане, родившейся в этом городе девять лет назад и похожей в розовом атласном платье и крошечных шелковых туфельках на задержавшуюся в развитии куклу? Слышали ли они в ночи голос Родриго Диаса дель Вивара, провозгласившего себя четыре века назад правителем Толедо? Задавалась ли Изабелла вопросом, почему песни и легенды христианской Испании сделали его героем, Сидом Кампеадором, тогда как он разорял церкви, сжигал монастыри и перерезал христиан не меньше, чем мавров? Наверняка Химена, его жена, знала ответ. Но Химена уже давным-давно мертва. Или мысли Изабеллы более личного характера? Может, она сейчас вспоминает советы своего исповедника Эрнандо де Талавера, стоящего на коленях в ряду позади нее? Талавера, убедивший ее простить грехи мужа и позаботиться об образовании и обеспечении приданым внебрачных детей Фердинанда, рожденных еще до брака с Изабеллой, а также содержании их матерей, любовниц арагонского принца. Нет… В тепле этого толедского собора Изабелла наверняка грезит об Испании. Испании, которая скоро станет единой. Испании, вернувшей свою гордость, честь и чистоту крови. Испании, воспрянувшей во имя Христа.
Мануэла исподволь посмотрела на Талаверу. Странный человек… В день аутодафе она четко уловила его негативное отношение к этому «акту веры». И все же, поскольку она сама испытывала именно такое чувство, Мануэла сказала себе, что, должно быть, попросту спутала свое восприятие с мнением Талаверы. При воспоминаниях о том дне Мануэла немножко корила себя, но не за то, что в последний момент не выдержала, а потому что не посмела высказать свое мнение Талавере (да и королеве, кстати говоря) о жестокости этого зрелища. Смелость… Ведь она у нее есть. Чего ей больше всего недостает, так это того, что она никак не может найти цель в жизни, с раннего детства одержимая уверенностью, что все, чего человек не может сделать, не существует.
С самого рождения ей казалось, что она живет под гнетом цепких пут, причинявших боль всякий раз, как она пыталась их порвать. Освободиться от них казалось ей невозможным. Но разве не для того, чтобы найти себе оправдание, мы считаем что-то невозможным? А пока суд да дело, годы текли, как вода, утекали, как песок. А потом, однажды утром…
Ей показалось, что, заглушая звуки «Gloria», некий голос нашептывает ей изречение из Экклезиаста, ее любимого чтения:
«…потому что детство и юность – суета. И помни Создателя твоего в дни юности твоей, доколе не пришли тяжелые дни и не наступили годы, о которых ты будешь говорить: „нет мне удовольствия в них!“ Доколе не померкли солнце и свет и луна и звезды, и не нашли новые тучи вслед за дождем. В тот день, когда задрожат стерегущие дом, и согнутся мужа силы; и перестанут молоть мелющие, потому что их немного осталось; и помрачатся смотрящие в окно. И запираться будут двери на улицу; когда замолкнет звук жернова, и будет вставать человек по крику петуха и замолкнут дщери пения; и высоты будут им страшны и на дороге ужасы; и зацветет миндаль; и отяжелеет кузнечик и рассыплется каперс. Доколе не порвалась серебряная цепочка, и не разорвалась золотая повязка, и не разбился кувшин у источника, и не обрушилось колесо над колодезем. И возвратится прах земле, чем он и был…»
Вздохнув, Мануэла попыталась сосредоточиться на молитве. И тут обнаружила присутствие Томаса Торквемады. Должно быть, Великий Инквизитор уже некоторое время наблюдал за ней, потому что приветствовал ее легким наклоном головы, словно ждал этой возможности.
Мануэла вспомнила письмо, которое он прислал ей из Бургоса. Торквемада писал, что вскоре будет в Толедо, и выражал желание с нею встретиться. Речь шла об одном деле, не терпящем отлагательства, которое он хотел бы с нею обсудить. И больше ничего. Мануэла припомнила, что когда-то, очень давно, встречалась с ним у графини Боабдилья, Этот человек показался ей по меньшей мере малосимпатичным, чтобы не сказать – отвратительным. Что же ему могло от нее понадобиться?
Она вежливо кивнула в ответ и усилием воли вынудила себя вернуться к молитве.
Уэльва
На вершине холма, возвышавшегося над Уэльвой, стоял в окружении зонтичных сосен монастырь Де-Ла-Рабида. Это было одно из тех тихих мест, где Господь мог найти убежище от мирской суеты. Ни один звук не доносился сюда, где называли гордыней то, что другие называли славой.
На входе возвышался огромный железный крест.
Каменные дорожки окружали великолепные, радующие глаз сады.
И среди этой красоты стояло здание монастыря.
Ибн Саррага с Эзрой только что впустили внутрь и провели в кабинет приора. В помещении пахло воском, а покрытые панелями стены дышали строгостью и сосредоточенностью.
Отец Хуан Перес предложил им обоим сесть. Позади него висел образ Франциска Ассизского, напоминающий посетителям – в случае необходимости, – какому ордену принадлежит монастырь Де-Ла-Рабида.
– Значит, братья мои, вы следуете в Сантьяго-де-Компостела…
Фра Хуан Персее говорил журчащим, очень тихим голосом, совершенно не соответствующим его облику. Лет пятидесяти, сухощавый и светловолосый, с кудрявой седоватой бородой, он казался человеком, испытывающим вечные муки. Он был облачен во францисканскую рясу из грубой шерсти, подпоясанную пеньковой веревкой, в сандалиях на босую ногу. На затылке выбрита тонзура.
– Однако, – продолжил он, – вы довольно далеко от дороги, по которой обычно паломники направляются к мощам святого Иакова. Сотни лье отделяют вас от Пуэнте-ла-Рейна, Бургоса, Леона и прочих этапов пути…
– Фра Перес, не мне вам говорить, что в Звездный Стан ведут множество путей.
– Это верно.
Приор выдержал короткую паузу.
– Могу ли я попросить вас поведать мне, какие причины толкнули вас предпринять столь тяжкое паломничество? Per egrinate provoto? Per comissione? Ex poenitencia? Devotionis causa ?
Ибн Сарраг растерянно покосился на Эзру. Было совершенно очевидно, что он ничего не понял из перечисленного. За каким дьяволом он приплел это паломничество?
Еврей поспешил шейху на помощь:
– Наш поступок вызван одним лишь желанием посетить место, где покоятся святые мощи нашего покровителя. То самое место, где можно быть наиболее близко к нему. И потом, – раввин показал свои руки, – поглядите на это убожество. Я надеюсь, что матамор снизойдет ко мне и облегчит мои страдания.
– Матамор? – повторил францисканец. – Вам, конечно, известно, что это слово означает «истребитель мавров»?
– Безусловно. Разве святой Иаков не приходил много раз на помощь христианам? Разве семь столетий назад не он на белом скакуне спас наших братьев в Кавагонде, посеяв панику среди мавров? И потом, позже, разве не он поддержал короля Рамира I против эмира Абд эль-Рахмана II?
– Это так. Вы отлично знаете подробности жизни защитника нашей страны.
Эзра изобразил застенчивость.
– Что касается вашего недуга, – продолжил приор, – то позвольте заметить, что редкий паломник отправляется к святому Иакову, чтобы попросить об исцелении. Совсем наоборот, паломник должен быть святым, чтобы подвергнуть себя столь тяжкому испытанию. К тому же, как вам наверняка известно, из двадцати двух чудес, приписываемых святому Иакову и перечисленных во второй книге «Codex Calixtinus», всего лишь в трех упоминается помощь святого в исцелении больных.
– Разве запрещено надеяться? – не уступал Эзра.
– Надежда, конечно. Надежда и вера. – В тишине несколько раз прозвонил колокольчик. – Мы с вами должны расстаться. Настал час молитвы Пресвятой Деве.
– Конечно, падре, – произнес ибн Сарраг, поднимаясь одновременно с Эзрой. И спросил: – Не будет ли это злоупотреблением вашей любезностью, если мы попросим разрешения остаться у вас на ночь?
– Неужели вам неизвестно, братья, что Ла-Рабида, как и любое место поклонения, обладает неотъемлемым правом убежища? Идите от моего имени к брату Орельяне, он покажет вам ваши кельи.
– Спасибо, фра Перес. Мы вам очень благодарны. Мы не станем злоупотреблять вашим гостеприимством. – Уже подойдя к двери, ибн Сарраг повернулся и небрежно спросил: – Вам, часом, не приходилось не так давно принимать нашего брата, который тоже направлялся в паломничество в Сантьяго-де-Компостела? Некоего Баруэля? Абена Баруэля? – Произнося имя Абена, араб не сводил глаз с собеседника, желая увидеть его реакцию. Но ничего особенного не заметил.
– Нет. Не припоминаю никого с таким именем.
– Баруэль. Вы уверены?
– Уверен.
Араб счел за благо не настаивать.
Оставшись один, фра Перес некоторое время задумчиво сидел. Эти паломники очень странные. Не только их внешность – особенно смуглого мужчины. И у них нет положенных паломникам атрибутов: ни пришитых к одежде ракушек, ни пелерин, ни шляп, ни наплечников. И посохов, обернутых платком, тоже нет. Странно…
***
Едва они оказались на улице, как Эзра, шагая под аркадой, заметил:
– Вы едва не загнали нас в угол. Ну, зачем вам понадобилось приплетать паломничество?
– Понятия не имею, – пожал плечами ибн Сарраг. – Это было первое, что пришло мне в голову. Откуда же я знал, что он засыплет нас вопросами. И кстати, похоже, вам известно куда больше моего об этих легендах, связанных с Сант-Яго – святым Иаковом?
– Я действительно обладаю кое-какими познаниями по этому вопросу. В конце концов, разве это не самый почитаемый в Испании святой?
– Однако, насколько я помню, сей апостол погиб от удара мечом в Иерусалиме во времена Ирода, нет? Так какое он имеет отношение к Полуострову?
– Я не очень в курсе. Вроде как святой Иаков принес в страну христианство, а позже чудесная звезда указала место, где лежал его прах. Именно там был воздвигнут Звездный Стан. Сюда же присовокупляется история с ракушкой… Короче, надеюсь, я не очень разочарую вас, если скажу, что все эти байки меня не больно-то интересуют. К тому же, если вас этот вопрос так уж сильно занимает, то вы можете найти кого-нибудь более подходящего, чем я. – Он указал на главное здание монастыря. – Вам не кажется, что недостатка в христианах тут нет?
– А не пойти ли нам поискать этого брата Орельяну? – сквозь зубы пробурчал шейх.
Солнце зашло, и монастырь овевал вечерний ветерок. Море, видимое еще час назад, теперь превратилось в темное зеркало. Из часовни доносились песнопения: хор голосов, в которых звучало смирение и – кто знает? – одиночество.
В пустой трапезной Эзра с ибн Саррагом, усевшись рядом, задумчиво смотрели на мерцание углей в очаге. В трапезной не было ничего, кроме висящего на стене большого распятия и массивных длинных столов, стоящих двумя параллельными линиями из конца в конец зала. Возле двери горел канделябр.
– Да, – внезапно заговорил раввин, – интересно знать, с чего это вы упомянули приору имя Абена Баруэля?
– На всякий случай. Подумал, не может ли он быть тем самым проводником, которого мы ищем. А что, не стоило этого делать?
– По-моему, это было совершенно ни к чему. Фра Перес не больно-то похож на отрока…
Шейх слабо кивнул.
– Как бы то ни было, мы скоро все выясним. Если в этом монастыре и впрямь живет молодой монашек, то мы обнаружим его за трапезой.
– Если только по случаю нашего приезда он не решил сегодня попоститься.
В очаге плясали языки пламени. Иногда казалось, что огонь колышется в унисон с доносящимися из часовни голосами.
– Знаете… – продолжил раввин и оборвал фразу.
В трапезную вошел человек. Немного поколебавшись, он решительно направился к ним. Довольно высокий, худощавый, не лишенный некоторого благородства, горбоносый, с высоким лбом. Глаза оказались голубыми и живыми. Удивление вызывала лишь совершенно седая голова, хотя на вид ему было едва ли больше тридцати.
Вежливо поздоровавшись, он с улыбкой заметил:
– Мы пришли слишком рано.
Эзра с ибн Саррагом ответили на приветствие, одновременно отметив, что мужчина не в сутане.
– Похоже, – иронично бросил шейх, – нашим желудкам недостает смирения.
Рассмеявшись, мужчина уселся с ними рядом.
– Вы в Ла-Рабиде проездом?
– Да. Завтра уезжаем. А вы?
– Мы прибыли позавчера из Лиссабона.
– Мы?
– Со мной мой сын Диего. Бедный малыш плохо перенес поездку. Даже я сам выдохся.
Голоса в часовне смолкли. Послышались шаги и шелест сутан. Монахи расходились после молитвы в тишине холодных коридоров.
– Ну вот, – сказал мужчина, – наконец-то мы сможем подкрепиться. – И горько добавил: – Никогда не думал, что однажды для меня пища станет предметом поиска. – В его устах слово «поиск» прозвучало как «подаяние». – Вы помолились перед чудотворным ликом Богородицы? Она в часовне. Я помолился там сразу по приезде. Я горячо молил ее всей душой, чтобы судьба моя наконец прояснилась, и демоны ада перестали мешать воплощению моей грезы.
ДЕМОНЫ? ГРЕЗА?
На сей раз не удержался раввин:
– Скажите, вы, по случайности, не знакомы с неким Абеном Баруэлем?
– Прошу прощения?
– Абеном Баруэлем. Мужчина задумался.
– Это еврейское имя… Раввин кивнул.
Мужчина с нравоучительным видом произнес, качая пальцем перед носом Эзры:
– Никогда не доверяй ни еврею горбоносому, ни идальго длинноносому…
Раввин сжал зубы и сказал себе, что если есть хоть малейший шанс, что этот тип и есть искомый отрок, то, что бы там ни задумал Баруэль, он его удавит собственными руками.
– А почему я должен быть с ним знаком? – поинтересовался мужчина. – Он моряк? Космограф?
Эзра растерянно глянул на ибн Саррага.
– Забудьте, – бросил араб, тоже удрученный. И продолжил – явно из вежливости – беседу с незнакомцем. – Судя по всему, вы интересуетесь навигацией?
– Я моряк, сеньор! И самой лучшей школы: генуэзской.
– Интересно, – заметил шейх с отсутствующим видом.
– Уже в шесть лет я сел за весла. А в семь вел парусник до конца мола генуэзского порта. Это большое достижение! А с тех пор мне довелось ходить по всем известным водам: греческие острова, Сан-Пьер, Сардиния, Сицилия, Тунис, Кипр, берега Гвинеи, португальские колонии, Мадейра, Ферейские острова и Тулей.
Ибн Сарраг невольно усмехнулся.
– И теперь вы вынуждены… искать себе пропитание?
– Да не выбирайте вы слова! Скажите прямо: побираться. Да, я побираюсь, потому что никто не хочет принять те империи, которые я предлагаю! – Он вдруг заговорил с таким жаром, что заинтриговал собеседников. – Придет день, когда мы вырвемся за просторы окружающих нас океанов! И в тот день нам откроется бескрайняя земля, и Тулей перестанет быть крайней точкой земли!
– Бескрайняя земля?
– Да. На западе. Я это знаю. Достаточно почитать Плиния, Плутарха, Д'Айи, Марко Поло, чтобы убедиться в этом. Вы знаете Тосканелли?
Раввин с шейхом покачали головами.
– Он умер три года назад. Это был, безусловно, величайший космограф всех времен и народов. Еще он был врачом. Жил во Флоренции. Тосканелли написал одно письмо, которое мне довелось держать в руках, когда я был в Португалии. Это письмо адресовано кардиналу Фернандо Мартинесу. Копию этого письма мне вручил лично сам Тосканелли. Я запомнил его наизусть. – Прочистив горло, он начал цитировать: – «Фернандо Мартинесу, канонику Лиссабона, Паоло, врач, шлет привет. Мне было приятно узнать, что ты в добром здравии и пользуешься благосклонностью твоего короля, правителя щедрого и великолепного. Поскольку я говорил тебе однажды о морском пути в страну пряностей, более коротком, чем через Гвинею, светлейший король теперь возжелал более подробных сведений по этому вопросу, точнее, некоей демонстрации, воочию показывающей этот путь, чтобы даже малообразованные люди могли при необходимости увидеть его и понять. Насколько мне известно, это можно продемонстрировать с помощью сферы в форме нашего мира, я решил для простоты указать этот путь методом морской карты. Посылаю Его Величеству с оказией сделанную моими руками карту, на которой изображены ваши берега с островами, откуда вам следует отправляться, держа все время курс на запад». – Генуэзец перевел дух и настойчиво повторил: – На запад… Слышали, сеньоры? На запад.
Эзра подавил зевок. Ибн Сарраг ограничился лишь тем, что моргнул.
В трапезной начали появляться монахи.
– Спасены… – шепнул раввин на ухо компаньону. Один из монахов приблизился к моряку.
– Добрый вечер, брат мой. Маленькому Диего стало лучше?
– Да, фра Маркена. Слава Богу!
– Хорошо… Встретимся с вами позже в библиотеке. Моряк благодарно кивнул.
Когда монах отошел, генуэзец объяснил:
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?