Текст книги "Двадцать тысяч лье под водой"
![](/books_files/covers/thumbs_240/dvadcat-tysyach-le-pod-vodoy-79528.jpg)
Автор книги: Жюль Верн
Жанр: Приключения: прочее, Приключения
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Глава девятая. Нед Ленд сердится
Долго ли мы спали, не знаю. Надо полагать, что долго, потому что проснулся я совершенно отдохнувшим.
Я проснулся первым. Мои товарищи еще спали, растянувшись в углу.
Хотя циновка из новозеландского льна была очень толстой и мягкой, все-таки это была ненастоящая постель, и я немного отлежал себе бока, но чувствовал себя свежим и бодрым.
Я снова стал внимательно осматривать нашу темницу. Во время нашего сна не произошло никаких превращений. Темница осталась темницею, а узники узниками. Только убраны были приборы со стола.
«Что ж это такое? – подумал я. – Уж не предполагают ли таинственные хозяева держать нас веки вечные в этой клетке? Перспектива невеселая».
Хотя голова у меня теперь была свежа, я начинал чувствовать страшную тяжесть: меня словно что давило. Я с трудом дышал, легкие мои не удовлетворялись спертым воздухом. Темница наша, правда, была очень просторна, но мы, по-видимому, уже поглотили почти весь кислород, содержащийся в воздухе.
Известно, что каждый человек потребляет в час такое количество кислорода, какое содержится в ста кубических метрах воздуха, и тогда в этом воздухе, наполненном почти таким же количеством углекислого газа, невозможно дышать.
Необходимо, значит, было освежить воздух в нашей темнице и, вероятно, во всем подводном судне. Но вот вопрос: каким образом капитан проветривал это плавучее жилье? Он что, получал кислород химическим способом, нагревая бертолетову соль (калий хлорат) и поглощая углекислоту хлористым калием? В таком случае он должен сохранять связь с материком, чтобы получать необходимые химические вещества.
Или он просто ограничивался тем, что нагнетал в резервуары воздух под высоким давлением, а потом по мере надобности выпускал его?
Может быть!
Или он употреблял более простой, более экономичный, а следовательно, более вероятный способ, то есть выплывал на поверхность океана, как какое-нибудь китообразное, и запасался воздухом на двадцать четыре часа?
Как бы он, впрочем, хитро или просто ни распоряжался, мне казалось, что пришло время распорядиться, и распорядиться безотлагательно, немедленно.
Я старался дышать чаще, чтобы извлечь из этой душной клетки остатки кислорода, как вдруг… на меня пахнула свежая струя чистого морского воздуха, пропитанного йодистыми испарениями. Широко раскрыв рот, я вдохнул в свои легкие животворный ветерок и в ту же минуту почувствовал легкий толчок и чуть заметную качку. Подводное судно, стальное чудовище, выплыло на поверхность океана, чтобы подышать, как это делают киты. Способ вентиляции судна был установлен.
Надышавшись свежим воздухом, я стал искать вентиляционное отверстие, по которому поступала к нам живительная струя. И я его нашел. Оно находилось над дверью, через отдушину врывалась струя чистого воздуха и освежала каюту.
Пока я занимался исследованиями, Нед Ленд и Консейль проснулись почти одновременно от действия оживляющей свежести. Они протерли глаза, потянулись, зевнули и в одну минуту были на ногах.
– Их честь как изволили почивать? – спросил меня Консейль со своей обычной учтивостью.
– Очень хорошо, дружище, – отвечал я. – А вы, Нед?
– Мертвым сном, господин профессор. Что это такое? Точно морской ветерок веет?
Такой моряк не мог ошибиться! Я рассказал товарищам все, что произошло во время их сна.
– Вот оно что! – отвечал Нед Ленд. – Теперь понятен тот вой, что мы слышали, когда «нарвал» выплыл в виду «Авраама Линкольна».
– Да, Нед, теперь понятно: это мы слышали дыханье «нарвала».
– Только знаете, господин Аронакс, я никак не могу сообразить, который теперь час? Надо полагать, что обеденный. Вы как думаете?
– Обеденный? Вы лучше скажите, что время завтрака, потому что мы, наверно, спали до утра.
– Это означает, – заметил Консейль, – что мы проспали двадцать четыре часа – целые сутки.
– Я с вами не спорю, – ответил Нед Ленд. – Обед или завтрак, все равно. Пусть бы только скорее что-нибудь принесли.
– А если бы принесли и обед, и завтрак? – спросил Консейль.
– Лучше не бывает! – ответил канадец. – Мы имеем право и на то, и на другое. Не знаю, как вы, а я умял бы преотлично и обед, и завтрак.
– Подождите, Нед, – сказал я. – Очевидно, неизвестные хозяева не имеют намерения морить нас голодом. Иначе они бы вчера не стали нас кормить.
– Если только они нас не откармливают на убой! – проворчал Нед.
– Да вы что, Нед, – сказал я, – как это вам приходят в голову такие мысли! Мы ведь не к людоедам попали!
– Да я и не говорю, что они настоящие людоеды, господин профессор, может, занимаются этим время от времени? Почем мы знаем, может, они уже давным-давно свежего мяса в глаза не видали! Ну а в таком случае трое таких упитанных парней, как вы, Консейль и я, – это ведь такая находка…
– Выбросьте вы эти мысли из головы, Нед! – сказал я. – Беда с вами, как я погляжу! Придет вам что-нибудь вздорное в голову, да потом и рубите с плеча. Воздержитесь разговаривать в таком духе с хозяевами, Нед, а то ведь можете накликать беду…
– Да ну их! Я теперь думаю только о еде, а они ничего не несут!
– Какой вы, Нед! Надо подчиняться здешним порядкам. Знаете поговорку: «В чужой монастырь со своим уставом не ходят»? У вас, дружище, желудок не по местным часам, – бежит вперед!
– Это ничего, – спокойно заметил Консейль, – его можно поставить по часам.
– Зачем вы это говорите, друг любезный? – вскричал Нед Ленд. – Я и так знаю ваше терпенье. И что вы после этого за человек? Ни рыба ни мясо! Вам не дай обедать, вы посидите за пустым столом, потом встанете и благодарственную молитву прочитаете! Вы согласитесь лучше с голоду умереть, чем пожаловаться…
– Что толку в жалобах? – спросил Консейль. – К чему они? Что в них пользы?
– Как что пользы? Как к чему? Да к тому, что я жалуюсь, и мне становится легче. И если эти пираты – я их пиратами называю, потому что господин профессор не позволяет называть их людоедами, – если только они воображают, что меня можно держать в этой клетке, как какого-нибудь безответного ягненка, то они очень ошибаются! Послушайте, господин Аронакс, скажите откровенно! Вы полагаете, долго они нас будут держать в этой железной коробке?
– Откровенно говоря, Нед, не знаю.
– Ну не знаете наверно, так как думаете?
– Я думаю вот что: мы случайно узнали очень важную тайну, и если экипажу подводного судна надо эту тайну сохранить, если эта тайна важнее жизни трех человек, то мы в большой опасности. А если здесь нет ничего важного, так при первой же оказии стальное чудовище вернет нас в общество земных обитателей.
– А вдруг это чудовище завербует нас в свой экипаж? – сказал Консейль. – Завербует, да и будет держать…
– До тех пор, пока какой-нибудь фрегат побыстрее или поискуснее «Авраама Линкольна» не овладеет этим разбойничьим гнездом и не вздернет весь экипаж и нас вместе с ним на рее! – сказал Нед Ленд.
– Это вы хорошо рассудили, Нед, – отвечал я ему, – но, пока еще ничего не известно, лучше не будем говорить о подобных вещах. Повторяю вам, подождем, будем действовать по обстоятельствам! Предпринимать ничего не надо, потому что нельзя!
– Нет, господин профессор, надо что-то делать. Непременно надо! – вскрикнул канадец.
– Да что же, Нед? Что?
– Бежать!
– Бежать из земной тюрьмы и то очень трудно, а уж из подводной и вовсе, по-моему, невозможно.
– Что ж вы замолчали, приятель? – спросил Консейль у канадца. – Что задумались? Отвечайте их чести. Я знаю, американец всегда как-нибудь вывернется.
Нед Ленд замолчал, он, очевидно, был смущен. В самом деле, бегство в нашем положении было немыслимо.
Но канадец – это наполовину француз, а французы народ быстрый и решительный.
– Так вы не догадываетесь, господин профессор? – сказал он после короткого раздумья. – Не догадываетесь, что должны делать люди, которые не могут вырваться из своей тюрьмы?
– Нет, любезный Нед, не догадываюсь.
– А очень просто! Если нельзя из нее вырваться, то надо хорошенько в ней устроиться по-своему!
– Как начнем устраиваться по-своему, – заметил Консейль, – так, пожалуй…
– Что тут пожалуй? Вышвырнуть всех тюремщиков и сторожей, да и все! – перебил Нед Ленд.
– Как, Нед? – сказал я. – Вы в самом деле хотите овладеть этим подводным судном? Вы серьезно?..
– Очень серьезно, господин профессор, – отвечал канадец.
– Да ведь это невозможно! Немыслимо!
– Почему же? Очень возможно, что нам представится удобный случай. Так почему бы им не воспользоваться? Ведь на этом поплавке, надо полагать, человек двадцать – что ж, по-вашему, два француза и канадец не управятся с двумя десятками каких-то проходимцев?
Я решил, что будет лучше замять этот спор, и сказал ему:
– Разумеется… если такой случай представится… Мы тогда посмотрим. Но пока еще никакого случая не представилось, и вы, Нед, пожалуйста, будьте терпеливы. Если вы хотите действовать, так действуйте хитростью, только хитростью и можно что-нибудь сделать, а начнете выходить из себя, кричать, так вы все дело испортите. Обещайте мне, Нед, что вы не будете выходить из себя!
– Обещаю, господин профессор, – отвечал Нед, но таким голосом, который не внушал мне большого доверия. – Обещаю. Ни единого грубого слова не скажу, не выдам себя ни единым движением, ни взглядом. Что бы там ни было – пусть хоть есть не дают, – я словно воды в рот наберу.
– Ну, хорошо, Нед, я верю вашему слову, – сказал я канадцу.
Разговор прекратился, и каждый из нас углубился в свои мысли. У меня не было никаких иллюзий, несмотря на уверенность Неда Ленда. Я не верил, что при «удобном случае» мы сможем овладеть нашей тюрьмой. Судя по тому, как искусно управляли этой подводной машиной, должно было заключить, что на ней находится очень многочисленный экипаж, значит, в случае борьбы мы бы пропали. К тому же, чтобы вступить в борьбу, надо было быть свободными, а мы сидели взаперти. Как вырваться из этой стальной камеры с герметической дверью?
Нет, если у капитана есть какая-то важная тайна – что казалось мне очень вероятным, – он никогда не позволит нам свободно расхаживать по своему судну! Что он с нами будет делать – швырнет ли он нас в воду или со временем высадит на каком-нибудь необитаемом клочке суши? Ничего нельзя было сказать наверняка, и положение наше было незавидным.
Я думал: «Плохо! Благоразумный человек сразу поймет, что это несбыточное дело, только Нед Ленд может еще строить воздушные замки!»
А чем больше раздумывал Нед Ленд, тем больше он свирепел. В горле у него началось какое-то клокотание, словно там застревали проклятия, движения стали порывистыми и конвульсивными. Он вскакивал, метался, как дикий зверь в клетке, яростно топал ногами, колотил в стену кулаками и пятками.
В самом деле, время шло, мы проголодались, а на этот раз никто к нам не приходил.
Если у нашего хозяина нет худого умысла, так ему следовало бы обращать больше внимания на нужды потерпевших бедствие!
А Нед Ленд свирепел все больше и больше. Хотя он дал мне честное слово сдерживаться, я сильно опасался какого-нибудь необузданного поступка с его стороны при появлении хозяина.
Прошло еще два часа. Канадец звал, кричал, ревел, но все напрасно. Стальные стены были глухи. Я, сколько ни прислушивался, не мог уловить никакого шума, никакого звука внутри судна, – все в нем, казалось, умерло. Оно не двигалось, иначе я почувствовал бы легкое дрожание корпуса при вращении винта. Без сомнения, судно снова погрузилось в морскую пучину.
Это безмолвие было ужасно. Мы были забыты в тюрьме, я не смел и гадать, сколько еще времени нас тут продержат и что из всего этого выйдет. Надежды, зародившиеся у меня после свидания с капитаном, мало-помалу совершенно исчезли. Спокойный, честный взгляд этого человека, великодушное выражение его лица, благородство осанки – все это словно улетучилось. Я начинал представлять себе таинственного незнакомца таким, каким он, вероятно, и был на самом деле – безжалостным, неумолимым, жестоким. Я думал о нем как о человеке, который отрешился от общества, который не имеет, по-видимому, ничего общего с людьми, так какой милости, какого великодушия можно было от него ожидать!
Что хочет этот человек? Уморить нас голодной смертью в этом железном ящике? Что с нами будет? У людей от голоду помрачается рассудок, они делаются способными на всё… Мне начали представляться самые ужасные картины…
Тем временем Консейль сохранял свою обычную невозмутимость, а Нед Ленд рычал, как разъяренный лев.
Вдруг снаружи послышался шум. По металлическому полу гулко отдавались чьи-то шаги. Щелкнул замок, взвизгнули засовы, дверь отворилась, и показался уже знакомый нам стюард.
В то же мгновение наш Нед Ленд ринулся на этого несчастного, повалил его на пол и схватил за горло так, что он захрипел под его могучими руками.
Консейль попытался вырвать жертву из рук канадца, я тоже бросился помочь ему, но вдруг буквально окаменел, услышав слова, внезапно произнесенные на чистом французском языке:
– Успокойтесь, мистер Ленд, а вы, господин профессор, извольте выслушать меня.
Глава десятая. Обитатель морей
Это было сказано капитаном подводного корабля.
При этих словах Нед Ленд быстро поднялся и выпустил из рук свою жертву. Полузадушенный стюард по знаку своего капитана, пошатываясь, вышел из каюты. Какую же власть имеет этот капитан! Человека чуть не убили, а он покорно удаляется, не выражая даже взглядом своего гнева!
Невозмутимый Консейль, и тот несколько заинтересовался. А я, признаюсь, был просто ошеломлен. Все мы втроем молча ожидали развязки этой сцены.
Капитан, прислонясь к столу и скрестив руки на груди, внимательно смотрел на нас. Или он не решался говорить? Или жалел, что у него вырвалось несколько французских слов?
Несколько секунд длилось молчание, которое мы не решались прервать.
– Господа, – сказал он наконец спокойным, проникновенным голосом, – я свободно говорю по-французски, по-английски, по-немецки и по-латыни. Я мог бы сразу объясниться с вами при первой же нашей встрече. Но я хотел прежде понаблюдать за вами, а потом обдумать, как мне к вам относиться. Ваш троекратно повторенный рассказ убедил меня, что вы подлинно те самые лица, за которых вы себя выдаете. Я теперь знаю, что случай свел меня с Пьером Аронаксом, профессором естественной истории в Парижском музее, командированным за границу с научной целью, с его слугой Консейлем и с Недом Лендом из Канады, гарпунером с фрегата «Авраам Линкольн», принадлежащего военно-морскому флоту Соединенных Штатов Америки.
Я поклонился в знак согласия. Капитан не задавал мне никаких вопросов, значит, мне нечего было и отвечать.
Он объяснялся по-французски без малейшего затруднения, без всякого акцента. Речь его была ясна, отчетлива, кратка и выразительна. И все-таки он не был похож на француза.
Он продолжил:
– Вы, без сомнения, решили, что я слишком запоздал со своим вторым визитом. Дело в том, что я хотел подумать, как мне поступить с вами. Я очень долго не мог принять решение. Несчастный случай свел вас с человеком, который порвал все связи с человечеством. Вы своим появлением смутили мой покой…
– Невольно, – вставил я.
– Невольно? – повторил незнакомец, несколько возвышая голос. – Невольно? Разве «Авраам Линкольн» невольно охотился за мной во всех морях? Разве вы невольно очутились на борту этого фрегата? И снаряды невольно попадали в корпус моего судна? И мистер Ленд невольно метнул в меня гарпун?
В этих словах чувствовалось сдержанное раздражение.
Но на все его упреки у меня был готов ответ.
– Милостивый государь, – сказал я, – вам, вероятно, совершенно неизвестны споры, которые разгорелись относительно вас в Европе и Америке. Вы, вероятно, не знаете, какой отклик получили различные повреждения, произведенные вашим подводным судном. Я не буду утомлять вас перечислением всех предположений и догадок, которыми объясняли необъяснимое явление, я вам скажу только одно: «Авраам Линкольн», преследуя вас, считал, что охотится за могучим морским чудовищем, от которого во что бы то ни стало требовалось очистить моря.
По губам капитана скользнула легкая усмешка. Он спросил прежним спокойным голосом:
– Господин Аронакс, вы поручитесь, что ваш фрегат не стал бы преследовать и угощать снарядами подводное судно?
Этот вопрос смутил меня. Разумеется, капитан Фаррагут не задумался бы ни на секунду; он счел бы своим долгом уничтожить подобное судно так же, как и гигантского нарвала.
– Ведь не поручитесь, профессор? – продолжал капитан. – Принимая все это во внимание, я полагаю, что могу считать вас своими врагами и поступить с вами как с врагами.
Я на это ничего не ответил. И что было мне отвечать? Спорить, доказывать? Какие споры и доказательства, когда находишься во власти другого? Мышь в лапах у кошки никогда не спорит и ничего не доказывает.
– Я очень долго колебался, – продолжал капитан. – Ничто меня не обязывало оказывать вам гостеприимство. Если нам следовало расстаться, то мне ни к чему было с вами встречаться. Я мог бы опять вывести вас на палубу этого судна, погрузиться в морскую глубину и забыть о вашем существовании. Согласитесь, что я вправе был это сделать?
– Дикарь, возможно, был бы вправе, – отвечал я, – но человек цивилизованный – нет!
– Профессор! – резко возразил капитан. – Я вовсе не из тех людей, которых вы называете цивилизованными! Я разорвал все отношения с обществом. Я имею на это веские причины. Поэтому я не повинуюсь ни общественным правилам, ни законам и попросил бы вас никогда о них при мне не упоминать.
В глазах незнакомца сверкнул гнев, на лице выразилось презрение.
Я подумал, что у этого человека, наверное, страшное прошлое. «Прервал все отношения с обществом!», «Не повинуюсь ни его правилам, ни его законам!» Легко сказать!
Незнакомец умолк и как будто погрузился в свои воспоминания.
Я глядел на него с ужасом и любопытством, как, вероятно, Эдип глядел на сфинкса.
После томительного молчания он снова заговорил:
– Итак, я долго колебался, но наконец решил, что могу совместить свои интересы с тем состраданием и участием, на которые имеет право каждое живое существо. Вы останетесь на моем судне, вы будете здесь свободны, и взамен этой свободы – свободы, разумеется, относительной – я поставлю вам одно условие. Если вы дадите мне слово, что выполните его, мне этого будет достаточно.
– Говорите, милостивый государь, – отвечал я. – Я полагаю, условие ваше такого рода, что честный человек может его принять?
– Вы не ошиблись. Вот какое это условие: очень возможно, что некоторые непредвиденные обстоятельства вынудят меня удалять вас время от времени на несколько часов или на несколько дней в ваши каюты, или, как вы говорите, в тюрьму, без права выходить оттуда. Я не желаю насилия и потому требую в этом случае беспрекословного повиновения. Действуя таким образом, я беру на себя всю ответственность, разрешаю вам все наблюдать и обследовать, но вы не будете свидетелями событий, которые я желаю сохранить в тайне. Принимаете вы это условие?
Значит, на борту подводного судна происходили такие вещи, которые могли видеть только люди, «стоящие вне общественных законов»! Значит, здесь было много всего.
– Мы принимаем, – отвечал я. – Но позвольте, милостивый государь, задать вам один вопрос!
– Извольте.
– Вы сказали, что мы будем полностью свободны на борту вашего судна?
– Совершенно свободны.
– Так я хотел бы знать, что вы подразумеваете под этой свободой?
– Вы можете свободно ходить по всему судну, осматривать его, наблюдать за всем, что здесь происходит, за исключением тех редких случаев, о которых я уже говорил, – одним словом, вы будете пользоваться такой же свободой, какой пользуются и мои товарищи.
Очевидно, мы не поняли друг друга!
– Извините, милостивый государь, – возразил я, – ведь свобода, которую вы обещаете, – это свобода узника в стенах темницы! Подобная свобода не может нас удовлетворить!
– Однако придется удовлетвориться.
– Как! Мы должны отказаться от надежды увидать родину, друзей, родных?
– Да, должны. Вы должны отказаться от тяжкого земного ига, которое люди называют свободой. И это вовсе не так трудно, как вы полагаете.
– Что касается меня, – вскрикнул Нед Ленд, – я не дам слова отказаться убежать отсюда!
– Я вашего слова и не прошу, мистер Ленд, – холодно ответил капитан.
– Капитан! – вскричал я, не владея собой. – Вы пользуетесь нашим положением! Это жестоко… бесчеловечно…
– Напротив, это милосердие. Вы мои пленники, вы взяты в плен на поле битвы. Я вас держу на своем судне, хотя мог бы бросить вас в пучину океана. А я сохранил вам жизнь. Вы на меня напали! Вы проникли в тайну, в которую проникать ни один человек не должен, – тайну моего существования! И вы думаете, что я позволю вам вернуться на землю? Никогда! Я буду удерживать вас здесь ради своей безопасности.
Эти слова ясно показывали, что капитан уже принял решение и что убеждения или просьбы будут бесполезны и напрасны.
– Так, значит, – сказал я, – вы просто предлагаете нам выбор между жизнью и смертью?
– Именно так.
Я обратился к своим товарищам:
– Друзья, спорить бесполезно. Но мы не даем никакого обещания, никакого слова капитану подводного судна, мы не связаны…
– Ничем не связаны, – сказал капитан. Затем он прибавил более мягким голосом: – Теперь позвольте мне закончить. Я вас знаю, господин Аронакс. Может быть, товарищи ваши будут тяготиться пребыванием на моем судне, но вы не будете. Вы скоро перестанете жаловаться на случай, который свел нас. Вы найдете среди моих книг ваше сочинение «Тайны морских глубин». Я часто перечитывал эту книгу. Вы подвинули науку океанографию так далеко, как только это возможно для обитателя земли. Но вы всего не знаете, вы всего не видели. Позвольте вам сказать, господин профессор, вы не пожалеете о времени, которое проведете на борту моего судна. Вы будете путешествовать по стране чудес. Жизнь подводного мира непрерывно будет развертываться перед вашими глазами. Вы будете находиться в постоянном изумлении. Вам никогда не наскучит то, что я вам покажу. Я теперь снова предпринимаю кругосветное подводное путешествие, возможно, последнее! Я хочу снова увидеть подводный мир, и вы будете моим спутником, мы вместе будем наблюдать его и изучать. С этого дня вы вступите в новую стихию, вы увидите то, чего еще не видел ни один человек – себя и своих товарищей я не считаю, – и благодаря мне наша планета откроет вам свои последние тайны.
Я не стану притворяться: слова капитана произвели на меня большое впечатление. У меня, как у Ахиллеса, была тоже своя пята! Я забыл на минуту, что созерцание самых великих чудес не стоит свободы. Впрочем, я утешил себя тем, что будущее само решит этот трудный вопрос.
Поэтому я ответил:
– Милостивый государь, хотя вы и совершенно разорвали все отношения с человечеством, я все-таки надеюсь, что вам не чужды человеческие чувства. Мы потерпели кораблекрушение, и вы великодушно приняли нас на свое судно, – мы будем это помнить. Что касается меня, я, разумеется, не отрицаю, что, поглощай наука в человеке потребность свободы, встреча с вами вознаградила бы меня с лихвой за все перенесенные страдания.
Я думал, что капитан протянет мне руку, чтобы скрепить наш договор. Но капитан руки мне не протянул, и я мысленно пожалел его.
– Последний вопрос, – сказал я, видя, что наш таинственный хозяин хочет удалиться.
– Слушаю вас, профессор.
– Как мы должны вас называть?
– Я для вас капитан Немо[9]9
Nemo (лат.) – никто.
[Закрыть], а вы и ваши товарищи для меня – пассажиры «Наутилуса».
Капитан Немо позвал слугу и отдал ему какое-то приказание на непонятном языке. Затем он обратился к Неду Ленду и Консейлю.
– Завтрак вас ждет в вашей каюте, – сказал он им. – Потрудитесь следовать за этим человеком.
– Завтрак! – проговорил Нед Ленд. – Пора! А если будет обед, так и непослушания не будет!
Консейль и Нед Ленд вышли наконец из темницы, где мы просидели больше тридцати часов.
– Наш завтрак тоже готов, господин Аронакс, – сказал мне капитан Немо. – Не угодно ли вам пожаловать за мной?
– К вашим услугам, капитан, – отвечал я.
Я пошел следом за капитаном. Сразу за дверью нашей тюрьмы начинался узкий коридор, освещенный электрическим светом. Мы прошли по этому коридору шагов тридцать, и перед нами отворилась другая дверь.
Мы вошли в столовую, отделанную и меблированную в строгом вкусе. Два высоких буфета, инкрустированные черным деревом, стояли у стен, на полках сверкал дорогой фаянс, фарфор и хрусталь. Серебряная посуда блестела в лучах света, падавшего с потолка. Потолок был разрисован изящнейшими рисунками, что смягчало яркое освещение.
Посередине столовой залы стоял богато сервированный стол.
Капитан Немо жестом указал мне мое место.
– Садитесь, профессор, – сказал он, – и принимайтесь за еду, как человек, который очень долго постился и умирает с голоду.
Завтрак состоял из многих блюд, отлично приготовленных. Одни из них были из рыбы, но другие решительно ставили меня в тупик: я никак не мог решить, хоть приблизительно, из чего они приготовлены. Вкус у них был отличный, но какой-то необыкновенный, довольно странный, к которому, впрочем, я скоро привык. Эти различные кушанья содержали в себе, как мне показалось, много фосфора, и я вывел заключение, что они, вероятно, имеют морское происхождение или относятся к морской растительности.
Капитан Немо посматривал на меня. Я ничего у него не спрашивал, но он сам угадал мои мысли и ответил мне на вопросы, которые я не решался ему задать, боясь показаться навязчивым.
– Большая часть этих блюд вам неизвестна, – сказал он, – но вы можете их кушать без всякого опасения. Эти кушанья здоровые и питательные. Я уже очень давно отказался от мяса, и здоровье мое ничуть от этого не пострадало. Мой экипаж – а матросы у меня все здоровяки, – тоже питается морскими продуктами.
– Так, значит, все это морские продукты?
– Да, профессор, все морские. Море удовлетворяет всем моим потребностям и нуждам. Закину сеть, через несколько минут вытащу, а она уже чуть не разрывается от тяжести пойманной рыбы. Опустившись в глубину водной стихии, которая кажется недоступной человеку, я охочусь за дичью в своих подводных лесах. Мои стада, как стада Нептуна, мирно пасутся на обширных лугах океана. У меня громадные владения, с которых я без всякого ущерба собираю постоянные доходы.
Я поглядел на капитана Немо с некоторым удивлением и сказал:
– Я очень хорошо понимаю, капитан, что закинутые сети чуть не рвутся от тяжести пойманной рыбы, но для меня не совсем ясно, каким образом вы охотитесь за водной дичью в подводных лесах и где вы можете добыть хоть немного говядины.
– Говядины у меня нет, – отвечал капитан. – Я не употребляю в пищу, я уже сказал вам, мясо земных животных.
– Ну а это что такое? – спросил я, указывая на блюдо с несколькими кусками мяса.
– То, что вы принимаете за говядину, профессор, всего лишь филейная часть морской черепахи. А вот это печенка дельфина, – попробуйте, вкус точь-в-точь как у рагу из свинины. Мой повар – большой искусник в своем деле и умеет отлично консервировать дары океана. Отведайте всего понемногу и скажите свое мнение. Вот консервы из голотурий, – малаец нашел бы их несравненными. Вот сливки, взбитые из молока китов. Вот сахар, добытый из водорослей Северного моря, а вот попробуйте варенье из плодов актинидии, смею вас уверить, оно стоит всех других земных варений.
Я попробовал, впрочем, больше из любопытства, чем из жадности.
– Море, господин Аронакс, – продолжал капитан Немо, – это моя кормилица, – кормилица самая щедрая, самая неистощимая. И море не только меня кормит, оно меня и одевает. Платье, что на вас надето, знаете из чего соткано? Из биссуса некоторых двустворчатых моллюсков. Чем окрашена ткань? Соком улитки пурпурницы по примеру древних, а эти фиолетовые полосы по пурпурному полю – краской, которую я извлекаю из раковин аплизии. У себя в каюте вы найдете духи на туалетном столике, они дистиллированы из морских трав, цветов и растений. Постель ваша из самой мягкой морской травы зостеры. Перо, которым вы будете писать, сделано из китового уса, а чернила – из жидкости, выделяемой каракатицей.
– Вы любите море, капитан?
– Да, люблю! Море – это всё! Море покрывает семь десятых земного шара. Дыхание его чистое, животворное. Это необозримая пустыня, где человек не чувствует себя одиноким, потому что он слышит и видит, как кругом кипит жизнь. Море – это вечная жизнь, вечное движение, вечная любовь, как справедливо сказал один из ваших поэтов. Природа, господин профессор, являет здесь себя в трех царствах: минеральном, растительном и животном. Животное царство широко представляют четыре группы беспозвоночных, три класса членистоногих, пять классов моллюсков, три класса позвоночных, млекопитающие, пресмыкающиеся и несметные легионы рыб: в этом классе насчитывают более двадцати пяти тысяч видов, из которых только одна десятая водится в пресных водах. Море – это громадный резервуар природы. Морем началась жизнь земного шара и – кто знает? – морем и окончится. В море вы видите божественное спокойствие. Море не принадлежит деспоту-человеку. На его поверхности он еще может чинить беззакония, может затевать кровопролитные битвы, истреблять себе подобных, но на глубине тридцати футов его могущество сходит на нет, влияние исчезает, власть теряется. О, господин профессор! Живите в глубинах морских! Только здесь царствует полная независимость! Только здесь мы можем пользоваться свободой! Здесь нет тиранов…
Капитан Немо вдруг умолк. Он словно подавил в себе энтузиазм, невольно прорвавшийся в его хвалебной песне морю. Или он сказал что-то лишнее? Что именно? Или он, вопреки своей обычной сдержанности, увлекся и жалел об этом?
Несколько минут он в видимом волнении ходил по комнате. Затем успокоился, лицо его приняло обычное выражение холодности и уверенности. Он остановился и сказал мне:
– Теперь, профессор, если вы желаете осмотреть «Наутилус», я к вашим услугам.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?