151 500 произведений, 34 900 авторов Отзывы на книги Бестселлеры недели


» » » онлайн чтение - страница 12

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?

  • Текст добавлен: 28 апреля 2014, 00:58


Автор книги: Дмитрий Шерих


Жанр: История, Наука и Образование


Возрастные ограничения: +16

сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 12 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Все они были доставлены из Петербурга на форт № 6 и встретили там свой смертный час.

Впрочем, уже осенью 1906 года казни начали проводить и в другом месте, в знакомом всем современным петербуржцам Лисьем Носу. Сегодня это местность обжитая, а тогда была «совершенно пустынной и удаленной от жилья», а потому хорошо отвечала целям палаческого дела. Да и находилась поближе к городу, чем находящийся среди залива форт. Здесь, за военными пороховыми складами, на постоянно охраняемой территории, и стали устраивать экзекуции – настолько многочисленные, что после революции Общество бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев предлагало даже переименовать поселок Лисий Нос в Мыс Казненных.

Первыми казненными здесь стали мещанин Петр Воробьев и крестьянин Василий Березин: 3 декабря их приговорили к смерти за покушение на убийство генерал-адъютанта Федора Васильевича Дубасова, совершенное в Таврическом саду, а днем позже отправили в Лисий Нос. С этим покушением связан, кстати, весьма памятный эпизод: сам генерал-адъютант просил императора Николая II помиловать осужденных. Царь обратился за советом к Столыпину, а тот ответил категорически: «Тяжелый, суровый долг возложен на меня Вами же, Государь. Долг этот, ответственность перед Вашим Величеством, перед Россиею и историею диктует мне ответ мой: к горю и сраму нашему лишь казнь немногих предотвратит моря крови».

Ошибался, однако, Петр Аркадьевич.

О реакции генерала Дубасова на полученный им императорский отказ известно из воспоминаний одного государственного деятеля тогдашней России, Владимира Федоровича Джунковского: «…посетил Дубасова, который, как всегда, был бодр, но сокрушался, что казнили этих юношей, которые на него покушались. Он говорил, что когда смотрел на того юношу, который стрелял в него, то видел такие испуганные глаза, что видно было, что он сам испугался, что стрелял. Дубасов находил, что таких невменяемых юношей нельзя убивать, и писал даже Государю, прося судить юношу общим порядком, но его просьба не была уважена».

И снова казни: в том же декабре 1906 года с жизнью расстались в Лисьем Носу «Иван Соколов, именовавший себя Константином Чумбуридзе», приговоренный к смерти за участие в нападении на помощника казначея, а также «неизвестный, отказавшийся себя назвать» – за убийство начальника главного военно-судного управления генерал-лейтенанта Владимира Петровича Павлова. Личность последнего была установлена лишь позже, им оказался бывший матрос Николай Егоров, и в протоколе о его казни сообщалось: «После смерти и врачебного освидетельствования тело казненного там же зарыто в земле с предварительной засыпкою известью.

Преступник напутствия священника не принял и при казни никаких явно выраженных слов не произносил».

Примечательно, что использование разборной виселицы, доставлявшейся в Лисий Нос с форта № 6 ко всякой казни отдельно, уже вскоре стало вызывать затруднения. Временный кронштадтский генерал-губернатор докладывал на исходе 1906 года начальству, что при каждой казни виселицу приходится собирать, а потом разбирать, проделывая все это руками нижних чинов караула военно-пороховых погребов. «Так как караул постоянно меняется, то сборке и разборке виселицы приходится обучать все новых людей». Генерал-губернатор просил поручить все эти занятия «особо обученным вольным рабочим», а заодно и место казни удалить «в лесок», еще дальше от посторонних глаз.

Трудно сказать, к сожалению, имело ли это письмо хоть какое-то действие. Известно лишь, что казни в Лисьем Носу продолжались, и среди них есть несколько привлекших к себе широкое общественное внимание.

Год 1907-й, 28 июня: за вооруженное нападение на частный ломбард повешены эсеры-максималисты Николай Любомудров, Иван Пукжлис и Николай Сидоров. В найденном исследователями официальном отчете об этой экзекуции сообщалось, что приговоренные были доставлены в Лисий Нос на пароходе «Пожарный» и миноносце «Шлем». И далее: «Место, избранное для казни, отстоит от пристани „Лисий Нос“ на расстоянии не более версты, находится в лесу, близ берега моря, в совершенно безлюдной местности, оцепленной к тому же часовыми от 2-го Кронштадтского крепостного пехотного полка, окарауливающими пороховые погреба, имеющиеся в районе этой местности, и никого не допускающими без приказания своего непосредственного начальства.

Ближайшая местность, имеющая жилье, – станция „Раздельная“, до которой 10 минут езды по железной дороге.

По прибытии на место казни, где никого из посторонних не оказалось, был приведен в исполнение приговор суда в присутствии лиц, командированных для этой цели. Во время производства казни ни на самом месте приведения приговора в исполнение, ни в прилегающей к нему местности никого из посторонних не находилось…

По окончании казни чины, командированные для этой цели, тем же путем возвратились на пристань, не встретив на своем пути посторонних лиц, и в 5 ¾ часа утра отплыли в Петербург.

Приговор приведен в исполнение в период времени от 12 час. 30 минут ночи до 7 час. 35 минут утра, когда ни поезда, ни пароходы еще не начинают движения и окрестности бывают совершенно безлюдны».

В документе описан один путь доставки смертников, были и другие. Военно-полевой суд заседал в Трубецком бастионе Петропавловской крепости, «как единственном месте, вполне обеспечивающем безопасность заседания», – и отсюда начинался последний путь приговоренных. Некоторых везли от Невских ворот Петропавловской крепости на речном пароходе до Новой Деревни, там пересаживали на поезд особого назначения Приморской железной дороги, а от станции «Лисий Нос» вели уже пешком к месту экзекуции. Кого-то от самого города везли в Лисий Нос на экипаже. Все это происходило под непременным конвоем трех жандармов, приговоренные были закованы в ручные и ножные кандалы.

Разными были и обстоятельства казней. Иногда приговоренных казнили большими группами, начиная после полуночи и завершая уже к рассвету. Случалось, что «палачи, по своей неопытности, плохо удавливали осужденных, заставляя тела казненных подолгу трепетать в предсмертной агонии; часто такой палач-неудачник, чтобы прекратить разом предсмертные судороги казненного, сразу и всею своею тяжестью повисал на удавленном, после чего агония прекращалась». Впрочем, при всех без исключения смертных казнях непременно присутствовали врач и священник.

И снова казни. Год 1907-й, 16 июля: за участие в убийстве петербургского градоначальника генерал-майора фон дер Лауница, которое произошло 21 декабря 1906 года в здании Института экспериментальной медицины, казнены участники летучего боевого отряда партии эсеров Василий Митрофанович Сулятицкий и Лев Иванович Зильберберг. При аресте они оба назвали иные имена: Теодор Гронский и Владимир Штифтарь соответственно. Под этими именами участвовали в суде и были повешены.

Год 1907-й, 21 августа: казнены Борис Николаевич Никитенко, Борис Степанович Синявский и Владимир Александрович Наумов, признанные судом виновными «в приготовлении, по соглашению между собою, к посягательству на жизнь священной Особы Государя Императора» и приговоренные за это «по лишении прав состояния, к смертной казни через повешение». К процессу тогда были привлечены восемнадцать человек, шестерых суд оправдал, а остальным назначил каторгу и ссылку на поселение.

18 октября: в три часа утра в Лисьем Носу по приговору Петербургского военно-окружного суда повешена слушательница Петербургской консерватории по классу фортепьяно Евстосия Павловна Рогозинникова (Рагозникова). Член Летучего боевого отряда партии эсеров Северной области, она за несколько дней до того прямо в здании Главного тюремного управления смертельно ранила его начальника Александра Михайловича Максимовского, а потом намеревалась подорвать здание. Павел Григорьевич Курлов, тогда сотрудник департамента полиции, а позже преемник Максимовского на посту главного тюремщика страны, вспоминал: «Рогозинникова была выведена в приемный зал, где подполковник Комиссаров предупредил державших ее городовых, что при осмотре может последовать взрыв, и спросил, готовы ли они ему помочь. Городовые без колебания согласились. Рогозинникова была положена на пол, и они держали ее руки и ноги, а подполковник Комиссаров, наклонившись, заметил под кофточкой два шнура и маленькую электрическую батарею, что свидетельствовало о нахождении на Рогозинниковой адской машины. Он ножницами разрезал эти шнурки, а затем обнаружил надетый на ней лифчик, в котором было, по-видимому, взрывчатое вещество, – тогда он расстегнул и снял этот лифчик; в нем оказалось 13 фунтов экстра-динамита».

Три с небольшим месяца спустя – еще одна казнь, и на сей раз на эшафоте оказались трое: крестьяне Лаврентий Филантьевич Зотов, Сергей Алексеевич Сальников и Василий Иванович Комаров. Все они были арестованы 25 декабря 1907 года: Зотова задержали после перестрелки с городовыми Шлиссельбургского участка, а Комарова и Сальникова – на зотовской квартире (Палевский пр., 16), где также завязалась ожесточенная перестрелка, в результате которой был убит околоточный надзиратель. Приговор Петербургского военно-окружного суда был приведен в исполнение в 5 часов 30 минут утра 25 января 1908 года.

Пора бы виселице передохнуть? Однако Петр Аркадьевич Столыпин, тогда министр внутренних дел и глава Совета министров России, считал иначе. Он был возмущен тем, что с момента казни Рогозинниковой «по С. – Петербургскому градоначальству и губернии был приведен в исполнение лишь один смертный приговор над крестьянами Лаврентием Зотовым, Сергеем Сальниковым и Василием Комаровым», а в остальных девятнадцати случаях смертные приговоры были заменены на более мягкие меры наказания. Например, студента Резцова, смертельно ранившего городового Байкова, заключили в крепость на три года (возможно, потому, что он приходился племянником петербургскому городскому голове).

Такой мягкостью правосудия Столыпин был просто разгневан, а потому писал великому князю Николаю Николаевичу о «затруднительном положении, в которое ставится правительство в этом отношении». А вот выдержка из другого письма Столыпина великому князю: «Грабительство и разбой, в которые вылилось в настоящее время охватившее Россию с 1905 года революционное движение, должны быть уничтожены беспощадно, и ввиду этого никакое снисхождение к деятелям такого рода, казалось бы, не должно иметь место».

Эта ли переписка возымела действие, или обстоятельства другие, но уже 17 февраля 1908 года в Лисьем Носу повесили сразу семерых. Всех их обвинили в подготовке покушения на великого князя Николая Николаевича и министра юстиции Ивана Щегловитова, преступники состояли членами Летучего боевого отряда партии социалистов-революционеров Северной области: сын придворного служителя Сергей Гаврилович Баранов, Елизавета Николаевна Лебедева, бывший астроном-вычислитель Пулковской обсерватории Всеволод Владимирович Лебединцев, крестьянка Анна Михайловна Распутина, мещанин Лев Сергеевич Синегуб, дочь подполковника бестужевка Лидия Петровна Стуре, крестьянин Александр Смирнов.

Арестованы террористы были в начале февраля; это стало результатом провокаторской деятельности знаменитого Евно Азефа. При аресте у троих террористов были найдены бомбы. Под суд были отданы девять человек, смертные приговоры были вынесены семерым. Петербургскому военно-окружному суду много времени на разбирательство не потребовалось.

И вот – Лисий Нос. Начальник Петербургского охранного отделения Александр Васильевич Герасимов вспоминал: «Потом мне говорил прокурор, официально по своей должности присутствовавший на казни террористов: „Как эти люди умирали… Ни вздоха, ни сожаления, никаких просьб, никаких признаков слабости… С улыбкой на устах они шли на казнь. Это были настоящие герои…“»

Эта казнь получила в обществе огромный резонанс; популярнейший тогда писатель Леонид Андреев написал вслед экзекуции прогремевший на всю Россию «Рассказ о семи повешенных». Всеволод Лебединцев, руководитель отряда, выведен в нем под именем Вернера; прототипом Муси стала Лидия Стуре, прототипом Тани Ковальчук – Елизавета Лебедева…

Кажется, это была последняя столь знаменитая публичная казнь в дореволюционной истории Петербурга, но экзекуции в Лисьем Носу продолжались и позже. Неслучайно столичный библиограф и писатель Сергей Рудольфович Минцлов отмечал в своем дневнике в начале января 1909 года: «Прежде, помню, когда должны были казнить убийцу начальника главного тюремного управления, я чувствовал себя неладно и даже плохо спал в ту ночь, все представляя себе рассвет и гнусную процедуру приготовления здорового человека к смерти.

Теперь читаешь и слышишь о ежедневных казнях десятков людей и обращаешь на них столько же внимания, как на брошенный газетный лист».

В том 1909 году число казненных в России было еще очень велико, 543 человека, но уже со второй половины 1910 года динамика пошла на спад, хотя никогда и не вернулась к показателям достолыпинских времен. В 1910 году в Российской империи казнили 129 человек, годом позже – 58, в 1912 году – 108, в 1913-м – 25. Частью этой статистики стал, например, эсер Александр Алексеевич Петров-Воскресенский, в декабре 1909 года взорвавший начальника Петербургского охранного отделения полковника Сергея Георгиевича Карпова: он был повешен в ночь на 12 января 1910 года; по сообщению газеты «Утро России», «в сопровождении воинского отряда Петров был отправлен на Лисий Нос, где приговор и был приведен в исполнение».

А Сергей Юльевич Витте так подытожил эту страницу российской жизни: «Я уверен, что история заклеймит правление Императора Николая при Столыпине за то, что это правительство до сих пор применяет военные суды, казнит без разбора и взрослых и несовершеннолетних, мужчин и женщин по политическим преступлениям».

Не знал он, впрочем, какие еще времена и какие казни России предстоят.

Глава 20

«Контр-революционные агитаторы, германские шпионы и шпионы всех других, нападающих на революционную Россию правительств подлежат расстрелу». Красный террор, списки заложников и казненных. «Расстреляно всего 512 контрреволюционеров и белогвардейцев, из них 10 правых с.-р.». Ковалевский лес.


О красном терроре мы уже слышали от Зинаиды Коноплянниковой, но по-настоящему он развернулся после революций 1917 года. Правда, первая из них – Февральская – принесла вначале повсеместную отмену смертной казни: соответствующее постановление Временного правительства было опубликовано 12 марта 1917 года. Однако спустя четыре месяца высшую меру наказания частично восстановили – за тяжкие воинские преступления.

На первых порах и большевики выступали против смертных приговоров. 28 октября второй Всероссийский съезд Советов принял вполне однозначный декрет: «Восстановленная Керенским смертная казнь на фронте отменяется. На фронте восстановляется полная свобода агитации. Все солдаты и офицеры – революционеры, находящиеся под арестом по так называемым „политическим преступлениям“, освобождаются немедленно».

«Революция роз» длилась, однако, недолго. Одним из предвестников перелома в настроениях стало печально знаменитое убийство в ночь с 6 на 7 января 1918 года бывших министров Временного правительства Федора Федоровича Кокошина и Андрея Ивановича Шингарева: отряд революционно настроенных матросов беспрепятственно прошел в их палаты в Мариинской больнице и застрелил их. Это была, разумеется, не казнь, а самосуд, однако настроения пролетариата отразились в происшествии весьма ярко.

Учрежденные в декабре 1917 года революционные трибуналы и Всероссийская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией, саботажем и спекуляцией (ВЧК) смертью подследственным поначалу не грозили, но уже в начале 1918 года мягкотелый либерализм был отброшен в сторону. Заместитель председателя ВЧК Яков Петерс позже разъяснял: «Вопрос о смертной казни с самого начала нашей деятельности поднимался в нашей среде, и в течение нескольких месяцев после долгого обсуждения этого вопроса смертную казнь мы отклоняли как средство борьбы с врагами. Но бандитизм развивался с ужасающей быстротой и принимал слишком угрожающие размеры. К тому же, как мы убедились, около 70 % наиболее серьезных нападений и грабежей совершались интеллигентными лицами, в большинстве бывшими офицерами. Эти обстоятельства заставили нас в конце концов решить, что применение смертной казни неизбежно».

Не только бандитизм, конечно, подтолкнул новую власть к жестким мерам, но и ситуация политическая. Принятый 21 февраля и опубликованный днем позже ленинский декрет «Социалистическое отечество в опасности!» оповестил страну, что отныне «неприятельские агенты, спекулянты, громилы, хулиганы, контрреволюционные агитаторы, германские шпионы расстреливаются на месте преступления».

22 февраля «Правда» оповестила читателей уже и о том, что революционный Петроград переводится на осадное положение, а наведением порядка будет заниматься в нем чрезвычайный штаб Петроградского военного округа. Было опубликовано заявление чрезвычайного штаба, в котором подтверждался новый курс на предельно жесткие меры:

«Занимающиеся воровством, грабежом, нападениями, разгромами, экспроприациями и т. п. уголовными деяниями, застигнутые на месте преступления, будут беспощадно расстреливаться отрядами революционной армии»; «Контр-революционные агитаторы, германские шпионы и шпионы всех других, нападающих на революционную Россию правительств подлежат расстрелу».

Тех, кому и этого документа было мало, чтобы поверить в решительный перелом настроений новой власти, окончательно убедить могло заявление ВЧК, сделанное в тот же день, 22 февраля, и опубликованное газетами на сутки позже: «Все неприятельские агенты и шпионы, контр-революционные агитаторы, спекулянты, организаторы восстаний и участники в подготовке восстания для свержения Советской власти <…> будут беспощадно расстреливаться отрядами Комиссии на месте преступления».

Надо сказать, на улицах Петрограда постреливали и без грозных заявлений. Город был полон оружия, «революционное правосудие» оборачивалось трагически не только для Кокошкина с Шингаревым: слишком многие граждане, находившиеся (или считавшие себя) «при исполнении», брали на себя полномочия судить и миловать. Эти воспользоваться новыми открывшимися возможностями поспешили сразу. В «Правде» от 24 февраля 1918 года сообщается примечательная история: «В час ночи на 23-е февраля, случайно проезжая по Суворовскому пр., один из комиссаров штаба при Смольном Институте заметил около часового магазина оцепление, выставленное одним из отрядов социалистической армии.

В густом морозном тумане маячила толпа, состоящая из солдат и штатских. Из расспросов комиссару удалось выяснить, что обнаружен налет громил на часовой магазин и в помещении застигнуты на месте преступления 6 грабителей, вытаскивающих из хранилищ золото, серебро и другие драгоценные вещи. Пойманные на месте преступления вызвали взрыв возмущения в толпе. Негодующие солдаты без колебаний расстреляли их, видя в их поступке пособничество и поддержку контрреволюции».

Расстрел шестерых преступников прямо на Суворовском проспекте, при общем одобрении публики… Не казнь, разумеется, опять же самосуд, но в целом эпизод характерный. С ним перекликаются строки одного из ранних петроградских рассказов Исаака Бабеля, где речь идет о посещении мертвецкой: «Я хожу и читаю о расстрелах, о том, как город наш провел еще одну свою ночь. Я иду туда, где каждое утро подводят итоги.

В часовне, что при мертвецкой, идет панихида.

Отпевают солдата.

Вокруг три родственника. Мастеровые, одна женщина. Мелкие лица.

Батюшка молится худо, без благолепия и скорби. Родственники чувствуют это. Они смотрят на священника тупо, выпучив глаза.

Я заговариваю со сторожем.

– Этого хоть похоронят, – говорит он. – А то вон у нас лежат штук тридцать, по три недели лежат, каждый день сваливают.

Каждый день привозят в мертвецкую тела расстрелянных и убитых. Привозят на дровнях, сваливают у ворот и уезжают.

Раньше опрашивали – кто убит, когда, кем. Теперь бросили. Пишут на листочке: „неизвестного звания мужчина“ и относят в морг.

Привозят красноармейцы, милиционеры, всякие люди».

Первая после революции казнь состоялась 26 февраля 1918 года: по специальному постановлению коллегии ВЧК были расстреляны известный авантюрист самозваный князь Эболи де Триколи (он же Найди, Маковский, Далматов) и его сообщница Бритт (она же Брикки, Бритти), сами представлявшиеся работниками ВЧК. В той же «Правде» от 27 февраля поместили краткое, с несколькими опечатками, сообщение: «От Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контр-революцией, саботажем и спекуляцией.

По постановлению комиссии, известные грабители кн. Эболи (Триколи) и Франциска Антоновна Брикки расстреляны комиссией за организацию целого ряда грабежей и участия в вооруженном сопротивлении отряду комиссии».

Обстоятельства проведения этого расстрела неизвестны, однако можно предположить, что произведен он был в помещениях ВЧК на Гороховой улице, 2. После этого тела были обычным порядком препровождены в городскую мертвецкую, так что во время визита туда Исаака Бабеля находились там:

«На одном из тел лежит записка:

– Князь Константин Эболи де Триколи.

Сторож отдергивает простыню. Я вижу стройное сухощавое тело, маленькое, оскаленное, дерзкое, ужасное лицо. На князе английский костюм, лаковые ботинки с верхом из черной замши. Он единственный аристократ в молчаливых стенах.

На другом столе я нахожу его подругу-дворянку, Франциску Бритти. Она после расстрела прожила еще в больнице два часа. Стройное багровое ее тело забинтовано. Она так же тонка и высока, как князь. Рот ее раскрыт. Голова приподнята – в яростном быстром стремлении. Длинные белые зубы хищно сверкают. Мертвая – она хранит печать красоты и дерзости. Она рыдает, она презрительно хохочет над убийцами».

Про первых казненных при советской власти мы знаем; известно и кто последовал за авантюристами Триколи и Бритт: в тот же день по постановлению коллегии ВЧК были расстреляны четверо матросов-налетчиков и один уличенный в шпионаже в пользу Германии. Через день, 28 февраля, казнили еще двух налетчиков, ограбивших посетителей гостиницы «Медведь» под видом сотрудников ВЧК. Из официального сообщения, опубликованного в той же «Правде», мы знаем, что некоторые основания считать себя причастными к всесильной организации у налетчиков и в самом деле были.

«От Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контр-революцией, саботажем и спекуляцией.

В ночь с 23-го на 24-е февраля н. ст. в гостиницу „Медведь“ явилась группа вооруженных людей, назвавших отрядом Всероссийской Чрезвычайной Комиссии.

Во главе группы были В.А. Смирнов и казак Илларион Владимирович Заноза (он же гайдамак Сторогов), назвавшие себя Комиссарами Чрезвычайной Комиссии. Смирнов предъявил фальшивый ордер на право обыска. Забрав у посетителей 40 000 рублей, грабители удалились. Раньше Смирнов и Заноза сообщали Комиссии ценные сведения о контр-революционном заговоре. Возможность и повод бывать в Комиссии они использовали для того чтобы добыть фальшивый ордер на право обыска. Участие Смирнова и Занозы в налете на „Медведь“ было установлено совершенно неопровержимыми данными. Доказано также участие Смирнова в ряде других налетов и грабежей. Занозу и Смирнова удалось задержать. При обыске у последнего найдено 69 000 рублей. По постановлению Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контр-революцией, погромами, саботажем и спекуляцией Смирнов и Заноза 28 февраля 1918 г. расстреляны».

Девять казненных за три первых дня – темп взят был со старта высокий. Дальше, впрочем, интенсивность расстрелов снизилась: из официальных публикаций известно, что в целом за петроградский период деятельности ВЧК – то есть до середины марта 1918 года – в городе были казнены шестнадцать человек.

Параллельно, правда, продолжались расстрелы по решению других органов власти – фактически самосуды, ведь эти органы не были уполномочены выносить смертные приговоры, о чем им в суровой форме напоминала сама ВЧК. Тем не менее за один только конец февраля 1918 года в Петрограде расстреляли около двух десятков человек, осужденных на смерть незаконно. Один из таких случаев нашумел особо: следственная комиссия Совета рабочих и солдатских депутатов Петроградской стороны приговорила к расстрелу торговца мануфактурным товаром Марка Моисеевича Аптера. Арестован 23 февраля, больше недели содержался под стражей, предлагал за свое освобождение взятку в размере 25 тысяч рублей, за что в конечном итоге и был отправлен на казнь. Случилось это в ночь на 5 марта 1918 года. О том, какой была самовольная экзекуция над спекулянтом, свидетельствуют документы: на теле были обнаружены «резаные раны: одна в живот в область паха с выпадением кишок, а другая в правую руку, остальные огнестрельные: две в спину, в правую сторону, в лопатку и ниже, и одна в затылок с направлением сверху вниз».

Поначалу рабочие Петроградской стороны гордились своей расправой над торговцем и даже объявили о ней через прессу, но скоро по факту произошедшего было начато расследование, а в газете «Правда» 12 марта 1918 года появилось заявление наркома юстиции Исаака Захаровича Штейнберга о том, что «расстрел гражданина Аптера является простым убийством», а виновники его будут привлечены к уголовной ответственности. Эсеровская газета «Дело народа», выходившая тогда в Петрограде вполне легально, сообщала большее: «Следственная комиссия намерена разделить привлекаемых на несколько категорий по характеру их преступления. К первой категории будут, по всей вероятности, отнесены, так сказать, идейные вдохновители убийства, за ними следуют особо ответственные лица, явившиеся инициаторами убийства; к третьей категории будут отнесены шесть воздержавшихся во время голосования, обвиняемые в сокрытии преступления; наконец, последнюю категорию составят физические убийцы».

Серьезные намерения, однако реальных юридических действий за ними не последовало: над молодой советской республикой сгущались тучи, проверенные товарищи нужны были в бою, а не в тюрьмах. В конечном итоге дело спустили на тормозах, а организаторы и участники расправы отправились на фронт, чтобы кровью смыть вину перед партией и народом.

Остался без должного расследования и еще один нашумевший самосуд, осуществленный в Петрограде 2 марта 1918 года. О нем в «Правде» также печатались официальные заявления. Такое, например, в номере от 8 марта 1918 года, за подписью управляющего делами Совнаркома Владимира Дмитриевича Бонч-Бруевича: «Управление Делами Совета Народных Комиссаров сим удостоверяет, что ни одно из правительственных учреждений, находящихся в Смольном, не давало никаких указаний или распоряжений о расстреле семи человек, происшедшем на днях около Александро-Невской лавры». И еще заявление, от имени председателя Петроградского совета Григория Зиновьева: «Ни одно из учреждений Петроградского Совета не давало никаких указаний или распоряжений о расстреле семи лиц».

Зиновьев же заявил, что президиум Петросовета «поручил Следственной Комиссии при Петроградском Совете немедленно расследовать это кошмарное дело и привлечь виновных к самой суровой ответственности».

Все это – о расстреле трех братьев Генглез и арестованных вместе с ними студентов Благовещенского, Ильина и Штробиндера. Почему в заявлениях говорится о семерых, не совсем понятно: прочие документы упоминают о шести жертвах. Все были задержаны 1 марта 1918 года во время вечеринки, устроенной по случаю предстоящего отъезда братьев во Францию, где те собирались поступить на воинскую службу. Задержание производил отряд красногвардейцев под командованием матроса-большевика Василия Панюшкина. Дальнейшую историю описывал в одном из эмигрантских изданий бывший адвокат Вячеслав Николаевич Новиков: «На следующий день по настоянию матроса Панюшкина, с разрешения Ленина братья Генглез и их товарищи были выданы отряду матроса Черкашина, который на грузовике отвез шестерых молодых людей в Александро-Невскую часть, где около хлебных амбаров братья Генглез и их три товарища были расстреляны».

Разрешения Ленина, судя по всему, не было: имел место очередной революционный самосуд. Назначенное властями разбирательство некоторое время освещалось в прессе; газета «Дело народа» писала: «Следственная комиссия при революционном трибунале, ведущая расследование о расстреле шести студентов, 24 марта в полном составе выезжала к амбарам Александро-Невской лавры, где были расстреляны студенты. Комиссией были сделаны фотографические снимки места казни и прилегающих участков». Она же опубликовала объявление следственной комиссии при Петроградском совете с просьбой «всех лиц, бывших случайно у амбаров Александро-Невской лавры вечером 2-го марта и могущих дать какие-либо сведения о расстреле шести студентов, явиться в помещение комиссии».

Впрочем, результатов следствие не дало. По той же причине, видимо, что и широко анонсированное расследование убийства Аптера.

Уже много позже Александр Солженицын поместил фотографию своего тезки Александра Шробиндера в знаменитой книге «Архипелаг ГУЛАГ» в скорбном синодике людей, уничтоженных советской властью. И все-таки это была не казнь – самосуд в самом неприглядном его виде.

Тем временем февральские дни обозначили новое направление в работе советской власти, и это был шаг к переходу от единичных казней к массовым: началась валовая постановка на учет буржуазии и прочих социально чуждых элементов. По сути, создавались первые списки заложников, и этому процессу уделялось большое внимание. Об этом неоднократно напоминала «Правда» (например, в номере от 27 февраля): «Всем домовым комитетам вменяется в обязанность представить в свои районные советы рабочих и солдатских депутатов военнопленных, гражданских пленных и заложников мужчин, проживающих в их домах». Отдельное внимание уделялось регистрации бывших офицеров царской армии, в том числе и под предлогом того, что «для успешного отражения врага нужно немедленно сформировать рабочих и дать им минимум тех знаний, которые им нужны для успешной обороны», и кому, мол, этим заняться, как не кадровым военнослужащим? В городе тогда оставалось свыше 17 тысяч бывших офицеров царской армии, каждый из них сам решал для себя, с кем он, а власть не желала оставить этот процесс и этих людей без присмотра.

Постепенно обстановка накалялась – как в самом Петрограде, так и вокруг него, где вокруг республики сформировалось кольцо внешних врагов. Переезд столицы в Москву тоже был неслучаен: Петроград фактически оказался на передовой. После отъезда правительства расстрельные полномочия перешли к Комитету по охране Петрограда, и он ими пользовался. Об одном из его вердиктов извещалось в официальном сообщении за подписью главы комитета Петра Эдуардовича Роцкана (расстрелян в 1937 г. как враг народа): «Пойманные на грабежах Андрей Николаевич Садиков, Андрей Бенис, он же Стефан Яковлевич Панговский, по кличке Большой, и Иосиф Игнатьевич Залевский, по кличке Черный Орлик, 23 марта 1918 года, по постановлению комитета охраны, расстреляны».

Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 | Следующая

Правообладателям!

Представленный фрагмент произведения размещен по согласованию с распространителем легального контента ООО "ЛитРес" (не более 20% исходного текста). Если вы считаете, что размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


  • 0 Оценок: 0
Популярные книги за неделю

Рекомендации